В ночь на 1 октября 1993 года особо важные персоны съезжались в Данилов монастырь, чтобы предотвратить гражданскую войну.

Москва находилась на пороге вооруженного конфликта, который вырос из многомесячного политического кризиса. После распада СССР в России фактически сложилось двоевластие. Новая страна продолжала жить по старой Конституции РСФСР, в которую постоянно приходилось вносить поправки, иногда противоречившие друг другу. Избранный всеобщим голосованием президент Борис Ельцин считал себя главой государства; в то же время по закону верховная власть принадлежала Съезду народных депутатов и его постоянно действующему органу – Верховному Совету. Пока Ельцин и лидеры Совета были на одной стороне, это не казалось проблемой; в конце 1991 года президент даже получил от Съезда чрезвычайные полномочия, которые позволили его правительству начать радикальные экономические реформы.

Однако когда эти реформы резко привели к обнищанию населения, политическая ситуация изменилась. Постепенно спикер Верховного Совета Руслан Хасбулатов и большинство депутатов перешли в оппозицию к президенту, присоединился к ним и вице-президент Александр Руцкой. Ситуация зашла в тупик: стороны оспаривали полномочия друг друга и бесконечно ругались, пока миллионы людей в России не могли получить зарплату от государства и вынуждены были торговать чем придется на уличных рынках. Не помог и состоявшийся в апреле 1993-го референдум о доверии президенту и парламенту – обе стороны истолковали его результаты в свою пользу. Хасбулатов и его команда отказались принимать участие в Конституционном совещании, которое должно было разработать новый основной закон. Ельцин не стал подписывать принятый Верховным Советом бюджет. Большинство журналистов, освещавших конфликт, трактовали противостояние как борьбу между будущим и прошлым: Ельцин символизировал курс на демократию, Верховный Совет – возвращение в советские времена.

21 сентября президент перешел к решительным действиям. Своим указом он распустил Верховный Совет и назначил выборы в новый парламент. Действующая Конституция не позволяла Ельцину принимать подобные решения, что в тот же день подтвердил на экстренном заседании Конституционный суд. Верховный Совет объявил об отстранении Ельцина от должности и назначил исполняющим обязанности президента Руцкого. В Белом доме, где заседал ВС, по приказу Ельцина отключили сначала связь, а потом воду и свет. Депутаты отказались расходиться и заседали при свечах; в столовой кормили только бутербродами с сыром и колбасой, а поили только нарзаном. К зданию начали стекаться всевозможные противники президента – были среди них и ультраправые, и бывшие военные, и люди с оружием, но далеко не только они. В течение нескольких дней вокруг Белого дома возникло оцепление – здание окружили поливальными машинами, поставили заграждения из колючей проволоки; войти и выйти стало почти невозможно. Появились и первые жертвы: 23 сентября группа вооруженных мужчин во главе с главой «Союза офицеров» Станиславом Тереховым зачем-то отправилась к зданию Штаба соединенных войск СНГ на Ленинградском проспекте; в результате перестрелки погибли участковый и 63-летняя москвичка, которая выглянула в окно на звуки выстрелов и была убита шальной пулей.

В этих обстоятельствах стать посредником между сторонами конфликта согласился Патриарх Московский и всея Руси Алексий II – это был первый и пока последний раз в новейшей истории страны, когда Русская православная церковь приняла непосредственное участие в политике, действуя независимо от государства. Обсуждать компромисс, который позволил бы избежать большой крови, решили в Даниловом монастыре. Ни Ельцин, ни Хасбулатов с Руцким на переговоры не явились, но их представители в течение ночи с 31 сентября на 1 октября сумели прийти к первой совместной договоренности: Белый дом соглашался предоставить пропрезидентским силам контроль за оружием в здании в обмен на включение связи, тепла и электричества.

Где-то в толпе сторонников Белого дома в те тревожные дни находился и Егор Летов. Вообще они с Константином Рябиновым приехали в Москву из Омска по своим делам: тогда как раз вышла книга «Русское поле экспериментов» с текстами Летова, Кузьмы и Янки, им полагались авторские. Однако вокруг творилась большая история, и музыканты решили в ней поучаствовать лично. «Мы получили гонорар, много, – рассказывал Кузьма. – То есть, может быть, и немного, но бумаги, денежных знаков было очень много. Распихали еле-еле по карманам и поехали целенаправленно туда, потому что идти мы уже не могли».

У Белого дома, под стенами которого шел бессрочный митинг, Летов раздал деньги защитникам Верховного Совета (Рябинов тоже дал, «но гораздо меньше»), а потом потребовал микрофон. Станислав Терехов, который, по всей видимости, понятия не имел, что за волосатый молодой человек с ним разговаривает, предоставить ему слово отказался, но Летову удалось договориться с лидером радикально-коммунистического движения «Трудовая Россия» Виктором Анпиловым, и он выступил, призвав всех поклонников «Гражданской обороны» к гражданскому сопротивлению. Как вспоминала подруга музыкантов Полина Борисова, после этой акции они в приподнятом настроении отправились вверх по Тверской, а потом – в Измайлово, отмечать выход виниловой пластинки «Попс», а также обсуждать поэзию Александра Введенского.

До конца непонятно, сколько времени Егор Летов тогда провел на баррикадах и когда именно – в те полторы недели между 21 сентября и 3 октября ситуация менялась практически ежечасно. Очевидно, что эти события произвели на него огромное впечатление. «Это была совершенно вопиющая вещь, которой просто в реальности быть невозможно, не должно. Понимаете? – говорил он много лет спустя. – [Там находились] люди, которые пришли с оплаченными квитанциями на смерть, причем со всего Союза: из Тулы, из Томска… То есть у них у всех [была] квитанция на то, что их бесплатно похоронят в Москве. Они пришли умирать, собственно говоря». Насколько известно, подобных квитанций не существовало, но, во всяком случае, эта реплика показывает силу эмоций.

Сергей Летов, который тоже был рядом в те дни и, по словам младшего брата, сразу называл всю октябрьскую историю «самой натуральной лажей» и «величайшим позором», рассказывал о пребывании музыкантов «Обороны» у Белого дома в менее героическом ключе: «Бабульки коммунистические над [ними] издевались, всячески стыдили: „Вы – волосатики! Пошли вон отсюда! Только волосатых тут не хватало!“ В общем, они намучились, наслушались этого, сели на поезд и уехали в Сибирь».

Тем не менее, лидера «Обороны» на баррикадах заметили в том числе и люди, которые понимали, какой ресурс поддержки он может дать Верховному Совету. Тем же утром, когда участники переговоров в Даниловом монастыре разъезжались к своим руководителям с согласованным протоколом о компромиссе, москвичи, спешащие на работу или учебу, могли купить по дороге к метро свежий номер антиельцинской газеты «День». В нем рядом со слоганом «Бей в набат, спасай в Россию!» было опубликовано первое за несколько лет интервью Егора Летова – причем он опять взял его у себя сам.

В контексте всего издания этот текст, должно быть, смотрелся странно. Несколькими днями ранее газета «День» была официально запрещена – вместе с другими радикальными оппозиционными изданиями и почему-то эротической газетой «Еще». Свобода слова не продержалась и трех лет: в России снова возникала политическая цензура. Еще весной Министерство печати судилось с редакцией, требуя закрыть «День» за материалы вроде «Преступник Ельцин должен уйти»; теперь настали чрезвычайные времена, и для запрета хватило одного приказа за подписью и. о. министра. Однако запрет оказался формальным: главный редактор Александр Проханов просто поменял местами заголовок с подзаголовком, и «День» стал называться «Газета духовной оппозиции». Распространяли ее, как и прежде, пенсионеры, стоявшие с пачками газет на площадях и в подземных переходах.

На первой полосе большими буквами был напечатан призыв: «Вставай, страна огромная». Под ним – две передовицы: статья главного редактора Александра Проханова о героях консервативного восстания – Хасбулатове, Руцком и председателе Конституционного суда Валентине Зорькине, а также репортаж писателя Эдуарда Лимонова «Ночи мятежного дома». Еще ниже – статья с поэтичным названием «У президентской пушки треснул лафет», соавтором которой был Александр Бородай, позднее – недолговечный премьер самопровозглашенной Донецкой народной республики, а теперь – депутат Госдумы. В общем, везде шла речь о борьбе с Ельциным – кроме интервью Егора Летова.

В этом тексте не упоминались ни президент, ни парламент, здесь вообще не шла речь о насущных новостных обстоятельствах. Напротив, Летов продолжал толкать все те же метафизические идеи, на которых настаивал в «Контркультуре»: рок – это бунт и революция, мы боремся с обывателями и рутиной, суицид – это выход из безвыходной ситуации. Также, походя, сообщалось о скором издании альбома «Сто лет одиночества» – Летов, конечно, выбрал идеальное место и время, чтобы анонсировать свою самую отвлеченную и красивую запись. Однако хватало и того, что автор песни «Все идет по плану» провозглашал себя СОВЕТСКИМ НАЦИОНАЛИСТОМ (именно так – заглавными буквами) и сообщал о своей непокоренной вере в СССР как социальную утопию. Поскольку все это вдобавок было опубликовано в «Дне», сомнений в том, какую именно сторону выбрал в конфликте лидер «Гражданской обороны», не оставалось.

Газета «День» выходила тиражом 150 тысяч экземпляров, но рискну предположить, что осенью 1993 года множества ее читателей и слушателей «Обороны» почти не пересекались. Во всяком случае, никакой значимой реакции на интервью Летова тогда не последовало, а сам он в тот же день, когда газета вышла в свет, уехал домой в Омск, где были «срочные дела». «У меня до сих пор это самый глубокий стыд – на самом деле надо было там [оставаться] и отстаивать, – говорил он потом. – Я вот даже подсознательно думаю, что будь мы там – может быть, все иначе было бы».

