Триумфально отыграв «Русский прорыв» в Москве в конце мая 1994 года и попав в телевизор, Егор Летов и его товарищи отправились в Санкт-Петербург. Тут-то их альянс и рассыпался.

Что случилось, понятно не до конца. Роман Неумоев то ли разозлился, что по телевизору показали только «Гражданскую оборону», то ли захотел больше денег. Так или иначе, в Петербурге вместо того, чтобы выйти на сцену, он отправился с друзьями на концерт великого британского гитариста Джона Маклафлина. В «Инструкции по выживанию» пришлось петь басисту Аркадию Кузнецову. «Слезы текли ручьями у него по лицу, – вспоминал Константин Мишин. – После он выпил еще водки и в „Гражданской обороне“ в некоторых песнях играл уже лежа, потому что не мог стоять на ногах. По окончании последней песни „Обороны“ он разъебал на сцене свой супердорогой бас Ibanez, купленный неделю назад на гонорары за весенние концерты, прыгнул со сцены в толпу панков брататься с фанатами „ГО“, после чего заявил, что тоже покидает „Русский прорыв“».

Бренд использовали еще пару раз, при этом на афишах декабрьских концертов в Новосибирске соседствовали заголовки «Русский прорыв» и «Вечер параноидального концептуализма». После этого ушел и Манагер. «Возник небольшой раздрай в наших рядах, – рассказывал Судаков. – Он не совсем был связан с политикой как таковой, но акция тормознулась, тем не менее. <…> Вот такое странное ощущение возникло, как будто что-то схлынуло и исчезло. И „Русский прорыв“ вдруг остановился. Все помнят, что было в России в 1994 году. Музыка масс на улицы не выплеснулась. Никаких волнений, восстаний, противодействий и широких выступлений народа не случилось. Даже наоборот… Наметился какой-то спад настроений, подавленность, подчиненность режиму (в том смысле, что локальное недоброжелательство и недовольство останется, но мир в России не переменится). Я считаю, что это произвело и на Егора очень удручающее впечатление».

* * *

Тем временем Национал-большевистская партия обретала очертания реальной политической организации. Среди прочего, это означало конкретную работу: создание ячеек, планирование акций, заключение альянсов, привлечение сторонников по всей стране. В Омске, по замыслу Лимонова, заниматься этим должен был Летов – как-никак он получил партбилет под номером 4. Ему регулярно присылали пачками новые выпуски «Лимонки», а он просто складывал их под диван. Лимонова это взбесило настолько сильно, что он вспоминал об этом даже в некрологе былому соратнику: «Я был artist не менее значительный, чем Егор Летов. И меня злило, что Егор не отдает столько времени нашим детищам, газете и Партии, сколько отдаю я».

«Летов себя видел политическим поэтом – может быть, да, но политиком – нет, – объясняет Алексей Цветков, который в те годы был редактором „Лимонки“ и тоже имел все основания злиться на лидера „Обороны“. – Он просто не понимал, при чем он тут, почему он должен заниматься распространением газеты. У него группа, его дело – сочинять песни, давать концерты».

Публичный разлад у Летова с НБП случился зимой 1996 года. Надвигались первые в постсоветскую эпоху президентские выборы. Рейтинг Бориса Ельцина был крайне низким: экономическая ситуация в стране толком так и не улучшалась, к тому же больше года тянулась кровавая война в Чечне (официально – «операция по восстановлению конституционного порядка»). Президент начал ее, рассчитывая на быструю победу над сепаратистами, но российская армия и власти оказались совершенно не готовы ни к масштабам сопротивления, ни к боям с хорошо обученными чеченскими отрядами в городах и горах, ни к терактам. В разгар боевых действий каждый месяц гибли несколько сотен российских солдат и несколько тысяч мирных жителей Чечни. На парламентских выборах в декабре 1995-го уверенно победили коммунисты, и многие наблюдатели прочили их лидеру Геннадию Зюганову президентское кресло – возвращение левых к власти после нескольких кризисных лет уже стало типичным сценарием для бывших соцстран. Когда в начале февраля Ельцин после долгих сомнений объявил, что будет баллотироваться на второй срок, это не выглядело однозначно разумным решением.

В этих обстоятельствах Лимонов с Дугиным отправились в Петербург на заседание Координационного совета радикальных националистических партий, который должен был принять решение о стратегии на президентских выборах. И неожиданно подписались под резолюцией, поддержавшей кандидатуру Ельцина. В письме к президенту, составленном участниками совета, сообщалось, что он на «верном пути», и теперь, когда из-за той же Чечни от Ельцина отворачиваются либерально настроенные граждане, его новой электоральной базой могут стать «национально настроенные силы».

Сооснователи НБП много лет спустя объясняли это парадоксальное решение по-разному. Склонный к конспирологии Дугин говорил, что весь съезд был провокацией проельцинских сил: якобы они рассчитывали на то, что фрики-нацисты поддержат Зюганова, и это можно будет использовать для черного пиара. Лимонов признавал, что решение было попросту «глупым», а логика его была в том, что «если к власти придет Зюганов, нам, „правым“, власти никогда не видать». Так или иначе, узнав о таком финте, Летов рассвирепел. От имени «Русского прорыва» он подписал заявление в поддержку Зюганова и дал решительное интервью «Советской России», в котором сообщил, что выходит из НБП, не считает Лимонова с его «курьезным эпатажем» серьезным политиком, и вообще: «Красное знамя надо у Лимонова отобрать».

После этого интервью в Омск позвонил корреспондент «Лимонки», и Летов продолжил громить лидера НБП уже в его собственной партийной газете, обозвав Лимонова рыночником и добавив, что его издание никто не читает. К тому времени НБП уже отозвала подпись под решением Координационного совета и заявила, что поддержит на выборах Юрия Власова – великого советского штангиста, который занимался политикой под народно-патриотическими лозунгами. Летова это не убедило: он резонно заметил, что Власов просто отберет голоса у кандидата от КПРФ.

Из партии он формально так и не вышел и партбилет не сдал. За Зюганова Летов в итоге выступил лишь на словах – в поддержку коммунистического кандидата был организован очередной «Русский прорыв», проехавшийся по двум столицам, а также Твери и Саратову, но «Оборона» в нем не участвовала. Впрочем, и слова – это уже было немало: как отмечает Алексей Цветков, «на тех выборах всего две известные группы поддержали Зюганова – „Гражданская оборона“ и „Ласковый май“».

Почти все остальные – и эстрадники, и рокеры – колесили по городам России, участвуя в грандиозных бесплатных концертах в поддержку Бориса Ельцина. Опасаясь коммунистического реванша и передела собственности, крупнейшие бизнесмены страны влили огромные деньги в его кампанию, так что можно было и поддержать демократию, и хорошо заработать. В этих фестивалях поучаствовал и Гребенщиков (правда, всего однажды, и говорил потом, что сделал это только «по личной просьбе Стаса Намина и Сережи Соловьева»), и Константин Кинчев, который еще недавно отказывался от медали «Защитнику свободной России» в знак протеста против войны в Чечне, и много кто еще. Летали рок-группы все вместе на одном самолете, где были организованы казино, курительная и коньячная. Играли на фоне огромного плаката «Голосуй, или проиграешь» – формально кампания была направлена не на поддержку Ельцина, а на то, чтобы привести на участки молодежь. Замыкали концерты «Наутилус» и «Алиса».

«Ни одному музыканту, ни одному человеку в зале и ни одному устроителю не было важно, за кого вообще голосовать, потому что устроители делали все ради денег, музыканты – отчасти ради денег, отчасти – ради удовольствия играть музыку, – вспоминал БГ через некоторое время о концерте в Тольятти, где он спел „Дубровского“. – В России, как и было – всем всегда все равно. И это, с моей точки зрения, очень позитивно».