Максим Семеляк в своей книге на правах байки рассказывает следующее. Когда переговоры в Даниловом монастыре провалились (Руцкой и Хасбулатов отвергли достигнутые условия компромисса и отказались подписывать протокол), и началась уже совсем серьезная переделка – сторонники Верховного Совета взяли мэрию Москвы и решили идти на штурм телецентра «Останкино» – Летову принялись звонить его друзья-патриоты. «В этот момент по телевизору начинается какой-то принципиальный футбольный матч, и Егор выдергивает телефон из розетки, чтоб впредь не отвлекали», – пишет Семеляк.

Легко установить, что это был за матч: вечером 3 октября в Волгограде играли два лидера чемпионата России – московский «Спартак», который уже почти гарантировал себе титул, и местный «Ротор». Эту игру показывали по центральному телевидению. В середине второго тайма, когда хозяева вели 1:0 (что само по себе попахивало сенсацией – «Спартак» в том году почти не проигрывал), трансляцию прервали и диктор, посматривая куда-то в сторону, объявил, что эфир останавливают «в связи с вооруженной осадой телекомпании».

Эта осада закончилась кровавым побоищем. После того, как восставшие попытались протаранить грузовиком вход в телецентр, кто-то открыл огонь, и охранявшие «Останкино» спецназовцы начали беспорядочно стрелять по толпе. Погибли несколько десятков человек, в основном – мирные зеваки. На следующий день Ельцин, сохранивший лояльность военных, ввел в город танки, и весь мир смотрел в эфире CNN, как они расстреливают здание Белого дома. К вечеру 4 октября все было кончено: Руцкой, Хасбулатов и их сторонники сдались. Погибли, согласно подсчетам правозащитников из «Мемориала», 159 человек.

Так Егор Летов занялся политикой.

* * *

В 1993 году философ Александр Дугин ходил на работу на улицу Правды – там в редакции газеты «Советская Россия» ему выделили комнату, чтобы делать журнал «Элементы».

Вообще-то здесь было серьезное противоречие. Выходец из эзотерического подпольного Южинского кружка, теоретик и практик всего оккультного и мистического, Дугин в 1980-х исполнял на квартирниках песню собственного сочинения «Пиздец проклятому Совдепу», а «Элементы» моделировал по образцу французского журнала «Elements», который издавал во Франции Ален де Бенуа, основатель движения «Новые правые». В первом же номере «Элементы» провозглашали интерес к фашизму «с духовной, идеалистической стороны», помещали на обложку свастику и германские руны, публиковали массу материалов, которые в сегодняшней России подпали бы под статью о «реабилитации нацизма». Иными словами, по идее, левые из «Советской России» должны были чураться Дугина, как огня.

Однако именно в тот исторический период коммунисты, тосковавшие по Советскому Союзу с его статусом сверхдержавы, начали сближаться с русскими имперцами, которые переживали за судьбы нации и ратовали за сильное государство: в либеральных СМИ этот альянс называли «красно-коричневыми». Так зарождалась новая политическая мифология, внутри которой уживались самодержавие и большевистский режим: и тот, и другой становились равноправными элементами некоего метафизического промысла, исторической судьбы уникальной русской цивилизации. Россия в этой системе будет осмыслена как антиимпериалистическая империя – оплот традиции, противостоящий культурной гегемонии Запада и противопоставляющий утопический мистицизм его будничной рациональности.

Уже в XXI веке эта мифология превратится фактически в официальную, а пока Александр Дугин был маргинальным публичным мыслителем и тихо делал журнал в своей каморке на улице Правды. Туда к нему и явился Егор Летов вскоре после разгрома Верховного Совета. Поскольку всех лидеров антиельцинского восстания посадили, Дугин – наряду с Прохановым, который входил в редакционный совет «Элементов» – был одной из немногих публичных фигур, находившихся в радикальной оппозиции к новому либеральному режиму и при этом остававшихся на свободе. «Приходит Летов со своими друзьями и говорит: вот я тоже всем интересуюсь, „Элементы“ – прекрасно, должна быть революция, надо все снести и чтобы только русское было. Мы говорим: ну отлично, Егор, давай, – вспоминал Дугин. – А сам он был очень скромным человеком и говорил немножко в себя. Немножко даже напоминал такого русского старичка, который тихо сидит где-то на завалинке и ворчит».

Последние три месяца 1993 года были очень странным временем. После того, как Верховный Совет признал свое поражение, Борис Ельцин фактически остался единственным источником власти в стране: деятельность Конституционного суда, выступившего против действий президента, приостановили; прежнего парламента больше не существовало, а новый должен был начать работать только в январе. Несколько дней продолжала работать полноценная политическая цензура: «Коммерсантъ», «Независимая газета» и другие издания выходили с белыми пятнами на месте изъятых статей; из газеты «Сегодня», например, вымарали материал Сергея Пархоменко, где он критиковал поведение Кремля накануне штурма Белого дома. Чрезвычайное положение, объявленное в Москве 4 октября, действовало еще две недели. В городе ввели комендантский час, прибывшие в столицу сотрудники ОМОНа со всей России вели себя жестко и не всегда обоснованно: обстреляли машину телепрограммы «Вести», положили лицом в асфальт крупного городского чиновника, случайно тяжело ранили прохожую на Коровинском шоссе.

«Два раза в наше общежитие приходили омоновцы и обыскивали все комнаты, – вспоминает Юрий Сапрыкин, учившийся тогда в МГУ. – Причем это выглядело абсолютно как в фильмах про чилийскую хунту: всех выводили в коридор и ставили лицом к стене, руки за голову; рядом ходил чувак с автоматом и передергивал затвор. Когда они уходили, вся комната была вверх дном – с вываленными на пол книжками и так далее. Говорили, что если у кого-то находили оппозиционные листовки или газету „День“, могли быть серьезные неприятности. А когда два моих приятеля пошли за бутылкой после комендантского часа, пока они расплачивались у ларька, подъехала машина, выскочили омоновцы, положили их лицом в асфальт, выгребли из этого ларька все, что могли, и весело укатили».

7 ноября, в день годовщины Октябрьской революции, чрезвычайное положение было уже отменено, однако весь центр Москвы все равно на всякий случай перегородили милиционеры и военные на БТРах. Когда сторонники коммунистов попытались провести свою акцию в Медведково, их встретили и там; в итоге митинг на две тысячи человек проходил в деревне Челобитьево под Мытищами. При всем при том нельзя сказать, будто консервативная оппозиция была полностью подавлена: тот же издатель «Дня» Александр Проханов уже в середине октября призывал на страницах «Коммерсанта» создавать «боеспособные группы экстремистов», а через некоторое время переоткрыл свою газету под новым названием «Завтра». Лидер ультраправого «Русского национального единства»[8] Александр Баркашов, которого считали одним из самых активных подстрекателей октябрьского насилия, улизнул из Белого дома, его смогли задержать только в конце декабря 1993-го в подмосковной больнице – Баркашова кто-то подстрелил.

В этих сумбурных условиях рождались самые странные проекты и самые неправдоподобные альянсы. В середине ноября московскому панку Константину Мишину, работавшему в торгово-музыкальной фирме «Золотая долина», позвонил его старый знакомый Григорий Гусаров. В неформальной арт-группировке «ЭТИ» Гусаров был кем-то вроде менеджера – в частности, заботился о том, чтобы их деятельность освещала пресса. Как рассказывал другой участник «ЭТИ», художник Анатолий Осмоловский, Гусаров, например, «приходил в „Московский комсомолец“ и оставался там до того момента, пока не видел, что информация об акции пошла в печать». Самым известным произведением группы навсегда остался перформанс «Текст»: в апреле 1991 года они выложили своими телами на Красной площади слово «ХУЙ».

Теперь Гусаров поделился с Мишиным идеей провести в Москве культурно-политическую акцию с участием представителей оппозиции: Проханова, Дугина, лидера коммунистов Геннадия Зюганова, лидера ЛДПР Владимира Жириновского, его помощника Сергея Жарикова (того самого, из группы «ДК») – ну и вот Егора Летова. Мишин, по его словам, передал предложение своему начальнику по «Золотой долине» Евгению Грехову, а тот – самому Летову, который охотно согласился и предложил еще и подтянуть своих товарищей-сибиряков из «Инструкции по выживанию» (к тому времени Роман Неумоев разочаровался в бизнесе, восстановил группу и ударился в православный монархизм). Бюджет в миллион рублей – примерно тысяча долларов по тогдашнему курсу – раздобыли в ЛДПР. Мероприятие назначили на 19 декабря, через неделю после первых выборов в Госдуму, на которых россиянам заодно предлагалось утвердить новую конституцию, отдававшую президенту почти всю полноту власти. Придумали название: акция «Руководство к действию» в рамках «непрерывного фестиваля современного искусства „Русский прорыв“». Площадкой выбрали ДК имени Горького, что неподалеку от станции метро «Савеловская».

По словам Мишина, афиши решили не печатать, чтобы мероприятие не запретили. Вместо этого он привлек своих товарищей по московской панк-формации – Бориса Усова из «Соломенных енотов», Захара Мухина из группы «Лисичкин хлеб» и других – чтобы они ходили с анонсирующими фестиваль плакатами по центру Москвы. «Вечером в часы пик мы всей компанией шароебились по метро с мегафоном и рекламировали предстоящую акцию, – вспоминал Мишин. – Периодически прихлебывая „беленькую“, я на весь вагон через мегафон объявлял: „Граждане, у Ельцина нет пальцев… Продали Россию, суки… Всю правду расскажет вам Егор Летов на концерте… Россия, поднимись с колен…“» Тот же слоган про колени красовался и на самих плакатах, которые обещали, что в будущем действе поучаствуют также писатель-мистик Юрий Мамлеев, скандальный патриотический журналист Александр Невзоров и не менее скандальный поэт и прозаик Эдуард Лимонов. Впрочем, большинство из тех, кто собирался посетить «Руководство к действию», интересовала только «Гражданская оборона»: группа не выступала больше трех лет и вообще формально была распущена. Сарафанное радио сработало, на концерт собирались ехать в том числе панки из других городов, и совершенно не из-за политических лозунгов.