Ельцин выиграл у Зюганова во втором туре ценой собственного здоровья – незадолго до дня голосования президента свалил инфаркт. Споры о том, насколько честными были результаты выборов, ведутся до сих пор. Ясно, что с точки зрения представленности в СМИ никакого паритета между кандидатами не было и в помине – подавляющее большинство журналистов считало, что, вернувшись к власти, Зюганов расправится со свободой слова, и открыто поддерживали Ельцина. Кажется, именно тогда в Кремле поняли: при наличии должного медиаресурса можно навязать стране любого кандидата.

«Я тоже проиграл, – горестно говорил Летов, подводя итоги выборов. – Шел по улице и ничего не боялся. Плечами толкал [людей]. Стыдно мне было за всех этих встречных, позорно». «Он тогда искренне надеялся: а вдруг получится действительно власть поменять? – вспоминает Алексей Коблов. – На коммунистов, на кого угодно. И когда выяснилось, что это невозможно, что существующая власть готова подтасовывать результаты и заниматься какими-то закулисными делами, он был сильно разочарован. И в ситуации, и в оппозиции».

В общем-то, ему было не привыкать. Еще в 1987 году, гоняя чаи с тюменщиками, Летов однозначно говорил, что «сокрушить власть нельзя» и «игра заранее проиграна». В середине 1990-х, после того, как «Русский прорыв» распался, а все кампании потерпели поражение, градус его риторики не изменился, но в нее вернулся пафос обреченности. «Это из области выживания, из области ритуала, когда ты уже знаешь, что проиграл полностью, но при этом ведешь себя так, будто ты победитель, – говорил он в 1996-м в Караганде. – То есть это сопротивление. Но надо сказать, что сопротивление безнадежное. Я не верю, что мы победим».

Так Егор Летов стал отходить от политической борьбы в ее повседневно-новостном измерении. То есть все, в общем-то, продолжалось: и радикальные высказывания в интервью, и сотрудничество с оппозиционными политиками (несколько лет концерты в Москве «Обороне» делал молодой коммунист Сергей Удальцов[10]), и даже участие в митингах и кампаниях (в 1999 году группа выступила в столице в поддержку анпиловского «Сталинского блока – за СССР», после этого на думских выборах партия набрала 0,62 %), – но как-то более, что ли, дежурно. Нацбольские флаги на концертах «Обороны» постепенно стали привычным элементом пейзажа, тем более, что развевались они теперь в зале, а не на сцене. К тому же в 1997 году в группе появилась новая басистка – Наталья Чумакова, которая стала Летову женой. Его политических увлечений она совершенно не одобряла. «Мы, конечно, с ним препирались страшно на эту тему, – вспоминает Чумакова. – Он говорит: „Мы должны пойти на демонстрацию седьмого ноября“. Я отвечаю: „Ну, флаг в руки, – буквально, – а я пас“. Егор чего-то рычал, пыхтел, а в результате и сам не пошел».

1 мая 1998 года «Оборона» играла в Москве. «Пришел к нам Лимонов, сначала в гостиницу, потом на концерт, – вспоминает Чумакова. – Все это произвело довольно жалкое впечатление. То есть Лимонов чего-то хотел от Егора, а Егор уже никакого сотрудничества явно не хотел и от него отбоярился. Ну да, Лимонов вышел на сцену, какие-то речи говорил. Но все это уже не пахло никакой революцией, а было как-то тупо». Сам писатель, правда, запомнил ту встречу иначе: по его словам, «два года воздержания [Летова] от нацбольского движения давали себя знать», и Егор был рад видеть соратников. На концерте лидер НБП не только поздравил собравшихся с Первомаем, но и вместе с товарищами по партии охранял группу, вышвыривая обратно в зал фанатов, которые пытались прорваться на сцену: «Панки орали, девушки визжали, все получали удовольствие, – писал об этом Лимонов. – Некоторые человеческие ядра, которыми мы швырялись, я видел, наносили увечья толпе, кое-кто приземлялся на пол с ущербом для себя, но это и был высший кайф, для которого панки-камикадзе посещали концерты. Людям, воспитанным в залах консерваторий, этого грубого удовольствия не понять». В какой-то момент им пришлось не только кидать людей в зал, но и вытаскивать оттуда человека – а именно лидера «Гражданской обороны», который сиганул в толпу и не без труда вылез обратно: очевидцы вспоминали, что его «руки и бока представляли собой сплошной иссиня-фиолетовый синяк».

Бурный политический период Летова, с одной стороны, оставил след в истории российского активизма. Это трудно подтвердить, но у меня есть подозрение, что последующая судьба НБП – а в 2000-х годах они оставались почти единственными, кто поддерживал энергию в уличных протестах, и значительную часть политзеков долгое время составляли именно нацболы – не в последнюю очередь связана с тем, что людей в ряды партии привлекла именно «Гражданская оборона». «Присутствие Летова в НБП, конечно, всколыхнуло к ней большой интерес, – говорит Максим Семеляк. – Я не думаю, что без этого кто-то всерьез бы воспринимал Дугина и так далее. Это закончилось бы демонстрациями с криками: „Рубль – да, доллар – нет“. Летов вывел все на новый уровень». «Благодаря тому, что Летов с 1993-го по 1996 годы в этом движении активно присутствовал, туда подтянулось огромное количество радикальной молодежи – причем без определенной идеологической окраски, – добавляет Алексей Коблов. – Просто такие бойцы, по большей части умненькие ребята, которые хотели как-то поменять реальность или хотя бы встать в позицию „а нам не нравится“».

Это коснулось не одного поколения. «Без преувеличения, практически все молодые левые активисты, пришедшие в политику после 1993 года, сформировались под сильнейшим влиянием летовского творчества», – рассказывал Сергей Удальцов. Василий Кузьмин, участник действовавшего уже в 2000-х «Авангарда красной молодежи» (его главой как раз и был Удальцов), озаглавил свои мемуары «Комсомол имени Летова». «Присутствие Летова в жизни активистов было колоссальным. Под его музыку спорили, придумывали акции, рисовали плакаты и просто общались и пили пиво. У каждого второго была футболка, бандана или нашивка „Обороны“. Мы говорили цитатами из его песен и пытались писать свои, подражая, – писал Кузьмин. – Даже в личной и интимной сфере не обходилось без Егора. Один [активист] в рамках специального проекта однажды попытался растянуть половой акт на все протяжение песни „Русское поле экспериментов“, однако не сдержался, кончив на фразе „подманил ее пряником“». С соратником Кузьмина по АКМ я учился в университете: он несколько лет делал сайт, куда собирал записи абсолютно всех концертов «Обороны», а теперь работает в интеллектуальном издательстве «Гилея» и переводит на русский теоретиков французского ситуационизма.

А с другой стороны, от политического периода Летова сохранилось множество баек. В конце концов в строчке Черного Лукича «Будет весело и страшно» важно и первое наречие. «При Ельцине было все-таки веселее воевать, – прозорливо говорил Кузьма Рябинов уже в 2000 году. – Сегодня все несколько сложнее». В российской политике 1990-х вообще присутствовало много потешного, и уж совсем смешно бывало, когда ей начинала заниматься компания Летова, Лимонова и Дугина. Собранные вместе истории их похождений читаются практически как сборник анекдотов, причем в комичных положениях оказываются как раз самые зловещие персонажи.

Однажды Летов, Волкова и Дугин приехали в гости к Сергею Курехину. Выпили. Проснувшись с тяжелого похмелья, философ поинтересовался, где находится Омск, а когда узнал, что недалеко от Казахстана, страшно забеспокоился. Его объяснение Летов пересказывал так: «„Казахстан рядом у вас? А что если казахи ветер отравили? Они же могут ветер отравить! Ну-ка, срочно форточку закрой: ветер отравленный!“ Причем на полном серьезе, испугался страшно, начал по комнате ходить. „Казахи, блин, ветер отравили – как же я пойду? Так оно и есть, точно. Я знаю, у них есть камышовые люди. У них есть озеро Балхаш, и там в больших количествах растет тростник, камыш. В нем живут тростниковые, камышовые люди, которые никогда не высовываются, только через трубочку дышат“. Потом еще подумал, подумал и говорит: „А посередине Балхаша есть огромный остров, где живет гигантский, исполинский кот, которому все они поклоняются. <…> Они же нашествие могут устроить! Это ведь все – нам тогда конец! Если камышовые люди вылезут и на нас полезут со своим котом!“» Дело, напомню, происходило не в Омске, а в Петербурге. Испугавшись, Дугин залез под одеяло и отказывался идти на встречу с избирателями.

У Сергея Летова как-то был концерт в синагоге, причем оплатили его продуктами – музыкант набил свой рюкзак мацой и отправился встречаться с братом. «Игорь говорит: „Сейчас должен Баркашов прийти“. Я говорю: „Вот как? У меня как раз есть маца“. Потом кто-то из друзей Игоря принес китайской свиной тушенки. Так что мы ели такую странную комбинацию. С водкой».

В самом конце декабря 1993 года участники «Русского прорыва» сидели в аэропорту «Домодедово», ожидая, пока рассеется густой туман, и они смогут улететь домой. Там же оказался их иркутский приятель Игорь Степанов. В какой-то момент деньги на еду и выпивку закончились. Летов, «сраженный последней бутылкой бренди», спал. Степанов нашел в зале ожидания каких-то панков и предложил им сфотографироваться с почивающим кумиром в обмен на покупку провианта. Застолье продолжилось.

В ноябре 1994-го в московском ДК «40 лет Октября» состоялась серия концертов «Обороны», которую замыкал акустический сольник Летова. На билетах в духе эпохи значился спонсор: «Шампанское „В. И. Ленин“ от фирмы „Глория“». Охраняли сцену люди откровенно криминального вида, в перерывах между песнями Летов то и дело просил не бить зрителей слишком сильно, охрана реагировала на эти увещевания неохотно. Особенно невзлюбил охранников новый музыкант «Обороны» Евгений Пьянов по прозвищу Махно (на тех концертах он играл на басу, потом стал постоянным гитаристом группы). Когда в финале своего сольника Летов заиграл «Русское поле экспериментов», Махно прямо на сцене начал махаться с охраной и от одного удара отлетел на несколько метров, свернув микрофонную стойку. «Дошло до того, что [охранник] достал боевой пистолет и попросту хотел его застрелить, – вспоминал потом Летова. – Кончилось тем, что удалось общими усилиями насильно утащить Махно через черный ход, дабы не случилось смертоубийства».

В 1995 году Летов некоторое время жил в Москве. Они много общались с Лимоновым и Дугиным, и те как-то привели его в гости к Баркашову. На стене в квартире висел огромный меч. Первым делом глава РНЕ задал лидеру «Обороны» вопрос: «А чего ты так бедно одет, Егор? Да и постригся бы, вон как Лимонов хотя бы». «Я одеваюсь так, как одеваются мои фанаты. А они люди бедные», – отрезал Летов. Через полчаса в комнату, стесняясь, вошел сын хозяина и попросил поставить автограф на кассете «Обороны». Баркашов был посрамлен.

Александр Дугин собирался на телеэфир и нарядился соответствующим образом: пиджак, галстук и все такое прочее. «Егор, похож я на Зюганова?» – спросил он у Летова. «Похож», – ответил тот. Дугин еще раз посмотрел в зеркало и с досадой сказал: «Тьфу, нет, не похож».

А в 1999 году, общаясь с пензенским изданием «Молодой ленинец», Летов так излагал историю «Лимонки»: «Поначалу все шло нормально. Но потом Лимонова понесло. Давай, говорит, на первой полосе голых баб печатать – тираж вырастет. А когда от него ушла жена, он вообще спятил, заявил, что теперь будем писать только о настоящей мужской дружбе. Даешь гомосексуализм и все такое. Ну, на этом мы расстались. Кстати (тут Егор обернулся к своей подруге), будем в Москве, зайдем к Лимонову на обед. Он сосиски вкусно готовит».

* * *

Смешно, да не очень.

Особенно в России 2020-х, где Баркашов, хоть его организацию и запретили как экстремистскую, набирает в соцсетях добровольцев в частную военную компанию; где одни бывшие нацболы, даром что их партию тоже запретили, вот уже десять лет ездят воевать в Донбасс, а другие сидят в тюрьме; где Дугин дает интервью американскому блогеру Такеру Карлсону как «самый известный политический философ в России» и возглавляет Высшую партийную школу при РГГУ.

Егор Летов не был готов распространять «Лимонку» в родном Омске, но ответственно относился к распространению своих новых идей. Гастролируя в 1990-х по России и сопредельным странам, он практически в каждом городе прилежно давал пресс-конференции и обстоятельно отвечал на вопросы журналистов – как про свои цели и задачи, так и про актуальную общественно-политическую повестку. В этих интервью он наговорил много такого, чем сегодня можно оправдать разнообразные подлые поступки; много глупого, злого и отвратительного; много бесчеловечного и попросту фашистского.

Наверное, что-то из этого было сказано в сердцах, что-то – спьяну, а что-то – в режиме провокации. Наверное, можно вспомнить, что и оригинальный британский панк много заигрывал с фашистской символикой и эстетикой: тут и группа Joy Division (так охранники нацистских концлагерей называли бараки для женщин-заключенных, которых они вовлекали в проституцию), и песня Sex Pistols «Belsen Was a Gas», и повязка со свастикой, которую одно время носила Сьюзи Сью. Наверное, можно привести цитату из эссе Сьюзен Зонтаг: «Бытует мнение, будто национал-социализм выступал только с позиций брутальности и устрашения. Это не так. Фашизм включает и идеалы, которые сегодня выступают под другими знаменами: идеал жизни как искусства, культ красоты, фетишизм мужества, растворение отчуждения в экстатических чувствах коллектива; унижение разума; объединение в единую человеческую семью (при отцовстве вождей). Эти идеалы живы и действенны для многих людей», – несколько пунктов из этого списка не были чужды и Летову. И тем не менее, объяснить все его заявления сугубо эстетикой не выходит. Летов требовал серьезного отношения к себе и своим словам. Было бы странно отказаться от такого отношения именно там, где оно перестает быть удобным.

Главное, что обращает на себя внимание в современной ситуации – это летовский культ войны. Как предельный опыт, в переживании которого человек раскрывает свою подлинность, она и раньше его завораживала, но именно в 1990-х риторика лидера «Обороны» милитаризируется по полной программе. «На протяжении всей истории человечества идет война. Война между силами огненными, творческими, созидательными – силами порядка, скажем так. И между силами хаоса, анархии, разрушения, инерции, смерти, энтропии». «Единственное, что в жизни чего-то стоит – это способность к войне». «Мы жестокая команда. Если надо – мы будем воевать, если надо – мы автоматы в руки возьмем». «[Я бы хотел, ] чтобы люди брали автоматы и стреляли». И так далее.

Здесь, конечно, есть очевидное символическое измерение. В конце концов, сам Летов пояснял: «[То, что] я называю „война“, а на самом деле „жизнь“ – это преодоление инерции бытия». «Важно, что это именно метафора, – говорит Игорь Гулин. – Его восприятие мира – это картина некой постоянной потенциальной войны, потому что этот мир должен быть разрушен во имя чего-то подлинного, высшего. В конечном счете, это, по сути, апокалипсис. Как это проецируется на какие-то реальные конфликты – большой вопрос. Мир Летова – это реальность, где нужен подвиг, но материала и пространства для него нет. Поэтому ты уходишь в себя и делаешь пространством этого подвига свою психику. А любое пространство политического может стать местом подвига, только когда превращается в миф. Я не могу себе представить, как эта поэтика переносима на происходящее сейчас».