Ушедший в добровольную тень Летов был одним из немногих российских рок-музыкантов, кто хоть как-то отреагировал на то, что в стране почти началась гражданская война. Борис Гребенщиков под впечатлением от увиденного по телевизору дал своей уже готовой новой песне название «Московская октябрьская». Юрий Шевчук вместе со звукорежиссером «ДДТ» вечером 3 октября выехали в столицу из Петербурга на машине. «Ранним утром подъехали к Москве – танки, блокпосты, вэвэшники (солдаты внутренних войск – прим. А. Г.). И совершенно пустой город, – вспоминал Шевчук, которого всюду пускали без бумажки, потому что узнавали. – Мы зашли внутрь [„Останкино“], посмотрели. Там убирали как раз всё после ночи. Я увидел – мне совсем тошно стало». Вернувшись тем же вечером в Ленинград, он написал «Правда на правду» – одну из самых горьких своих песен.

Остальные промолчали.

По итогам общенародного голосования, прошедшего 12 декабря, ельцинскую конституцию приняли почти рутинно. Однако парламентские выборы совершенно не оправдали надежд президента и его сторонников. Больше всего голосов по партийным спискам набрала ЛДПР, причем с солидным отрывом; реформаторский блок «Выбор России» лишь ненамного опередил коммунистов. Когда через несколько дней в Москве вручали кинопремию «Ника», шок от этих результатов все еще ощущался, тем более что Дом кино, где проходила церемония, во время кампании стал неофициальной штаб-квартирой «Выбора России», а ведущий Юлий Гусман был избран депутатом в составе блока. Юмористы Аркадий Инин и Аркадий Арканов предложили со сцены поставить пьесу «Кто боится Вирджиния Вульфовича?» Московский мэр Юрий Лужков читал стихи собственного сочинения, посвященные актерской профессии. А потом на сцену вышел Шевчук с гитарой и впервые исполнил «Правда на правду». «Там в зале сидели все эти как раз – интеллигенция продажная наша, блядь, политики, и тут же – бандиты, – рассказывал Шевчук. – И я как дал им по мозгам этой песней – еще по бумажке ее пел. У них был шок. Фуражки так и попадали. После этого меня что-то никуда не приглашают».

«Руководство к действию» должно было состояться на следующий день после «Ники». Как вспоминал потом Роман Неумоев, встретивший их с поезда московский активист первым делом сообщил, что организатор концерта имеет обыкновение не платить музыкантам гонорар, а сбегает с деньгами куда-нибудь в теплые края. Неумоев не придал этому значения.

С самого утра 19 декабря в районе ДК Горького начали собираться молодые люди нонконформистской наружности – Мишин счел, что это были иногородние панки, которые ночевали прямо в ближайших подъездах. Внутри здания тем временем заканчивались последние приготовления к акции. В фойе положили мешки с песком и установили бутафорскую баллистическую ракету; по стенам висели плакаты в духе Александра Родченко вперемешку с картинами художника-эзотерика Евгения Вигилянского. Продавали патриотическую и консервативную литературу – например, книги генерала Валентина Варенникова и режиссера Станислава Говорухина.

На первых порах всю эту красоту могли рассмотреть только журналисты и обладатели проходок, которых пустили на пресс-конференцию. Ни одного политика на ней в итоге не было (возможно, именно потому, что Зюганов и Жириновский теперь стали лидерами парламентского большинства), как и Невзорова с Мамлеевым и Лимоновым. На сцене сидели за одним столом Летов, Неумоев, Дугин, Проханов, его заместитель по новой газете «Завтра» Владимир Бондаренко и Александр Казинцев – замглавного редактора почвеннического литературного журнала «Наш современник». Гусаров, который был обозначен на афишах «Руководства» титулом «политрук», взялся вести мероприятие – и почти сразу сообщил: «Жириновский дал лимон на первые стартовые, так сказать, возможности наши. Но всю акцию сделал Егор Летов». Быстро оказалось, что объединенный фронт патриотических сил объединился пока не слишком крепко: когда микрофон передали Неумоеву, он первым делом тепло поблагодарил за выступление Казинцева – и тут ему объяснили, что выступал на самом деле Дугин.

Говорили в основном идеологи. Проханов восхищался «окопным антуражем» акции: «Я чувствую себя в знакомой среде бруствера и капонира». Дугин объяснял, с чем связано такое парадоксальное объединение ультралевых и ультраправых: «У нас один и тот же враг: мы страшно ненавидим Систему, Систему с большой буквы, в какие бы тоги она ни рядилась». Заявляли о необходимости национального прорыва, о сопротивлении демократам и западникам. Летов отмалчивался, пока не настал момент для вопросов и ответов.

– У вас в свое время были проблемы с советской властью, с КГБ, – обратился к нему один из журналистов. – А теперь вы говорите, что ваша родина – СССР. Что случилось, Егор?

– Ничего не случилось, я какой был – такой и остался. Я никогда не был демократом, никогда, – категорично ответил Летов. – Еще в 1988 году на Новосибирском фестивале мы со сцены заявили, что мы – настоящие коммунисты, каких мало. Раньше те идеалы, которые я отстаивал, мы называли анархией. Теперь я понимаю, что термин несколько не соответствует истине. Мы настоящие коммунисты, причем коммунисты ультралевые.

Кто-то поинтересовался, не считает ли Летов, что все происходящее – это «продажа изжившего себя человека тем же властям». «Если мы придем к власти – это будет очень хорошо», – ответил лидер «Обороны». Журналисты уточнили, на какую конкретно должность он рассчитывает: «Я и от президента бы не отказался».

Тон неуклонно повышался. В какой-то момент одна из присутствовавших уже почти плакала:

– Летов, а что ты вообще?! Как цель видишь, что ты хочешь, я не пойму?!

– Песни мои послушайте. Песни мои послушайте – узнаете тогда, – говорил Летов, тоже уже явно на взводе.

– Я твои песни слушала! Ты против всего! У тебя там есть протест, не важно, против чего, но протест!

– Вся моя жизнь – это отстаивание пламенных, огненных ценностей. Это правда, между прочим.

– Какие сейчас ценности огненные ты отстаиваешь?! Какая правда может быть с Жириновским?!

– Правда, правда… Правда – она одна. Правда – она одна.

Тем временем перед закрытыми дверями ДК Горького собралась толпа – и людей в ней было значительно больше, чем мог бы вместить зал. Их сдерживали полтора десятка милиционеров, прибывших из ближайшего РОВД и расставивших у здания металлические заграждения. «Толпа по большей части пьяных панков начала стягиваться ко входу и уплотняться, – вспоминал Константин Мишин. – Мегафон, в который я объявлял, что вход в зал будет разрешен после окончания пресс-конференции, начал похрипывать: батарейки на холоде садились».

Выскочив из зала, где проходила пресс-конференция, в фойе, Роман Неумоев понял: никакого концерта не будет. «Буквально через несколько минут становится известно, что наряд милиции, охраняющий главный вход в ДК, смят и происходят попытки взломать массивные двери, – вспоминал он потом. – Разошедшаяся не на шутку молодежь уже громит окна второго этажа, закидывая их булыжниками. Руководство ДК вынуждено вызвать подразделение ОМОНа для защиты здания. Всем, кто находится в это время внутри, становится очевидным образом страшно».

Толпа требовала Летова. Об этом же говорили ему люди в ДК: «Вокруг тебя все вертится. <…> Даже если ты выйдешь петь – [это] без дубинок поможет. Все отойдут и будут слушать». В итоге, по словам Неумоева, лидеру «Обороны» всучили тот же хрипящий мегафон, и он высунулся в окно рядом с главным входом, чтобы поговорить с людьми и успокоить их. Ничего не получилось: слов слышно не было, а при виде кумира зрители с удвоенной энергией принялись налегать на двери.

На подмогу прибыл небольшой отряд ОМОНа: половина бойцов отправилась сдерживать толпу, а другая половина вошла в здание, чтобы разобраться с «зачинщиками». Это дополнительно подогрело ситуацию. «В служителей закона полетели снежки, камни, ледышки, бутылки и прочие предметы, – рассказывал Мишин. – Какой-то весельчак надул презерватив, нассал в него как следует и метнул в шлем командира ОМОНа. Естественно, был вызван еще ОМОН и милиция, но пока они не подъехали, „уважаемые любители панк-рока“ изрядно намяли бока сотрудникам правопорядка. Под раздачу попали и местные жители, призывавшие не срать в подъездах и вокруг домов. В пьяном угаре панки набились в трамвай, вытащили из кабины вагоновожатого и сами стали управлять транспортным средством. В кабине сидел печально известный тусовщик и алкоголик Дима Шустрик по кличке „Лошадь“ со своим корешем. Разогнав вагон как следует, они въебались во впереди едущий трамвай, после чего толпа панков с хохотом высыпала из искрящего вагона и свалила».

Когда прибыло подкрепление, ситуацию наконец удалось взять под контроль. По словам Неумоева, битва между правоохранителями и панками продолжалась примерно час: «Вошедшие в раж бойцы ОМОНа избивали всех неформально одетых молодых людей на ближайших к месту событий станциях и в залах метрополитена». «Началась стрельба, – утверждал Летов. – Первый этаж [ДК Горького] полностью разнесли, и он был заполнен газом». По итогам столкновений разбили три трамвая и несколько машин, в больницах оказались пятеро бойцов ОМОНа, в отделениях милиции – 69 задержанных.

Все это время музыканты оставались в здании: выходить было попросту опасно. В общем бедламе горстка фанатов все-таки умудрилась проникнуть в ДК, нашла там Летова и забросала его вопросами о том, что, собственно, происходит. «Я живой очень человек, – говорил он, объясняя, что снова намеревается „воевать“ и давать концерты. – Жизнь заставляет действовать. На месте нельзя же находиться». Поговорили и про «Сто лет одиночества», и про наркотики, и про художников Грюневальда и Гросса, и даже про «психотерроризм»: Летов рассказал, что в Киеве к нему якобы приходили «психофашисты» из КГБ и предлагали сотрудничество, но он категорически отказался. Потом кто-то все-таки додумался вручить музыкантам гитару, и они с Неумоевым сыграли несколько песен.