«После прихода к власти Брежнева советская цензура оставила войну как единственное пространство, применительно к которому можно говорить об отчаянии, одиночестве, о существовании на грани и так далее, – добавляет филолог Илья Кукулин. – Культом Победы это было заслонено гораздо позже. И Василь Быков, и Высоцкий описывали войну как место существования экзистенциалистского сознания. Но это была конкретная Вторая мировая. А Летов перевернул эту ситуацию. Он переработал советские песни о войне в такую уникальную метафору: всё есть война. Когда он поет „воздушные рабочие войны“ – это относится к сегодняшнему дню, мы и есть воздушные рабочие войны. И я сам это слышал именно так – тут всё про нас, какие, к черту, волки?!»

Поэт Станислав Львовский считает, что Летов по-своему продолжил традиции специфического русского политического – и поэтического – романтизма. «Эта традиция начинается где-то с Гумилева, продолжается в революционной поэзии, потом, конечно, это предвоенные ифлийцы[11] – Кульчицкий, Коган: „И, задохнувшись “Интернационалом”, / Упасть лицом на высохшие травы“. Потом, собственно, поэты-фронтовики, а потом – Высоцкий. Это такая героическая империалистическая поэзия, вся направленная наружу, очень сценичная, – говорит Львовский. – И Летов тоже в этом ряду, но не так, как они все. Потому что эта линия существует, отождествляясь с дискурсом власти. А про Летова так не скажешь – то есть он по-настоящему серьезно относится к советскому героическому, но у него есть какая-то внутренняя дистанция, которая не дает ему с этим советским полностью совпасть. И каждый раз, когда он пытается это сделать, как в песне „Родина“, получается как-то неловко и немножко не то». (Филолог Юрий Доманский, к слову, считает, что припев «Родины» Летов пропевает с «невероятно нехорошей интонацией»: как будто его тошнит этой родиной на асфальт.)

Упомянутое несовпадение можно заметить и в том, как Летов высказывался о современных ему войнах. С одной стороны, он агрессивно поддерживал вторжение российских войск в Чечню (заявлял, что «просто бомбардировал бы» территорию республики, как американцы Дрезден) и действия сербов в бывшей Югославии – и там, и там в больших количествах совершались военные преступления, в том числе признанные судами в России и за ее пределами. С другой, несмотря на все свои декларации, будто он готов отправиться и в Чечню, и в Боснию – причем не чтобы петь, а чтобы стрелять – Летов так никуда и не поехал, объясняя это загадочной формулировкой: «Не пустили».

(И туда, и туда ездил Юрий Шевчук. В Чечне он пел солдатам и после увиденного наотрез отказывался участвовать в ельцинской кампании. В Белграде выступал в дни натовских бомбардировок. И там, и там призывал к миру. К концу 1990-х лидер «ДДТ» был одним из немногих российских рок-музыкантов, к которым Летов относился с уважением, признавая его последовательность и честность; эти чувства были взаимными.)

Апологией войны список, однако, не исчерпывается.

«Чтобы наша свобода не перешла в анархию, нужна жесткая полицейская государственная система. <…> Я считаю, самый идеальный, наверное, вариант – это то, что было, допустим, при Сталине» (Новочеркасск, 1995).

«Единственные, с кем я сейчас буду сотрудничать – с ОМОНом, с РУОПом, с ментами и баркашовцами. Потому что все остальные – говно, если называть своими именами» (Новосибирск, 1997). Разумеется, ни с каким ОМОНом Летов в итоге никогда не сотрудничал, да и с Баркашовым не вышло.

«[Гитлеровской Германии и сталинской России] надо было объединиться и на Запад двигать. Потому что это были две культурные и социальные формации очень правильные. Они друг от друга, на самом деле, мало отличаются, кроме одной частности – это что немцы, стало быть, дураки» (Петербург, 1997).

«Почему-то придуманы Украины какие-то непонятные, России… Страна-то одна, культура одна, и язык один и тот же» (Николаев, 2001).

В ноябре 1998 года застрелили Галину Старовойтову – демократического политика и специалистку по межнациональным отношениям, которая в 1992 году написала законопроект о люстрациях бывших сотрудников советских спецслужб (принят он не был), а после начала войны в Чечне перешла в оппозицию президенту Ельцину. Летов узнал об этом во время пресс-конференции после концерта в Караганде и отреагировал так: «Ой, как это здорово вообще! Давно пора, так сказать».

Там же зашла речь о евреях – в тот момент широко обсуждались высказывания Альберта Макашова, который в октябре 1993-го возглавлял вооруженные отряды сторонников Верховного Совета, штурмовавшие мэрию и «Останкино», а теперь заседал в Госдуме как депутат от КПРФ. На митинге, посвященном годовщине октябрьских событий, Макашов назвал телевидение «сионистским» и заявил, что в случае его смерти «на тот свет заберут десять этих жидов» (Госдума собиралась осудить это выступление, но резолюция не собрала необходимого количества голосов). Летов говорил так: «Когда они лезут в наши дела, когда какой-нибудь Швайцерман или Вайсерман лезет постоянно в суп твой с ложкой, по идее просто возникает… Я очень понимаю генерала Макашова – то, что он сказал в запальчивости. Конечно, дурно сказал, но в принципе, сказал-то, по большому счету, правильно».

И это не просто случайная аберрация – пещерный антисемитизм вылезал в те годы из Летова не единожды. В 1996-м, ругаясь на Лимонова в «Лимонке», он заявил, что Ельцин – «это враг номер один. Он из этого сброда, ж…я, типа Старовойтовой» (многоточие поставил редактор радикальной газеты). Когда его спросили, что он думает о взрыве у московской синагоги, случившемся в мае 1998-го, он ответил, что «это провокация, которая сделана как раз вот, извиняюсь за выражение, евреями ради того, чтобы русских националистов подставить».

Думаю, здесь нужна пауза.

Я не знаю, как со всем этим быть. Я думаю, эти омерзительные высказывания важно услышать, признать их наличие и отвергнуть их смысл. Но что это значит на практике?

«Надо признать, что многие кумиры нашей юности – и Летов, и Курехин, и Тимур Новиков, и где-то, наверное, Балабанов – либо увлеклись в какой-то момент злобными и кровавыми идеями, либо их иронически на себя примеряли, либо как-то играли с ними, либо стояли рядом с людьми, которые такие идеи исповедовали, – говорит Юрий Сапрыкин. – И эту страницу не вычеркнешь и не отмоешь добела. Единственное, что тут можно сказать – не для оправдания, а для понимания – в большинстве случаев это была реакция на абсолютно свинское и пошлое безобразие, которого было полно в жизни 1990-х годов. Если демократия и права человека – это вот эти сытые наглые богачи, которым все позволено, то к черту демократию и права человека. Логика примерно такая».

Понятно, что все это переживается и обдумывается совсем мучительно, потому что переживается и обдумывается сейчас – после 24 февраля, когда ревизия российской культуры кажется особенно необходимой. Даже самые рассудительные люди нет-нет да и норовят свалиться в спекуляции в жанре «а с кем бы он был сегодня». Сергей Гурьев во время нашего разговора выходил на эту тему постоянно – при том, что я об этом не спрашивал. «В лучшем случае он абстрагировался бы, – говорит Гурьев. – Невозможно представить, что Летов кинулся бы в миролюбивый лагерь, который всю жизнь ненавидел. Но в том-то и дело, что представить его абстрагировавшимся от такого процесса тем более невозможно».

«Все это пустое, – считает Максим Семеляк. – Субъектность Летова заключается во множественности. У него в принципе можно найти ответы, которые устроят любого человека». «[Люди] хотят оправдать с помощью ссылки на Егора собственные мысли, – говорит Наталья Чумакова. – „Он бы наверняка был в окопах“. „Он бы вас всех проклял“. Или: „Он бы вообще уехал“, – ну что угодно. Это все в пользу бедных. Во-первых, понятно, что говорить за человека, который не может ответить, глупо. А во-вторых, зная его совершенно парадоксальные финты… Ну кто ожидал, что он создаст „Русский прорыв“? Никто даже думать не мог. Поэтому что бы он мог делать сейчас – это вообще непредставимо».