«Трогаюсь опять назад в ДК… У входа скорые стоят, одна реанимационная машина, кто-то под капельницей лежит: хорошенько „пощекотали“, – вспоминал автор журнала „Окорок“, который пришел на „Руководство к действию“ как обычный зритель. – Захожу в зал. В фойе музыка играет… Люди стоят. Заглядываю через плечо: сидит Ромыч на табуретке, играет… Я после всей этой войны охуел. Она же была и есть! Здесь пиздят всех, а он сидит… <…> Присматриваюсь: на карачках рядом сидит Егор. Все кричат: „Егор, давай! Егор, пой!!!“»

Летов начал с новой вещи про то, как «поднимается с колен моя Родина», продолжил «Дурачком» и далее объявил, что исполнит «советскую песню». Имелась в виду «Шла война» – ее текст в начале 1960-х сочинил поэт и бард Булат Окуджава (по иронии судьбы после октябрьских событий 1993-го он подписал открытое письмо президенту Ельцину с требованием запретить «все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений», а также соответствующие «органы печати»). Когда Летов объявил: «Это советская песня. Ужасно мне нравится», – пьяный голос из толпы прокомментировал: «Это, может быть, не очень все хорошо, но человек неплохой. То есть похуй – может быть, это все плохо, но это искренне, это уже хорошо».

После акции музыканты с друзьями поехали домой к Грехову и продолжили вечеринку: как вспоминала Полина Борисова, они выпивали, слушали музыку, а уже совсем ночью стали танцевать на диванах – так громко, что приехала милиция. Впрочем, Летов и компания отделались внушением. «Русский прорыв» начался.

* * *

И все-таки: что случилось, Егор? Почему человек, спевший «Тоталитаризм» и «Колыбельную» («Положили немало жизней / В жертву важным экспериментам / Строя каторги и каналы / Всё во славу святым заветам») и получивший за это обоснованную репутацию матерого антисоветчика, примкнул к бывшему члену общества «Память» Дугину и Проханову, которого называли «соловьем Генштаба»?

К политическому повороту Летова начала 1990-х часто применяют его строчку «Я всегда буду против», – как будто она что-то объясняет. На самом деле она не объясняет ничего: против можно быть очень по-разному. Например, в те же дни после октябрьских потрясений «Независимая газета» опубликовала открытое письмо авторитетных диссидентов Владимира Максимова (его книги выходили, в частности, в издательстве «Посев»), Андрея Синявского и Петра Абовина-Егидеса: они с ужасом цитировали кровожадные тексты сторонников президента, напоминали, что Верховный Совет был легитимным российским парламентом и требовали, чтобы Ельцин ушел в отставку – то есть выступали против действующей власти, вовсе не становясь на сторону так называемых «красно-коричневых».

Сам Летов впоследствии, уже отойдя от партий и митингов, называл свое поведение культурной провокацией, парадоксальным концептуалистским жестом: «Главное – постоянно все менять. Создать огромную систему мифов. <…> Кто-то думает, что я сейчас в одном месте, а я на самом деле давно уже в другом, в третьем… Приходят, скажем, ко мне коммунисты и спрашивают: „Ты – коммунист?“ „Да, я – коммунист“. К фашистам приду: „Да, я такой…“ К анархистам – то же самое. И если кто-то попытается в этом серьезно разобраться, то у него через некоторое время крыша поедет». Это тоже кажется позднейшей надстройкой. Тогда, в середине 1990-х, Летов требовал относиться к своим декларациям серьезно, а главное, рядом с ним стояли люди, которых трудно заподозрить в концептуалистских наклонностях. Тот же Неумоев опубликовал статью в газете «День» за несколько месяцев до того, как это сделал Летов.

Кажется, чтобы выяснить, почему Летов двинулся именно в эту сторону с такой скоростью, нужно принять во внимание совокупность его жизненных обстоятельств.

Тут был фактор географии. В начале 1990-х Летов продолжал жить в хрущевке на окраине провинциального российского города и, можно предположить, гораздо ближе столкнулся с издержками реформаторской эпохи, чем иные столичные жители. Омск, где продолжали работать стратегически важные производства вроде того же авиационного завода, оказался, судя по воспоминаниям, не в худшем положении, но признаки времени были заметны и здесь. Тут орудовали преступные группировки – в октябре 1992 года одни бандиты убили и обезглавили четырех других; главаря нападавших поймали только через 17 лет. Во время празднования дня города в том же году самолет, выполнявший показательное выступление, упал на крышу недостроенного торгового центра. Тогда же начали возводить знаменитое омское метро: оно и сейчас состоит только из одной станции, а в марте 2024 года у недостроенных тоннелей поставили охрану, чтобы горожане не катались там на каноэ.

Тут был фактор семьи. Федор Летов, который после смерти жены по-прежнему жил с сыном в одной квартире, мирясь со всей его бурной культурной деятельностью, оказался категорическим противником новой российской власти. После запрета КПСС и создания новой коммунистической партии он стал одним из наиболее активных ее членов в Омске: вошел в состав обкома КПРФ, а в июле 1993-го был делегирован в Москву на второй (и последний) конгресс Фронта национального спасения. Эта организация объединяла самых разных представителей антиельцинской оппозиции, от тех же Проханова и Зюганова до писателя Валентина Распутина; еще до октябрьских событий президент пытался запретить ФНС, но Конституционный суд отменил это решение. Участники конгресса утвердили в качестве гимна организации песню «Священная война» и по традиции российской оппозиции разругались между собой, в результате чего несколько национал-патриотических организаций из коалиции вышли. По словам Сергея Летова, он узнал о том, что его младший брат увлекся оппозиционной политикой, именно от отца.

Тут был фактор культурной генеалогии. Будучи глубоким знатоком культуры 1960-х, Летов, разумеется, прекрасно понимал, что его любимейший период музыкальной психоделической революции был теснейшим образом связан с попытками совершить революцию реальную – с протестами 1968 года, с антивоенным активизмом, борьбой за права меньшинств и за раскрепощение сознания, с новыми левыми, переопределившими стратегии сопротивления капитализму в послевоенном западном мире. Теперь власть его собственной страны пыталась как можно скорее встроить ее в тот самый западный мир, где капитализм оставался непобежденным.

Тут был фактор стратегии. Положим, Егор Летов отказался умирать, но как жить дальше? Прошлое с его инерцией и скорбью надо было отрубить, отрезать. «Это очень личная история, – говорит Наталья Чумакова. – Возможно, что у него действительно был выход либо самоубиться, либо сделать то, что он сделал – пойти наперекор всему, чего от него ждали. Он изначально не был вот таким одиночкой – ему всегда хотелось, чтобы у него была какая-то общность с близкими людьми». «Ему, чтобы обрести себя, тогда все еще нужно было отталкиваться от чего-то чужого, – добавляет Максим Семеляк. – И если раньше таким чужим был достаточно наглядный Советский Союз, то с его распадом Летов остался несколько не в своей тарелке. Ему требовалось придумать себе вот этого Другого, отрицая которого, он мог бы почувствовать себя собой. И этим Другим стал новый капитализм».

Сам Летов рассуждал об этом так: «Мне нужно было несколько лет идти по пути личного спасения и во многом пройти его, чтобы понять, что это – не мой путь. Я выбрал путь коллективного спасения, потому что это – глобальная единственная истина. Ибо путь личного спасения не просто тупик – он ведет в места гораздо более страшные. Это я знаю как человек, испытавший этот путь. Это – путь одиночества». Это поздняя формулировка; на пике своего увлечения «коллективным спасением» Летов прямо определял индивидуальный путь как подлый и подоночный.

В августе 1993 года Летов написал стихотворение, которое, кажется, почти впрямую описывает его состояние после пережитых потерь и взятых вершин, а также импульс к тому, чтобы все изменить:

Характерно, что толчок для того, чтобы жить дальше, приходит извне, от неких загадочных «них». Полезно будет напомнить, что свой культурный проект в конце 1980-х Летов строил именно как движение. Ему, очевидно, важен был этот коллективизм: человек сам по себе мал и мерзок, но «слово Люди пишется с большой буквы»; одним из факторов кризиса 1990–1991 года стало то, что движение распалось. Политика по определению есть общее дело, в одиночку ей не занимаются – и логично, что она стала для Летова новым методом найти и объединить «своих». Собственно, одной из целей в те годы он провозглашал именно возвращение к подлинному народному единству: «Должна восторжествовать культура от слова „культ“. То есть, идея надличностная, надэгоистическая. Что собой представляет демократия сейчас – это идеи личностные и относительные. Каждый сам по себе, правды единой нет. <…> Это сто лет одиночества, тысячи лет одиночества! Это разложение на одиночных каких-то граждан». В любимом романе Летова «Братья Карамазовы» есть такие слова: «Всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще».

Тут был фактор философии. Экзистенциальный панк не зря обозначили этим эпитетом: Летов и его соратники не просто жили своими песнями, но и хотели в прямом смысле изменить мир; искусство для них буквально работало как способ перестроить реальность. «Имеет смысл заниматься роком, когда ты веришь, что это принесет полное, тотальное изменение всего», – говорил он. В этом одно из ключевых отличий Летова от повлиявших на него концептуалистов: те были замкнуты внутри языка, превращали его в пространство для игры, но одновременно как бы констатировали невозможность выйти за его пределы. Летова это совершенно не устраивало: у него слово должно было становиться действием (возможно, еще и отсюда интерес к обрядовым текстам, работающим по той же логике). В том же программном автоинтервью из «Контр Культ Ур’ы» есть такой показательный момент:

– То, что я допустил нынешнее повсеместное унижение и уничтожение Духа – в мировом масштабе, в этом моя страшная вина.

– Ты серьезно считаешь, что вы могли бы все исправить?

– Несомненно смогли бы. Во всяком случае – отдалить этот конец. А там, глядишь, кто-нибудь заметил бы нас.