Говорить о Летове в сослагательном наклонении кажется бессмысленным еще и потому, что он сам всегда был автором действия. В его текстах совершают, а не уповают и не представляют: они изъявительные, повелительные, но точно не условные. Едва ли не единственная его песня с обильным присутствием частицы «бы» – это пародия на Гребенщикова. Там, где даже нагловатый Шнуров пел «мне бы в небо», Летов без всяких оговорок отправлялся прямо в небо по трубе.

Мне кажется важным обозначить здесь еще несколько вещей.

Егор Летов никогда не поддерживал тех, у кого сила и власть. Он всегда оказывался на стороне маргиналов, аутсайдеров, лузеров.

«Гражданская оборона» и сегодня остается группой во всех отношениях независимой. При всех летовских националистических и империалистических высказываниях его так и не смогла присвоить российская власть. Даже самые формально патриотические песни Летова не помещаются в корсет пропаганды.

В конце концов, я сам вырос на песнях и словах Егора Летова. Я лично знаю множество людей, для которых важна музыка и этика «Гражданской обороны» и которые находят в себе силы противостоять окружающему злу, даже когда оно тотально побеждает, – и не знаю почти никого, кого это зло бы захватило. Конечно, это нерепрезентативная выборка. Но как минимум это означает, что в Летове было что-то еще помимо воинствующего великодержавного империализма. И я думаю, что этого чего-то было гораздо больше.

Книга исследователя Фабрицио Фенги про идеологию НБП начинается с такой зарисовки. 31 мая 2015 года. На Триумфальной площади в Москве собираются две группы молодых людей. Одна проводит патриотический митинг в поддержку Донбасса. Другая – поэтические чтения, где звучат стихи с обратным знаком: «Убей меня, ополченец! / Ствол тебе купят менты из бюджетных денег» (автора этого текста Артема Камардина в сентябре 2022 года будут бить и пытать во время задержания, а потом заставят извиняться за стихи на камеру; суд приговорит его к семи годам тюрьмы за «возбуждение ненависти»). Описывая происходящее на Триумфальной, Фенги подчеркивает: участники обоих конкурирующих, идеологически противоположных митингов вышли из одной и той же лимоновской организации.

Предполагаю, что и для тех, и для других что-то значили песни Егора Летова. Он и правда сам был схваткой.

* * *

В XXI веке его с такими заявлениями немедленно попытались бы отменить. Нюанс в том, что его отменили и в 1990-х, когда никто не знал слова «канселинг».

С критики после «Руководства к действию» все только началось. «Почему не вяжут? Почему не прекратят? – спрашивала авторка „Московского комсомольца“, наблюдая за „Русским прорывом в Москве“. – На моих глазах расправился сам с собой лидер „Гражданской обороны“ Егор Летов». Центральной прессе вторил и рок-самиздат: «Безумно жаль, что Летов не скопытился году в 1992-ом, – прямо писал петербургский рок-журнал „Осколки“. – Песни, которыми жили и дышали поклонники Егора (я не имею в виду вечно пьяных недорослей – им-то все равно), все эти песни умерли». Подобных публикаций было много – все тогдашние клише собрал таблоид «Мегаполис-Экспресс», аттестовавший Летова буквально так: «Лидер экстремальной группы „Гражданская оборона“, выступления которой собирают толпы бритоголовых скинхедов».

От Летова отказались в том числе старые знакомые и партнеры. Валерий Мурзин, когда-то первым выпустивший «Оборону» на сцену, побывав на пресс-конференции НБП с участием Летова, пришел к выводу: «Реализация такой программы – это горы трупов и реки крови». Олег Коврига, только-только издавший виниловую пластинку «Все идет по плану», отказался ее распространять, потому что «нацизма в роке быть не может». Оставшийся тираж вывозил со склада Константин Мишин – какое-то время, по его словам, он хранился в трехкомнатной квартире, заставленной консервами, которыми торговал партнер директора «Обороны».

«Работать вместе мы перестали, – вспоминает Сергей Фирсов. – Он метался, а для меня это нонсенс. Или ты против коммунистов, или ты за советскую власть. Или ты рокер-наркоман, или ты православный. Реши для себя, кто ты – мальчик, девочка и так далее – и будь им до конца. А этих метаний я абсолютно не понимаю».

«Летов в конце концов добился своего: он хотел стать изгоем – и благодаря истории с НБП это у него получилось, – говорит Максим Семеляк. – Все-таки „Егор и опизденевшие“, мат, грязный звук – все это было, в общем-то, невинной шалостью. А вот национал-большевизм в 1993 году – это уже серьезно, и досталось Летову порядком. И если в самом начале 1990-х рассуждать о „Гражданской обороне“ в приличной компании было просто дурным тоном, то после „Русского прорыва“ уже зазвучало „фашист“ и прочие слова, которыми здесь так любят бросаться».

Образ экстремиста органично дополняли концерты «Обороны», где творилось примерно то же самое, что и во времена, завершившиеся роспуском группы весной 1990 года – насилие и порча имущества. Воронежский ДК, в котором «Оборона» отыграла в конце ноября 1994 года, посчитал, что залу был нанесен ущерб на два миллиона рублей – в местной газете даже опубликовали призыв скинуться на ремонт. На записи «Русского прорыва в Ленинграде» в какой-то момент слышно, как Летов требует в микрофон: «Охрана, прекратите террор, наконец». По словам Игоря Степанова, в 1995-м Летов приехал в Иркутск с телохранителями. Они остановились в маленькой придорожной шашлычной, хозяева, шокированные появлением крупных мужчин с оружием, посадили их в отдельную беседку, накрытую маскировочной сеткой, – после чего лидер «Обороны» начал объяснять собравшимся, как не спровоцировать драку на концерте.

«Было ощущение, что на „Обороне“ собирается довольно опасная публика, – вспоминает Юрий Сапрыкин, который в те годы ровно по этой причине на их концерты не ходил. – Ты идешь через парк, фонари не горят, где-то вдалеке слышны крики и звон разбивающихся бутылок – и вот тебе туда и надо». Из-за такой репутации группы организаторам приходилось непросто: Сергей Удальцов вспоминал, что первую акустику Летову устроил, рассказав администратору площадки, будто выступать будет «бард типа Олега Митяева».

Редкие эпизоды признания вроде премии «Бронзовый волчок» за дизайн альбома «Сто лет одиночества» – вручала статуэтку представителям выпускающего лейбла певица Алена Свиридова, которая была шокирована названием группы и произнесла его как «Егор и сильно опупевшие» – глобально ничего не меняли. Новый канон теперь уже не советского, а русского рока создавался новыми медиа: радиостанциями, глянцевыми журналами, телеканалами – и в этом пространстве «Оборона» не была представлена практически никак. К концу десятилетия серия популярных сборников «Легенды русского рока» насчитывала уже более двадцати выпусков: в число «Легенд» попали Настя Полева, группа «Крематорий» и Владимир Кузьмин – но не Егор Летов. Наследники и продолжатели появлялись у Гребенщикова, Цоя, Жанны Агузаровой, но не у «Обороны». Даже у нового поколения панков в первых рядах были другие кумиры: представители московского «формейшена» («Соломенные еноты», «Банда четырех» и пр.), по собственным признаниям, ориентировались скорее на тюменщиков; выходцы из петербургского клуба «Там-Там» (Tequilajazzz, «Король и Шут» и пр.) в первую очередь смотрели на Запад.

Немудрено, что, когда «Оборона» выпустила – после очень долгого по летовским меркам перерыва – сразу два новых альбома, их практически никто не заметил. Воспевали эти записи исключительно такие же изгои: «Завтра» и «Советская Россия» (там про Летова постоянно писал Дмитрий Аграновский, будущий успешный политический адвокат), математик и один из первых российских радикальных блогеров Миша Вербицкий и даже газета «Я русский» – издание совсем отмороженной расисткой Народной национальной партии, которая сообщила, что диск «Солнцеворот» «дарит нам удивительное невинное первобытно-целомудренное видение мира – Русского мира».

В свою очередь, один из немногих мейнстримовых российских музыкальных журналов Fuzz вынес новым записям жесткий приговор: «Егор – умер. А это – существо, вылупившееся из его пустой оболочки». «Я ставил эти песни, и у меня внутри поднималась ненависть, – описывает собственные тогдашние ощущения Сергей Гурьев, который тоже категорически не одобрял национал-патриотические устремления и дружбу с Баркашовым. – Четко помню свое чувство: какое-то существо поет и ретранслирует нечто мне ненавистное».

Едва ли не впервые в жизни Егор Летов не совпал со временем. До магазинов и журналистов новые альбомы «Обороны» дошли к весне 1997 года, когда и в общественной, и в культурной жизни России наступала новая эпоха. Экономическая ситуация наконец хоть в какой-то степени стабилизировалась. В обновленном составе правительства премьер-тяжеловес Виктор Черномырдин прикрывал команду так называемых «младореформаторов», которые собирались довести либеральные преобразования до конца и ослабить влияние крупного бизнеса на власть; в частности, в Москву, чтобы работать вице-премьером, переехал харизматичный нижегородский губернатор Борис Немцов, считавшийся возможным наследником Ельцина. Смена поколений проходила и в музыке. На эстраде стареющую советскую элиту окончательно вытесняла яркая молодежь, доносившая до масс энергетику рейва: «Иванушки», «Блестящие» и так далее. Что касается гитарной музыки, то именно тогда в радиоприемниках появился непривычно мяукающий голос Ильи Лагутенко, а на экранах – его лукавое лицо. Группа «Мумий Тролль» в 1980-х входила во Владивостокский рок-клуб, но покорила страну не с востока, а с запада: Лагутенко, проработавший несколько лет в Лондоне, на глазах менял вокабуляр русского рока – избавлял его от текстоцентричности, возвращал ему стиль, добавлял в него секс.

Все это звучало легко, весело и ново. На этом фоне Летов с его грозными идеалами и большими буквами выглядел откровенным ретроградом. Между тем в альбомы «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия» (название второго взято у Милана Кундеры, но между романом и пластинкой нет почти ничего общего) он вложил массу поэтических и психофизических сил.

По всей видимости, Летов сделал выводы из того, как воспринимались его ранние песни. «Я считаю, что у меня ни одной песни про политику нет, – настаивал он в 1990 году. – Песня про майора – ни про какого не про майора, а про некую структуру бытия». Тогда он использовал понятные символы, чтобы бунтовать против глобальных принципов мироустройства, а все решили, будто он об этих символах и поет. Теперь все было наоборот: Летов писал песни про политику так, что они почти полностью отрывались от конкретных исторических обстоятельств.

Изначально эти обстоятельства имелись в виду самым непосредственным образом. Уже в январе 1994 года Летов анонсировал пластинку «Они сражались за Родину», записывать которую должны были все участники «Русского прорыва», а также «Коммунизм» и «ДК» (при том, что последние две группы в тот момент уже не существовали). На обложку планировали поместить фотографию убитого во время октябрьских событий знаменосца, накрытого красным флагом; все средства от продажи – передать в фонд помощи семьям погибших защитников Дома Советов.

Однако творческое время у Летова текло уже по-другому. Сначала рассыпался «Русский прорыв», потом, видимо, стало понятно, что для того, чтобы совершить очередной прыжок выше головы – а иначе он работать не хотел – требуется больше усилий и ресурсов. В частности – пресловутых костылей самого разного толка. «Цена слова стала очень высока, – объяснял Летов. – Если раньше мог десять песен сочинить, из которых семь – говно, три – ничего, а одна вообще хорошая, то теперь я сочиняю такие как бы „золотые“ вещи, где каждая нота отработана и так далее. Альбомы записаны беспрецедентно, как мне кажется, в истории рока. Там вообще ни одной трезвой ноты нет. <…> Доводили себя до состояния максимальной искренности. Каждая нота кровью выстрадана, просто на всю катушку сделана». Утверждалось, что только на запись вокала ушло 30 литров коньяка: «Стояло полкомнаты пустых бутылок», – вспоминал Кузьма Рябинов. Беловик песни «Победа» снабжен следующей летовской припиской: «Голоса сводили 20–21 мая 1996 г. Из напитков была перцовка[.] На улице было холодно весьма[,] и шел дождь. Но настроение было неплохое, весьма революционное».

Другим важным подспорьем стали таблетки – сиднокарб, психостимулятор, вполне легально применявшийся в те годы в российской медицинской практике. «Эти простыни текстов к „Невыносимой легкости“ и „Солнцевороту“ – они как раз оттуда, – говорила Наталья Чумакова. – Он закидывался, шел в лес и возвращался с миллионом исписанных бумажек».

Летов продолжал работать в привычной домашней обстановке. «Наша музыка складывается из того, как мы живем, как мы пьем чай, водку или что-то еще, – рассказывал он. – Кому-то спать захотелось, он пошел да и уснул. У меня лес рядом с домом. Надоест все, можно выйти и пойти гулять». Эти прогулки были постоянными, в лесу он чувствовал себя дома, а в городе – «ну как медведь по улице идет. Как слон. Как мышь. Как гроб на колесиках». «Он каждый день ходил на работу, – говорит Анна Волкова (Владыкина). – Вставал утром, завтракал, надевал кеды и шел в лес с тетрадкой и ручкой. Проходил часа три-четыре пешком, у него были свои маршруты, и сочинял на ходу, записывал, а вечером уже обрабатывал материал: выбирал какие-то идеи, составлял из них тексты».

«Солнцеворот» и «Невыносимую легкость» «Оборона» начинала записывать почти буквально в тех же условиях, в которых Летов вынужден был работать в конце 1980-х. Та же квартира, где он по-прежнему жил вместе с отцом. Та же комната-студия, те же магнитофоны, пульты и примочки. Рядом, а то и прямо на них – тарелки, кружки, бутылки, пачки сигарет и неизбежные коты; по стенам – полки с пластинками, дисками и книги, плакаты, фотографии: от The Beatles и Боуи до британской постпанк-группы Bow Wow Wow и Диего Марадоны (состав этого иконостаса с годами, конечно, менялся); плюс обязательный телевизор в углу. «Мы жили по коридору налево, папа – по коридору направо, – рассказывает Волкова. – Ну он, несмотря на возраст, активный был человек: летом много времени проводил на даче, в бассейны какие-то ходил. Да и вообще, к тому моменту, как я туда переехала, жизнь Егора уже была принята в полном объеме, отец привык и все нормально воспринимал. А студия – ну да, комната, где все пространство было занято аппаратурой, а в уголочке лежал матрасик. Правда, потом мы его все-таки поменяли на диванчик раскладной».

«„ГрОб-студия“ – удивительное место. Мне посчастливилось там побывать, я даже ночевал там на полу, – вспоминает Максим Семеляк. – Это странный закуток, маленькая комнатка, но полное ощущение, будто в ней происходит некий круговорот музыки, потому что здесь все ею пропитано. Когда я там ночевал, я даже в какой-то момент почувствовал, что сам превращаюсь в музыкальный инструмент – настолько эта аура была сильна. То есть эта клетушка-комнатушка ощущалась как абсолютно живая материя, производящая музыку. Это абсолютно уникально. И, конечно, невозможно поверить, что все эти громоподобные песни там записывались. Я просто не понимаю, как его не убили соседи. Как рассказывали очевидцы, барабаны были слышны от автобусной остановки. А автобусная остановка находилась от дома довольно далеко».

Проблемы с соседями в очередной раз возникли, как раз когда записывались альбомы середины 1990-х: если гитары и клавиши включались в линию и звучали в наушниках, а к летовскому голосу, поющему в тишине, еще можно было как-то привыкнуть, то барабаны «Обороне» требовались живые, то есть чудовищно громкие (представьте себе, что слышите только ударные, причем много часов подряд). По словам Летова, их тогда спас Махно – в отличие от Егора и Кузьмы, он еще был не так хорошо знаком обитателям соседних квартир и смог их как-то очаровать.