Стоит ли удивляться, что когда появился шанс «все исправить» другими средствами, Летов за него ухватился? Если рок-революция не состоялась, завела не туда, можно сделать революцию в прямом смысле слова – такая тут, кажется, могла быть идея. В конце концов, в черновом предисловии к вышеупомянутому интервью еще в сентябре 1990-го Летов прямо писал: «Я героически считаю себя представителем („депутатом“) вселенской партии УРОДОВ, ОБИЖЕННЫХ РАБОВ, СУМАСШЕДШИХ, СМЕШНЫХ И БОЛЬНЫХ, тех, кому выпало СВЫШЕ быть униженным и оскорбленным ПО ПРИРОДЕ своей. Все, что я делаю – это ПРИЗЫВ НА ТОТАЛЬНЫЙ И ЧУДОВИЩНЫЙ БУНТ против Всеобщего Закона и ПОРЯДКА, против всех СИЛ, БОГОВ и пр. „ВЛАСТЕЙ“». Есть в его тетрадях и такая запись, сделанная, по всей видимости, примерно весной 1993-го: «В моих стихах и песнях – новая революция[.] Жаркая и любимая, родная моя, великая единственно чего-то стоящая яростная безутешная решительная».

«Когда сто лет назад революция случилась, многие художники, поэты и так далее ведь ее совершенно искренне приняли, в том числе своим творчеством, – рассуждает Анна „Нюрыч“ Волкова. – Они чувствовали, что могут изменить мир. И самое интересное, что какое-то время это работало. Это потом им сказали: идите, ребята, не мешайтесь под ногами. Я думаю, что в начале 1990-х была очень похожая ситуация. Многие художники почувствовали, что наступил такой момент, когда они могут изменить мир. И с Егором такая же история была. Он поверил, что сможет поучаствовать в этом изменении, как-то сказав свое слово».

Тут был фактор последовательности. Главным врагом для Летова времен конца перестройки стал «попс», монетизация и институционализация рок-музыки, которую он воспринимал как способ обезвредить свои идеи, сделав их частью системы. Новое российское правительство, проводя рыночные реформы, в некотором смысле возвело «попс» в принцип государственной политики. Разумеется, с ним надо было бороться. «Контркультура изначально восставала против шоу-бизнеса, – говорил Сергей Гурьев летом 1993-го, когда Летов еще не успел публично обозначить свою позицию. – Так что в ситуации, когда демократия принесла в Россию именно шоу-бизнес, причем какой-то крайне гнусный, абсолютно ясно, что их [сибирских панков] привлекло в „Дне“».

«Марксизм (и левая мысль вообще) в глазах этого поколения была скомпрометирована травматическим позднесоветским опытом, – писал примерно о том же философ Антон Сюткин. – Поэтому неприятие иронической капиталистической идеологии 1990-х и запрос на новую серьезность воплощался в основном в консервативно-революционной идеологии, которая в России еще и приобрела декадентский флер эзотерического подполья. То есть левое по своей сути содержание могло быть выражено только в правой форме».

«Тут есть большая последовательность, на самом деле, – считает Игорь Гулин. – Если взять весь корпус текстов Летова, у него понятные взгляды. Он анархист: любая власть – это просто прикрытие, та или иная репрезентация тотального, растворенного в мире зла, которое подавляет личность. И этому злу можно противопоставить маску, которая будет его больше всего раздражать – будь это, в зависимости от исторического момента, диссидентство или красный патриотизм».

Наконец, тут был фактор характера. Летов – импульсивный автор и деятель; не зря филолог Олеся Темиршина определяет магистральный сюжет его текстов как «этапы развития эмоции – от кумуляции аффекта до полной его разрядки», неслучайно в его стихах и песнях так много взрывных эпитетов. Хрестоматийная летовская ярость проявлялась и в жизни: он остро реагировал на то, что ему казалось неправильным, нечестным, несправедливым; его первой интенцией всегда было что-то сделать – заявить, обвинить, поучаствовать. Ясно, какую огромную обиду и тотальный гнев могло вызвать у Летова то, что сделали с Верховным Советом и его сторонниками.

«По психотипу он, конечно, человек, который поднял свою истерику до уровня гениальности, – говорит Алексей Цветков, который познакомился с Летовым как раз в те, „политические“ годы. – Искусство так и делается – личный симптом, персональная травма поднимается до общезначимого, волнующего всех уровня выражения». «Ощущение закончившегося праздника, мне кажется, было для него невыносимо – он остро нуждался в его продолжении, – рассказывает Максим Семеляк. – И ровно поэтому в те годы изобрел себе новый праздник, который заключался в революции, войне и других неприглядных вещах. Главное, чтобы не было ничего устоявшегося, ничего среднего: среднего рода, среднего класса, даже средних частот. И такой подход – ну, я не психолог, конечно, но он довольно точно совпадает с приметами невротической личности. А в том, что Егор был именно такой личностью, сомневаться не приходится».

Вот это все, взятое вместе, и дало новый толчок мыслям, песням и действиям Летова. Однако, как любой стремительно мыслящий человек, в своих публичных выступлениях он проскакивал весь этот сложный процесс и сразу переходил к результатам: провозглашал свою безусловную лояльность советскому цивилизационному проекту, утверждал, что готов воевать с оружием руках, заключал страстные союзы с радикалами всех мастей. И эти результаты неизбежно шокировали публику, привыкшую воспринимать его как борца с КГБ и закоренелого анархиста.

В фашизме Летова начали обвинять уже после «Руководства к действию». Автор первого некролога Янке, журналист «Комсомолки» Олег Пшеничный, рассказывая о несостоявшемся концерте и пресс-конференции, презрительно называл затею Летова со товарищи «буквальным воплощением всех сиюминутных болезненных комплексов безвольной и ущербной натуры русского подростка». Похожим образом рецензировала случившееся в ДК Горького поэтесса Алина Витухновская: «Дайте детям соску. Спойте им „Спокойной ночи, малыши“. <…> Та „внеличностная ценность“, о которой сказал Егор Летов, всего лишь сублимированные проблемы человека, боящегося остаться наедине с индивидуальной неоправданностью собственного существования». Даже недавний «егороцентрист» Сергей Гурьев явно растерялся и как-то сбивчиво пытался истолковать правый поворот сибирского панка, приходя к выводу, что художникам лучше не лезть в политику.

Главный герой этих публикаций не обращал на них никакого внимания. Время для возрожденной «Гражданской обороны» снова помчалось вперед на былых запредельных скоростях.

* * *

В 1992 году Егор Летов прочитал «Дисциплинарный санаторий» – первую публицистическую книгу Эдуарда Лимонова.

Вышел «Санаторий» в московском издательстве «Глагол», с которым к тому времени Лимонова связывали крепкие отношения. Создатель «Глагола» Александр Шаталов, еще будучи журналистом «Вечерней Москвы», брал у писателя интервью, когда тот впервые после отъезда в эмиграцию вернулся в Москву с литературной гастролью в позднеперестроечные времена (эту поездку Лимонов описал в романе «Иностранец в смутное время»: автобиографический герой откровенно теряется в родном мире, где ему все незнакомо). Потом, в 1990-м, Шаталов опубликовал в своем издательстве роман «Это я – Эдичка», преодолев сопротивление советских типографий: напечатать текст, изобилующий матерной лексикой и сексуальными сценами, согласились только в Латвии, в цехе, принадлежавшем местному ЦК компартии. Постепенно «Глагол» стал специализироваться на разнообразной трансгрессивной литературе: Берроуз, Буковски, роман Джеймса Болдуина о гомосексуальной любви. Эмигрантские тексты Лимонова легко вписывались в этот ряд.

«Дисциплинарный санаторий» зафиксировал язык и мысль Лимонова в тот момент, когда он начинал превращаться в политика. Основной тезис книги заключается в том, что советский и западный политические режимы по существу ничем не отличаются. И там, и там общество живет по принципам санатория – то есть лечебницы, где имеются покорные пациенты и управляющий ими персонал. В этом «санатории» путем различных манипуляций – медийных, идеологических, медицинских – индивидуальность с ее органичным, согласно автору, стремлением к свободе, насилию и боли мягко подавлена. Вместо этого человеку предлагается всю жизнь идти к мнимому процветанию, следуя предустановленной схеме – учиться, работать, платить налоги и безвольно умирать в домах престарелых. Этот режим – не результат заговора элит, но следствие потребительских устремлений самих обывателей, которым потакают администраторы «санатория»: «People сидят упитанной коллективной задницей на планете, и трещит всеми континентами и морями наша бедная старая Земля». На деле, настаивает автор, история совершается буйными пациентами, «возбуждающимися», которых санаторный режим пытается подавить: «Основное в них – жизненная сила, а не их моральный облик».

Финальная часть книги, где Лимонов говорит, что самый большой вызов человечеству бросают не радикалы и не террористы, но сама природа, изможденная безудержным консюмеризмом и размножением, по нынешним временам выглядит пророческой. Но в начале 1990-х даже на Западе экологическая повестка была маргинальной, а уж российский читатель тем более цеплялся совсем за другое.

Егор Летов наверняка оценил колорит лимоновского языка («Оруэлл, странный кентавр с ногами конного полицейского и тощим крупом анархиста, итонский галстук на шее, вдребезги ошибся» и так далее), но еще больше он оценил лимоновские идеи: «Искусство есть привилегия страдающего, буйного, свободного внесанаторного человека», – так мог бы сказать и лидер «Обороны». Собственно, он примерно так и говорил: беседуя с журналистом «Комсомольской правды» в ДК Горького, Летов буквально процитировал лимоновскую формулировку «дисциплинарно-санаторный режим» – без ссылки на источник, но этого хватило. Интервью прочитал лимоновский соратник Тарас Рабко и донес до предводителя мысль, что популярного рокера можно привлечь в свои ряды.

Лимонов согласился. К тому моменту он уже с головой окунулся в политику, вернул себе гражданство, выступил категорически против распада СССР, в 1992-м стал членом «теневого кабинета», созданного Жириновским, и почти сразу с ним разругался. Потом попытался создать партию совместно с лидером «ДК» Сергеем Жариковым, который к тому времени фактически превратился в одного из первых российских политтехнологов (с его подачи тот же Жириновский уже называл «ДК» и «Оборону» в числе своих любимых групп) – этот проект тоже не состоялся. Параллельно, следуя заявленным в «Санатории» тезисам о том, что по-настоящему человек раскрывается на войне, Лимонов отправился в Абхазию, которая пыталась отделиться от Грузии, а дальше в Приднестровье, которое воевало за независимость с Молдавией, и в распадающуюся Югославию. По предложению сербского военного преступника Радована Караджича писатель пострелял из пулемета под камеры «Би-би-си», чем закономерно возмутил многих коллег по цеху. Ценитель стиля как в языке, так и в одежде, он даже одеваться начал по-другому: высокие армейские ботинки, черные кожаные куртки – демонстрация маскулинности, граничащая с эстетикой садомазохизма.

1 мая 1993-го Лимонов и Дугин подписали декларацию о создании Национал-большевистской партии[9]. Свою идеологию они определяли как «слияние самых радикальных форм социального сопротивления с самыми радикальными формами национального сопротивления», а целью провозглашали «установление нового порядка, основанного на национальных и социальных традициях русского народа». И название организации, и язык ее манифеста явно были направлены на то, чтобы максимально эпатировать новые либеральные элиты – и успешно достигали этой цели. Однако даже через год после создания этого документа НБП продолжала существовать скорее в теории, чем на практике. Будучи лидером популярной рок-группы, Егор Летов мог привлечь в партию нужных людей. «Общаясь [до этого] с Жариковым и посещая в компании с Сергеем тусовки, так или иначе соприкасавшиеся с миром андеграунда, Лимонов видел, сколь велика популярность и авторитет „бати“ (так часто называли Жарикова – прим. А. Г.), – вспоминал Константин Мишин, который в этих тусовках активно участвовал. – Идея Лимонова о привлечении на свою орбиту культовых персонажей рок-подполья материализовалась именно в тот период».

Сам Летов в это время уже вовсю строил планы создания своего культурно-политического движения. Его название было позаимствовано из заголовка акции в ДК Горького – «Русский прорыв». В январе 1994 года газета «Завтра» опубликовала обстоятельный материал, в котором замглавреда издания Владимир Бондаренко расспрашивал Летова, Неумоева и организовавшего эту встречу Жарикова о политике и культуре. «Бондаренко говорит: „Нам нужен герой!“ – вспоминал Жариков. – А я принес в редакцию фотографию и сразу ему: „Ну как же, вот! Летов – ваш герой! 'Гражданская Оборона', звучит красиво, все дела!“ А [Летов] там с волосами. Он говорит: „Ну, что это такое, у него тут все висит, нет ли другой фотографии?“ „Да что ж делать, он так ходит…“ „Может, заретушируем?..“» Заканчивалась беседа бодрой репликой Летова, выдержанной в стиле агитационных советских текстов, которые еще недавно обшучивал «Коммунизм»: «Надо активнее сегодня жить и работать. На Россию. <…> Будем писать песни, проводить совместные фестивали, митинги, концерты».

Через месяц в Тюмени прошел первый такой концерт-фестиваль. Играли все те же, кто не смог выступить в Москве. Перед выступлением тусовались дома у Жевтуна. Летов предложил превратить окладистую растительность на лице Манагера в бакенбарды. Тот ответил: только если Летов сможет пройтись на руках до двери, и сам немедленно продемонстрировал, как это делается. Стрижка не состоялась. «Все общение этих людей выглядело как сплошное, непрерывное, термоядерное веселье, каких бы тем оно ни касалось, – вспоминал один из присутствовавших. – Кто-то даже упрекнул Летова, что вот он о трагических [исторических] событиях рассуждает и тут же веселится по ходу. „Так наоборот! – вскричал Летов. – Грех предаваться унынию, когда такие люди за свободу погибли! Мы так не победим!“»

«Оборона», «Инструкция по выживанию» и новый проект Манагера «Родина» составили костяк «Русского прорыва», отправившегося в тур по территории бывшего Союза, причем составы групп во многом совпадали: с разными фронтменами зачастую играли одни и те же музыканты. «Это, пожалуй, единственный случай в истории русского рока, когда группы находились в оппозиции не только по политической линии, но и стилистически, – говорит Максим Семеляк. – Вот сейчас, например, Андрей Макаревич и Александр Ф. Скляр выступают с диаметрально противоположных позиций. Я не сравниваю их таланты, но все-таки мы говорим примерно об одной и той же музыке, их можно слушать через запятую. Тех, кто играл в „Русском прорыве“, в те годы невозможно было представить на одной сцене с „Аквариумом“ или „ДДТ“. Политическая фронда усиливалась стилистическими разногласиями с существующим мейнстримом».

«Начинался „Русский прорыв“ совершенно бравурно и с восторгом, – вспоминал Олег „Манагер“ Судаков. – Нам казалось, что давление на умы и массы молодежи совершенно очевидно. Что мы вложим и внесем свою лепту в то, чтобы избавить Российскую Федерацию от коррумпированного, безумного и бесчеловечного режима, руководителем которого был Борис Ельцин».

Несмотря на такую цель, следующим их пунктом назначения стал Киев. Весной 1994 года концерт под названием «Русский прорыв на Украину» в центре украинской столицы мало того, что никого не смущал, он еще и проходил ровно за день до второго тура выборов в Верховную Раду. По утверждению Судакова, в городе «из всех публичных развлечений и общественных мероприятий было разрешено два: „Русский прорыв“ и концерт Аллы Пугачевой».

Знакомство с Лимоновым состоялось аккурат перед отъездом в Украину. В Москве участники тура, как всегда, тусовались у Грехова в Измайлово – туда и явился писатель в компании Рабко и Жарикова. «Мы нашли сибирских панков в обычном, как оказалось, для них загуле. В коридоре лежал парень в бессознательном состоянии, из ванной доносились шумные стоны любовной пары», – вспоминал Лимонов. Летов, по его словам, пришел позже и немедленно втянул присутствовавших в некую теологическую дискуссию. Лимонову лидер «Обороны» понравился: «Он был немногословен, зол, его слушали с уважением, хотя и, не раздумывая, возражали. Его облик: длинные волосы, усы, бородка, затрапезные простые очки, его скоромная тощесть – все располагало к нему. Даже церковный спор к нему шел – в нем присутствовала какая-то монашеская простота, простота религиозности».

Летову и Лимонову было о чем поговорить. У них схожие вкусы в литературе – оба, например, очень любили японского писателя Юкио Мисиму, который совмещал сочинение романов с бодибилдингом, считал праведную гибель высшим эстетическим актом, а в конце жизни попытался устроить военный переворот, чтобы восстановить власть императора, и, потерпев неудачу, совершил харакири. Наверняка обсуждали и музыку: в 1970-х, живя в Нью-Йорке, Лимонов тусовался в клубе CBGB, где обретал свой звук американский панк, и водил личное знакомство с тамошними музыкантами – Ричардом Хеллом и Марки Рамоуном, барабанщиком группы Ramones.

По словам Лимонова, в ту первую встречу им не удалось в полной мере «загрузить» Летова делом НБП. Справедливости ради, загружать пока было особенно нечем: у партии уже появилось свое помещение – знаменитый бункер на Фрунзенской – но пока не существовало ни полноценной структуры, ни даже символики. Так или иначе, они подружились, и вскоре состоялась их первая совместная акция. 1 мая 1994 года радикальные левые силы во главе с коммунистом Виктором Анпиловым организовали митинг на Воробьевых горах. Участники мероприятия встречались у метро «Октябрьская», чтобы идти шествием по Ленинскому проспекту, и приветствовали друг друга так: «Христос воскрес!» – «Союз воскресе!» (день труда в тот год совпал с православной Пасхой). Лимонов, Летов и их соратники возглавили колонну. «Чтобы согреться, мы кричали разные веселые лозунги: „Буржуев на нары, рабочих на Канары!“, „Сталин! Берия! ГУЛАГ!“, „Россия – все, остальное – ничто!“, „Рубль – да! Доллар – нет!“, „Капитализм – дерьмо!“ – и прочие [слоганы], ставшие впоследствии фирменным знаком НБП, – рассказывал оказавшийся там же Константин Мишин. – По пути я звонил из телефонов-автоматов знакомым, и к неторопливо шедшей демонстрации присоединялись панки».

По словам Лимонова, вокруг них собирались радикалы всех мастей. Девушки с фенечками просили у Летова автограф. Мускулистые сторонник РНЕ хотели драться с панками. Панки интересовались у основателя НБП, почему они оказались рядом с фашистами. При этом основную аудиторию митинга и марша, как обычно, составляли преданные коммунисты предпенсионного и пенсионного возрастов – они шли в той же колонне.

«Вообще надо понимать, что тогда очень многие были шокированы этим новым обществом, – объясняет Алексей Цветков. – Все, что в его контекст не попадало и было им проклято, легко соединялось вместе. Тем более, что интернета, который создает какую-то дифференциацию, еще не было. В одном движении примагничивались друг к другу люди очень разных взглядов, которых объединяла лютейшая ненависть к приватизации, Ельцину, капитализму, рынку, Западу, американскому империализму и так далее».

Когда дело дошло до митинга, оказалось, что выступать предлагается с грузовика, а вся аппаратура исчерпывается двумя микрофонами: один из них Виктору Анпилову пришлось держать у гитары Кузьмы, пока Летов пел «Родину», «Новый день» и пахмутовскую песню про юный Октябрь.

«Последние аккорды отзвучали, – вспоминал Лимонов. – Анпилов проорал в микрофон объявление о митинге, долженствовавшем состояться в следующий раз, дал координаты, то есть место и время. Пока он это говорил, нам уже пришлось сбросить нескольких панков с грузовика современности, куда они пока еще тихо, но настойчиво карабкались. Егор задергался».

Водитель в фуфайке пытался завести мотор старого драндулета. Панки лезли в кузов, чтобы потрогать кумира. Лимонов и его охранник сбрасывали их в толпу. Когда машина наконец тронулась, молодежь побежала следом. Это была красивая сцена: «Послевоенный, а то и дореволюционный грузовик, засаленную широкую платформу в масляных пятнах, с красными флагами по ветру и группой страннейших личностей на ней преследовала многотысячная толпа диких панков из конца XX века».