Максим Семеляк рассказывал, что в поздние годы отношения Летова с соседями совсем утихомирились: электронные барабаны уже не гремели, а сам лидер «Обороны» стал настолько предусмотрительным, что спрашивал, не мешает ли он появившемуся у соседей младенцу. Мне кажется, из этого могла бы получиться неплохая короткометражка: человек из омской пятиэтажки живет своей обычной жизнью, взрослеет, учится, ходит на работу, и все это время у него за стеной кто-то орет и грохочет. Сначала он вызывает милицию и ругается с соседом, потом соглашается на компромисс, привыкает и смиряется – и только тогда, когда однажды звуки вдруг пропадают, он начинает интересоваться, кто же там орал.

Связанные с записью приключения порой выходили за пределы летовской пятиэтажки. Когда группа работала над песней «У войны не женское лицо» (она вышла на «Невыносимой легкости»), на пленку вдруг стали попадать посторонние звуки. Выглянув в окно, музыканты обнаружили, что мимо дома движется похоронная процессия с сопровождающим ее оркестром, причем играл он, по словам Летова, «непередаваемо авангардно». В окно немедленно был высунут микрофон, но он фиксировал слишком много шумов, и тогда «Оборона» выслала лазутчика с диктофоном. «Наш человек пошел прямо к музыкантам, следовавшим за гробом, и все, что они играли, было аккуратно записано, – рассказывал Летов. – А потом надо было проверить запись – ну и посреди похоронных каких-то вещей у гроба [диктофон] как заревел у него в руке! Пришлось ретироваться, чтоб его там просто не убили».

Поначалу новые альбомы «Оборона» писала на те же советские магнитофоны, которые Летов использовал раньше, хотя к тому времени жителям России уже были доступны почти любые современные музыкальные технологии. Где-то в середине процесса Евгений Грехов привез в Омск восьмидорожечный цифровой магнитофон Alesis ADAT. «Допустим, мы на шесть дорожек писали бас и барабаны. И потом на две дорожки в стерео это сбрасывали, и опять писали на шесть, – объясняет Волкова. – Конечно, этого все равно не хватало, но все-таки качество звука стало чуть-чуть лучше, и его было легче регулировать. Появилась возможность делать музыкально более сложные вещи».

Учиться создавать звук заново Летов вынужден был на ходу. «Пришлось угрохать около девяти месяцев просто для того, чтобы адаптировать запись, которая была на „Олимпах“, к Alesis, и это была очень большая ошибка, – объяснял он. – Надо было просто рукой махнуть и заново все записать. А так мы потеряли чудовищное количество времени. Но кончилось тем, что все-таки состыковали». К новой аппаратуре он применил все тот же «кулибинский» подход: иными словами, придумал, как выжать из нее больше, чем она в принципе должна уметь. Вдохновляясь методами американских продюсеров 1960-х, Летов решил соорудить для «Обороны» полноценную стену звука – только если американские продюсеры заполняли весь частотный спектр, сидя в больших студиях и используя для этих целей хоры и оркестры, Летов обходился привычным рок-н-ролльным арсеналом, доводя его до максималистского абсурда: полтора десятка гитар играют одну и ту же партию, восемь голосов поют в унисон и так далее.

Записать все дорожки – это было даже не полдела. Их требовалось еще свести так, чтобы песни работали, получали необходимый объем: «Специально выстраивался очень четкий, очень тонкий звук, где вырезались все средние частоты, где вся атака на басе была полностью похерена», – объяснял Летов. И все это – в домашних условиях. «Это технология настолько сложная, что я даже боюсь как-то… Ой-ей-ей, – не очень членораздельно вспоминал Кузьма Рябинов. – Нет, это звучит, конечно, великолепно. Но это настолько титанический труд! Я с ума сходил. Я ехал на этом троллейбусе [домой к Летову]… в ад! <…> Игорь Федорович был перфекционист, и его перфекционизм иногда достигал таких размеров, что и самому ему было нелегко».

Все это привело к конфликту. Один из омских друзей Летова рассказывает, что лично присутствовал на репетиции, в результате которой Рябинов ушел из группы. Кузьма, по его словам, пришел на нее со студенткой, с которой он познакомился буквально на остановке. «Обороне» вскоре предстояло отправляться в тур; приехал тюменщик Евгений «Джексон» Кокорин, тогда выступавший с группой как гитарист; играли «Прыг-скок». «Это был пиздец, – вспоминает мой омский собеседник. – Окно открыто настежь. Полное электричество. Егор орет. Слышно, наверное, на весь район. А завершилось тем, что Кузьма начал косячить, и Егор его очень грубо унизил. Вот есть мнение, что Егор был говнистым, он и сам об этом говорил, но это был милейший человек, он моей жене руку при встрече целовал. Но когда дело казалось творчества, работы, он был перфекционистом, он требовал. И на Кузьму наехал жестко очень. Кузьма раз – и выскочил из квартиры. Я потом говорю: „Егор, почему ты так сделал – при мне, при всех, при девушке?“ И он отвечает: „А с ним по-другому нельзя, он не понимает“».

Видимо, именно после этого инцидента Кузьма, никому не сообщив, уехал в Петербург и фактически перестал быть участником «Обороны», хотя на концертах еще какое-то время играл. К вошедшей на «Невыносимую легкость» громобубнящей рябиновской песне «Бога нет», которую он, по словам Летова, написал «в туалете во время соответствующих занятий», на сведении добавили крики чаек, что Кузьме страшно не понравилось. Так закончился самый долгий в жизни Летова творческий союз. По словам Сергея Попкова, сказалось еще и то, что в последнее время работоспособность Рябинова ограничивалась одним часом в день: после этого начинало действовать выпитое, и «Кузьма просто засыпал». «Мы заебали друг друга страшно! – пояснял Летов пару лет спустя. – Все последние годы – это была сплошная ругань, какая-то драка, что-то вот такое, на грани фола. Все, что мы могли друг с другом вместе сделать, мы сделали». Доделывали альбомы втроем – Летов, Волкова и Махно. На это ушло еще несколько месяцев.

В том, как работала «ГрОб-студия» в те годы, вообще есть некоторый парадокс. В конце 1980-х Летов заявлял, что одиночки опаснее, чем целое движение, но при этом настойчиво создавал именно движение. В 1990-х он как раз настаивает на необходимости объединения – во всяком случае, политического – но в студии остается один. Кроме многострадальных альбомов «Обороны» там в те годы записывался только сольник того же Махно, и то Летов говорил, что автор все делал самостоятельно, «сводил его сам, по своим собственным замыслам и технологиям, помощь со стороны решительно отверг». Однако звучит альбом Махно «Падал прошлогодний снег» очень похоже на тогдашнюю «ГО»: такое же искрящееся и визжащее многослойное электричество. Сохранилось архивное видео, где Летов учит Махно петь на примере классики Гребенщикова: «„Рок-н-ролл мертв, а я еще нет“: у него вот аж „эр“ звенящее! Это правильно совершенно – вот тогда <…> уже не задумываешься, о чем человек поет, а [идет] энергия».

«В свое время была иллюзия, что можно и нужно кого-то записывать, – объяснял Летов, почему отошел от продюсирования. – В результате кроме вреда и конфуза ничего иного не вышло, и кроме того, нажил немало проклятий на свою же голову. <…> В силу своей личности, [я] человек авторитарный и если в чем-то принимаю участие, то жестоко вмешиваюсь во все происходящее со своей колокольни. Раньше я думал, что это здорово и вечно, ныне понимаю, что это занятие бессмысленное, вредное и весьма неблагодарное». «Тебе уже 30 лет, и ответственность уже другая по отношению к своим произведениям, – добавляет Анна Волкова (Владыкина). – Чем дальше, тем все это сложнее. В юности делаешь – быстрее, быстрее. А здесь уже хочется сказать более сложные, философские вещи. Какая-то другая появляется боль внутри тебя, которую нужно высказать. Поэтому просто времени не было [на других]».