Уже через несколько недель должен был состояться большой московский концерт «Русского прорыва» во дворце спорта «Крылья Советов» – на выселках, у МКАДа, зато зал на пять с лишним тысяч человек. Летов остался жить в столице у Грехова – закупался компакт-дисками с гаражным роком в магазине «Трансильвания», который недавно открыл видный меломан Борис Симонов, смотрел с друзьями финал Лиги чемпионов, где «Милан» неожиданно разгромил «Барселону». Константин Мишин часто общался с Летовым в те дни и вспоминал, что тот все время заставлял его слушать группу Love.

«Его мировоззрение напоминало типичные взгляды советского интеллигента (Стругацкие, Гессе, Воннегут, Станислав Лем, Достоевский etc.), сочетающего в себе книжного революционера, адепта христианского социализма и стихийного анархиста с обостренной реакцией на несправедливость, – рассказывал Мишин. – Вместе с тем меня поражала его непосредственная, чуть ли детская реакция на какие-то вещи. <…> Бабульки, ходившие на анпиловские демонстрации, вызывали у Летова совершенно непонятное восхищение».

В «Русский прорыв в Москве» Лимонов с Дугиным вписались уже по полной программе. У их полумифической организации появилась своя эмблема: серп и молот в белом круге на красном фоне, отсылка одновременно к советской и нацистской символике. По словам Алексея Цветкова, который тогда уже был близок к основателю НБП, эмблему эту подсмотрели в фильме «Сид и Нэнси» – британском байопике о печальной судьбе басиста Sex Pistols Сида Вишеза и его девушки. «Важно и интересно, что эта майка в фильме является подменой. Реально Сид ходил в такой же, только со свастикой, нарисованной не в ту сторону, однако вставить это в фильм не решились, – добавлял Цветков. – Коммунизм, стыдливо намекающий на фашизм, в фильме про панка-самоубийцу – вот что стало удачным партийным знаменем».

Четырехметровое полотнище с новым символом развернули над сценой. Зал был набит до отказа: один из гостей фестиваля вспоминал, что музыкантам предлагалось справлять нужду в ведра, заботливо поставленные в гримерках, потому что ходить в общий с фанатами туалет было попросту опасно. Летов вышел на сцену и объявил, что «во время концерта территория этого зала является освобожденной от ельцинского оккупационного кровавого режима». Дальше говорил Лимонов: «Слава России! Наши герои – маршал Жуков, Калашников, Дегтярев, Стечкин! Наши лозунги – закон и порядок! Новый порядок! Русский порядок! С нами рок! С нами Бог! С нами Егор Летов! С нами Саша Баркашов! С нами Виктор Анпилов! И анархия – мать порядка!» Из всего этого ряда фамилия Летова вызвала в зале наибольший энтузиазм.

Сет «Обороны» завершал программу вечера, перед ними выступал Александр Дугин. С его речью вышла неловкость: философ сообщил, что настало «время бросать камни», начал что-то рассказывать про Испанию, и в этот момент его заглушило громкое коллективное скандирование из зала: «Нахуй! Нахуй!» Поприветствовав национальную революцию, Дугин вынужден был ретироваться.

Фестиваль мог бы остаться локальной историей, если бы не одно обстоятельство: его снимали камеры федерального телевидения. Основанная еще в годы перестройки «Программа А», выходившая субботними вечерами на государственном канале РТР, постоянно знакомила зрителей с самыми разнообразными живыми выступлениями: от «Аквариума» и «Калинова Моста» до «Мистера Твистера» и Мурата Насырова. Некоторые выпуски передачи были устроены так: гость в прямом эфире отвечал на вопросы ведущего и телезрителей, а их разговор перемежался фрагментами концерта. На следующий день после «Русского прорыва в Москве» в студию «Программы А» пришел Егор Летов.

«Я же был тогда за сценой в „Крыльях Советов“, – вспоминает Сергей Гурьев. – И „Программа А“ всех обманула. Летов из солидарности поставил условие: можно снимать, только если весь концерт, все три группы покажут целиком. Они так и обещали. Неумоев мне об этом хвастливо рассказывал. Я тогда посмотрел на него и с сочувствием сказал: „Не покажут, наебут“. И Неумоев меня услышал и понял, что действительно наебут. У него чуть ли не слезы навернулись на глаза».

Возможно, под впечатлением от этого разговора «Инструкция по выживанию» начала свое выступление с песни «Убить жида», на трансляцию которой уж точно рассчитывать не приходилось. Так или иначе, никого, кроме «Обороны», действительно не показали, но этого было более чем достаточно. Несколько лет спустя, будучи подростком, я смотрел в гостях видеокассету, где два выступления Летова – на «Сырке» и на «Русском прорыве» – шли друг за другом. Контраст был разительный – свирепый человек-ураган 1988-го и вкрадчивый вождь-шаман 1994-го, гипнотизирующий публику медленными движениями, почти повелевающий толпой. Честно говоря, я в тот момент Летова попросту испугался.

Интервью производило не менее сильный эффект. Лидер «Обороны» сидел в черной кожаной куртке, вытянув ноги, и не стеснялся в выражениях. Это был первый случай, когда он говорил напрямую со своей аудиторией; собственно, это был его первый и последний в жизни прямой эфир на федеральном телевидении. Вероятно, многие только тогда обнаружили, что автор «Все идет по плану» теперь выступает за национал-коммунизм. Некоторых это не смутило: один из звонивших с явным восторгом сообщил, что поставил в самарском театре спектакль по песням Летова, Янки и Башлачева под названием «Суицид», и пригласил кумира его посетить. В ответ Летов, недолго думая, назвал в эфире телефон квартиры Грехова, где в это время сидели у телевизора его друзья. Как вспоминал Константин Мишин, первый звонок раздался через семь секунд. Взяв трубку, Мишин грубо объяснил, что Летов не может подойти к телефону, потому что сейчас находится в «Останкино».

Другие зрители пытались понять, что происходит.

– Вот у меня к тебе такой вопрос, опять политический, – говорил, стесняясь, один из дозвонившихся. – Я считаю тебя очень талантливым человеком, но мне непонятны вот твои последние политические фишки. Когда-то ты, помнится, был яростным противником коммунистического движения. Теперь вроде как едва ли… Ну, одним словом, сам вместе с ними. Вот как ты бы объяснил это?

– Я никогда не был противником коммунизма, именно настоящего коммунизма, который должен быть. Коммунизм – это Царство Божие на земле. Вот, – отвечал Летов, заводясь все сильнее. – После октябрьских событий, когда на моих глазах убивают моих братьев, отцов, дедов, сестер, сыновей, внуков, кого угодно – когда убивают мой народ на моих глазах, я в стороне оставаться не могу. В стороне может остаться только подонок. Хватаю тебя за слово, ты говоришь «фишки» – это может сказать человек только равнодушный, только либо мразь, либо подонок, либо человек, ни хрена не понимающий в данной ситуации и вообще в жизни. Мы воюем с людьми равнодушными.

И это была еще не самая сильная реплика. Летов обещал революцию, которую националисты и коммунисты совершат вместе, и утверждал, что дело идет к гражданской войне. Ведущему было явно некомфортно: призывы к вооруженному восстанию в эфире федерального телевидения казались перегибом даже для 1994-го со всеми его эксцессами свободы.

– Егор, я вот думаю, что сейчас нас смотрят разные люди. Некоторые воспринимают ваши слова как откровение, некоторые так смотрят с интересом – что это за фрукт? А некоторые, наверное, думают: «Зачем его пустили?» Что бы вы хотели сказать последним людям, вашим противникам?

– Ха, – усмехнулся Летов. – Ешь ананасы, рябчиков жуй – день твой последний приходит, буржуй!

Когда эфир заканчивался, создатели программы дважды заявили, что «не во всем разделяют, а может быть, во всем не разделяют взгляды Егора Летова». Но это уже не имело значения – снаряд был запущен в массы. 16-летний Валерий Коровин, смотревший «Программу А», в тот момент понял: пока он сидит где-то «на обочине», «в Москве Летов и Лимонов, чье имя я слышал впервые, планируют мировую революцию. Я должен был попасть туда, стать частью этого». Вскоре он переехал в Москву, явился в бункер НБП, познакомился с Дугиным и навсегда стал его соратником – сейчас они вместе заседают в Международном евразийском движении и Изборском клубе, где вырабатывается идеология так называемого «русского мира».

Лимонов и Дугин продолжали попытки создать реальную политическую коалицию. Уже в июне они с Летовым выступили инициаторами заявления об объединении «радикальных правых и левых экстремистов». На созванной по такому случаю очередной пресс-конференции Летов сидел рядом с лидером партии «Славянское единство» и главным редактором газеты «Русский порядок», недавно вышедшим из Лефортово (всех арестованных после октябрьских событий отпустили по амнистии, объявленной Госдумой в феврале 1994-го – Летову и ко даже пришлось отменить уже запланированный концерт в поддержку узников). В итоге коммунисты и анархисты подписывать заявление отказались, согласился только Баркашов.

«НБП не была суицидальной партией, которая просто шла на смерть, будучи твердо уверенной, что к власти не придет, – считает Сергей Гурьев. – Летов потом стал пытаться так это интерпретировать, но именно „пытаться“ и именно „интерпретировать“. Задумывалось, конечно, иначе. Лимонов, я думаю, вполне рассчитывал на что-то. И все эти блоки, за которые он ратовал, были именно для того, чтобы собрать силы в кулак и добиться своего».

Тем не менее, когда говоришь о деятельности НБП на том, самом раннем этапе, важно помнить, что для современников в ней было столько же реальной политики, сколько и перформанса. «Партии не нужна была никакая „культурная политика“, отдельная и продуманная, потому что, собственно, кроме „культурной политики“ ничего и не было, – объяснял Алексей Цветков. – Изначально НБП строилась на эстетических образах, а не на политических идеях. На всем том, что вызывает тревожно-радостные эмоции и счастливое ощущение близкого апокалипсиса, ангелом которого ты, наконец, можешь стать. Если группа, художник, поэт, просто человек подходил под это требование, то моментально становился частью национал-большевизма».