И эта боль была выше любой политики. На мой взгляд, вышедшая в 1990-х дилогия «Обороны» – ключ ко всему позднему летовскому периоду. Здесь возникает новый звук группы – психоделический рок, который, в соответствии с общей авторской философией, пользуясь абсолютно традиционным инструментарием, все время норовит вырваться за пределы отведенного ему звукового пространства. Здесь формулируется специфический мелодизм возрожденной «Обороны»: американский протопанк с его наивной свирепостью тут так же важен, как героическая советская романтика в самых разнообразных ее вариантах – от официозного до бардовского.

Наконец, здесь закрепляется новая лирическая ситуация – это «обязательная война», поражение в которой неизбежно. В будущем Летов выведет этот конфликт на более универсальный, метафизический уровень – станет описывать его одновременно изнутри человеческого тела и духа, а также глобально, как столкновение природы и цивилизации. В «Солнцевороте» и «Невыносимой легкости» этот бой разворачивается все еще на уровне политики, хоть она зачастую и становится лишь метафорой, и это делает их особенно полезными для переживания потрясений 2020-х. Говоря совсем грубо, это альбомы про то, что революция необходима, но ее не будет; о том, что христианско-коммунистическая утопия недостижима, но и в этом можно найти спасение. Эту специфическую этику можно продемонстрировать через логику языка: чудо есть нечто небывалое, поразительное; значит, катастрофа и погибель тоже есть чудо, способ покинуть зараженный логикой мир. Именно так устроены песни на этих альбомах: как говорит Игорь Гулин, здесь «политическое действие совпадает с радикальным мистическим спасением».

«Все это звучало как реквием уходящей эпохе, – вспоминает Юрий Сапрыкин свои впечатления от прослушивания новой „Обороны“ в 1997-м. – Это были альбомы, записанные уже немножко с другой стороны: не зовущие на баррикады, а как бы вспоминающие эту эпоху баррикад». Сам Летов объяснял, что изнутри воспринимает эти записи как «некий показатель стоицизма»: «То есть когда уже ничего не осталось и вообще все однозначно проиграно, человек берет и поет бравурные вещи. <…> Причем поет их так, что это работает».

Едва ли не ярче всего это, по словам автора, должна была проявлять наиболее декларативно-плакатная песня из нового цикла – «Родина»: «Это одна из самых трагических песен, которые я сочинил. Песня про то, как поднимается с колен родина, которой, собственно говоря, и нет, которая не то что поднимается с колен, а увязает в невиданной жопе все глубже, и туже, и безысходнее».

«Если [„Солнцеворот“] – это такое руководство к действию, то [„Легкость“] – это нечто, что после, что нужно осмыслять для того, чтоб делать», – говорил Летов. Драматургия обоих альбомов устроена так: слушатель будто проходит все стадии принятия по Кюблер-Росс – психологической модели, которая была разработана профессором Чикагского университета в 1960-х для близких умирающих больных, а в XXI веке стала частью в том числе российской поп-культуры. Здесь есть отрицание – собственно, та самая «Родина» или открывающая «Невыносимую легкость» «Пой, революция»:

Здесь, разумеется, в избытке гнева – песня «Новый день», которую Летов сочинил самой первой под впечатлением от октябрьских событий, хорошо описывает и российскую политическую ситуацию 30 лет спустя:

Здесь есть депрессия, насколько она вообще возможна при летовской энергии: это «Мертвые» с их круговоротом небытия, трагическая «Победа» («Встать бы во весь рост – да нету больше ног»), песня с характерным названием «Поздно» – поразительная вещь, где усталый воин буквально растворяет себя в мире, пересобирает тело, заменяя суставы и вены на ветви и реки.

Здесь нет разве что торга – все-таки торговаться этому автору было совсем не свойственно. Зато есть принятие: возникающие в финале медленные, красивые песни, где Летов как будто позволяет себе остановиться, обернуться, и если не смириться, то хотя бы передохнуть, ощутив, как сказано в «Дембельской», «позднюю усталость». В этих текстах историческая реальность уже полностью растворяется в какой-то вечной мятежной жизни духа – за исключением, пожалуй, стихотворения «Так» с его высокой, почти кроткой печалью:

Обложкой «Невыносимой легкости» стал фрагмент картины Босха «Искушение святого Антония» – не триптиха 1505 года, где вокруг пустынника резвятся разнообразные демоны, но отдельного панно, где отшельник предается раздумьям возле озера. «Лицо у человека, который сидит у воды, такое типа: „Ф-ф-у-у…“, – рассказывал Летов и изображал Антония тяжелым вздохом. – Вот это состояние альбом и выражает. Человек, который максимально терпеливо собрался и сидит. Вот это состояние у нас постоянно».

Все это богатство звуков и смыслов в тот момент, когда оно было обнародовано, не вызвало интереса у широкой публики. «Народ, оказалось, это совершенно не принял. Звук этот ему не понравился – кажется им, что записано очень плохо», – сетовал Летов уже в 1998 году. Вдобавок в эпоху, когда главным носителем стали компакт-диски, «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия» поначалу вышли только на кассетах со всеми их техническими издержками.

С изданиями «Обороны» тогда вообще творился полный хаос. Олег Тарасов вспоминал, что вскоре после того, как он вложил огромные деньги в винил «Прыг-скока», альбом выпустил на компакт-дисках другой лейбл, подписав собственный договор с автором. В ответ на претензии приятеля Летов пожал плечами и сказал, что не помнил условия их соглашения. А омский товарищ «Обороны» Дмитрий Родькин рассказывал, как два его друга, основавшие местную студию «Красный перец» и торговавшие новой музыкой, предложили Летову такую сделку: они будут распространять на кассетах скопированные с оригиналов альбомы «Обороны» и отдавать автору процент с заработанного. Автор согласился. Сам Родькин, у которого была компания, занимавшаяся коммерцией, предоставил друзьям свое юрлицо, чтобы заключать договоры с магазинами. Один из создателей «КраПера» Юрий Береснев по прозвищу «Перец» потом некоторое время был менеджером «Обороны» – именно на его имя Эдуард Лимонов писал возмущенные письма: «Юрий, Мы посылаем Вам 200 номеров газеты „Лимонка“. Мы еще ни разу не получили от Вас денег за предыдущие номера».

В общем, неудивительно, что московские издатели Летова – основанная Евгением Колесовым фирма «Хор» – находились не в лучшем финансовом положении и не всегда выпускали «Оборону» в оптимальном виде и формате. Однако в том, какими дошли до публики «Солнцеворот» и «Легкость», была ответственность и самого продюсера, пока еще не до конца научившегося обращаться с цифровой техникой. Слушателям, не ведавшим, как все должно быть, казалось, что этот странный, комковатый, почти лишенный нюансов звук так и задуман; на деле же впервые в жизни Летов выпустил в свет запись, качеством которой сразу был недоволен. «Альбомы очень плохо сведены, – объяснял он. – Записаны очень хорошо, а сведены плохо. <…> Половины записанных инструментов просто не слышно, из другой половины каша, что-то таинственно выпирает, чего-то вопиюще не хватает».

«Это были его первые неудачи – ну, как он сам считал, – вспоминает Максим Семеляк. – Вообще, Летов второй половины 1990-х – в некотором смысле человек проигравший. Стало окончательно понятно, что никакого здесь коммунистического реванша нет и быть не может, и его бравада постепенно иссякла. И потом, все-таки быть против и быть сознательным маргиналом – это несколько разные вещи. Я не думаю, что маргинализация его радовала. Он достаточно серьезно, без кокетства относился к своей популярности. Ему было важно донести то, что он делает, до максимального числа людей. А эти два альбома, в которые он вложил такое количество сил, прошли почти незамеченными».

В общем, неудивительно, что к концу девяностых годов Егора Летова настиг самый длительный в его жизни творческий кризис.

Егор Летов в Москве, октябрь 2007 года. Фотография: Лена Авдеева