Комбинация эстетского сопротивления и классического политического активизма приводила к самым неожиданным альянсам и выступлениям: где-то очень близко друг от друга оказывались националисты, радеющие за чистоту крови, свободные левые радикалы, презирающие любые иерархии и меры подавления, и интересующиеся всеми этими проявлениями жизни интеллектуалы. В августе 1994 года Лимонова – уже после всех его заявлений – поставил на обложку прогрессивный журнал «Столица». Портрет улыбающегося писателя был подписан цитатой из его интервью: «У меня плохая репутация – „фашиста“ и „национал-большевика“», – именно так, в кавычках.

7 ноября 1994 года, в годовщину Октябрьской революции, лидеры НБП и представители московского арт-сообщества должны были открывать в галерее «Феникс» на Каширском шоссе фестиваль перформанса, однако власти опечатали вход в помещение. Тогда артисты и политики возвели у галереи баррикаду, взгромоздили на нее ржавый пулемет и начали толкать речи против подавления свободы самовыражения. Среди выступающих были Лимонов, Дугин и художник Олег Кулик, который как раз тогда проводил первые акции в образе собаки. В довершение всего акционист Александр Бренер бросил в окно булыжник, заявив, что слова не имеют смысла, а с властями надо бороться делом.

(Бренер в тот год, вероятно, был главным героем московской художественной жизни. Он проводил скандальные акции почти ежемесячно: пытался заняться сексом с женой на постаменте памятника Пушкину, ходил голым по экспозиции в ЦДХ, крича: «Почему меня не взяли на эту выставку?!», мастурбировал на православную демонстрацию с вышки бассейна «Москва», на месте которого еще не начали строить Храм Христа Спасителя, и так далее.)

День, от которого нацболы официально отсчитывают свою историю, наступил через три недели – 28 ноября 1994 года – когда вышел в свет первый номер газеты «Лимонка». На первой полосе большими буквами перечислялись авторы и герои выпуска – в следующем порядке: Егор Летов, Александр Дугин, Паук, Эдуард Лимонов, «Че Данс», Ярослав Могутин, Леня Голубков. Лидер «Обороны», автор «Эдички», постироническая ростовская авант-панк-группа («Че Данс» – предшественники «Запрещенных барабанщиков», их главный хит назывался «Делайте бомбы»), провокационный квир-поэт, непутевый герой рекламных кампаний финансовой пирамиды «МММ», одиозный предводитель «Коррозии металла» – все они стояли в одном ряду. Могутин, тогдашний бойфренд лимоновского издателя Шаталова, написал для номера статью, в которой предлагал уничтожить интеллектуалов как класс. Среди передовиц было очередное манифестационное интервью Летова с самим собой.

«В ужасный снегопад я привез в Москву из Твери первый номер „Лимонки“ и к середине дня принес несколько пачек в кабинет, занимаемый нами (на самом деле, кабинет был дан Дугину) в помещении редакции газеты „Советская Россия“ на улице Правды, – вспоминал Лимонов. – Летов явился вместе с Манагером, оба в сибирских полушубках. <…> Все мы листали новенькую, пахнущую типографией „Лимонку“ и были очень горды собой. Летов стал строго вычитывать тексты и укорять нас с Дугиным, утверждая, что грамматические ошибки оттолкнут от нас перспективных сторонников. Ярко вижу эту картину в воображении. Строгий Егор похож на раскольника-начетчика. Простые очки, острый нос, борода. Сидит на стуле и тычет пальцем в газету».

Летова действительно очень раздражали опечатки и ошибки: книгу «Русское поле экспериментов» он считал неудачной именно из-за их чрезвычайного количества. По словам Лимонова, лидер «Обороны» продолжал бубнить, даже когда они все вместе закупились водкой с сосисками и поехали отмечать историческое событие домой к Дугину. Унялся Летов, только когда Лимонов предложил ему стать корректором «Лимонки».

«Моя статья, интервью с самим собой, вышла под рубрикой „Идол“, – говорил Летов через несколько дней на очередной пресс-конференции. – Мне это очень не нравится, я считаю, это очень нескромно. Рубрика, которую я буду вести впредь в этой газете, будет называться „Война“».

Вся эта мерцающая разными политическими полюсами и культурными амплуа фантасмагория усугубилась, когда в ряды НБП влился Сергей Курехин. Странное дело: хоть они и были давно знакомы с Летовым, хоть Курехин и играл много лет с его старшим братом, хоть они вместе и оказались отщепенцами для былых соратников и культурного истеблишмента, кажется, в тот период они практически не пересекались. Во всяком случае, публично (лидер «Обороны» вспоминал, что они с Дугиным вписывались у Курехина во время одного из визитов в Петербург). Летову был ближе Лимонов с его праведным гневом и поэтическом чутьем. Курехин, который называл альбом «Прыг-скок» «ужасной гадостью», больше тяготел к Дугину с его интересом к оккультному и вязкими геополитическими теориями о цивилизациях Суши и Моря (поразительным образом параллельно с выступлениями о необходимости ликвидации ельцинской хунты Дугин в те же годы читал лекции по оккультной геополитике в Академии генерального штаба).

После внезапной смерти Курехина в 1996-м его последний нацбольский период часто стали рассматривать как своего рода жизнетворческий прикол, масштабную «телегу» на манер знаменитой телепередачи о том, что Ленин был грибом. Однако Александр Кушнир, написавший лучшую книгу о создателе «Поп-механики» и поговоривший со многими его близкими, уверен: Курехин говорил и действовал всерьез – настолько, насколько он делал всерьез что бы то ни было. Он действительно возненавидел наступивший дикий капитализм пуще советской системы и действительно воспринимал политику как самый адекватный эпохе вид искусства. Он арендовал помещение для петербургской ячейки НБП и в 1995 году уговорил Дугина баллотироваться в Госдуму по одному из одномандатных округов (при том, что ни с округом, ни с городом идеолог НБП никак не был связан). Вместе они ходили на телевидение и выступали там в масках египетских богов Ибиса и Анубиса. Незадолго до выборов «Гражданская оборона» отыграла в Петербурге концерт, но куда больше запомнилась устроенная по тому же случаю последняя курехинская «Поп-механика», обозначенная номером 418 в честь британского оккультиста Алистера Кроули.

«Сцена была усеяна пылающими крестами с распятыми каскадерами, крутилось гигантское колесо, внутри которого томно танцевала вавилонская блудница или бегал одетый в куклусклановский костюм палач, – описывал это представление Кушнир. – Взрывались петарды, под ногами ползали карлики и бедуины, а пенсионерки с „Ленфильма“ пели патриотические песни. <…> Дугин под аккомпанемент тибетских ритуальных инструментов произносил магические заклинания, а Лимонов с Курехиным пели в унисон „Нам нужна одна победа“ Окуджавы».

Результаты выборов в петербургском избирательном округе № 210 стали сенсацией. Либерал из «Яблока» победил бывшего городского вице-мэра, которому прочили мандат все эксперты. Александр Дугин набрал 0,85 % голосов и занял одно из последних мест. Лимонов тоже баллотировался, в Москве, и тоже разгромно проиграл. На голосование по партийным спискам НБП не выдвигалась, хотя тогда сделать это было относительно несложно – закона о партиях в России попросту не существовало, и в бюллетене парламентских выборов 1995 года было 43 пункта, включая «Союз ЖКХ», «Блок Джуны» и Партию любителей пива.

Рядовые пациенты российского дисциплинарного санатория не отреагировали на стимулы «возбуждающихся».

* * *

Интервью для журнала «Столица» у Эдуарда Лимонова брал его коллега-писатель – Дмитрий Быков. Он долго расспрашивал лидера НБП о событиях 1993 года и о том, чего он, собственно, хочет, а в итоге поставил вопрос ребром: допустим, вы пришли к власти, и? Лимонов сумел выдавить из себя ровно одно конкретное предложение – прекратить дотации на школы, где преподавание ведется на национальных языках – и опять перешел к пламенным постулатам: «Революция вообще, как известно, самое выгодное вложение денег, сил, жизни: если гибнешь, то гибнешь красиво, если побеждаешь – получаешь ВСЕ».

– Я понял: вам дорог процесс? – догадался Быков.

– Тут может быть несколько точек зрения… (После паузы, решительно). Мне как писателю, мне как персонажу – да, процесс.

Примерно так же вел свою политическую деятельность и Егор Летов. «Даже в первом интервью газете „День“ он говорит, например: советская Россия „впервые в истории человечества взяла на себя горькую и праведную миссию прорыва сквозь тысячелетнее прозябание и мракобесие, одиночество человека к великому единению – к человечеству“, – вспоминает Юрий Сапрыкин. – Или: я против общечеловеческих ценностей, если они сводятся „к идее собственного ожирения и удушения ближнего своего“. Ну, попробуй возрази – это блестяще сформулированные мысли, под которыми я готов подписаться. Другой вопрос: что из этого следовало?»

А что, собственно, следовало? К чему стремился Летов в политике, какие позиции и подходы отстаивал?

В свой нацбольский период он последовательно называл себя «советским националистом»: «За 70 лет сложилась советская нация, интернациональная нация с определенным менталитетом, с определенным духом, с определенной культурой. Не русская, а именно советская нация». Это характерный тезис в том смысле, что он сочетает в себе очевидную провокационность (националисты и коммунисты – главные жупелы для нового российского истеблишмента) с отсутствием внятной прагматики. Русские националисты борются за права и приоритеты конкретного народа, а как предлагается действовать националисту советскому? Поддерживать все этносы, проживающие на территории бывшего СССР?

Другая важная для Летова мысль – то, как при либерализме (тогда его называли «демократией», путая политическую систему с идеологией) дискредитируются ценности. Его логика – логика человека, который прошел через КГБ и психушку, скитался по стране, терял друзей, бросал свое дело, чтобы не попасть в ловушку, а теперь считает, что так и было надо. «Любая вещь – свобода или слово, допустим – стоит чего-то только тогда, когда за это можно платить. Причем платить страшной ценой, – утверждал Летов. – Ценой жертвы и собственной, и, скажем, окружающих жизней, вообще жизни как таковой. То, что сейчас происходит в мире, особенно на Западе и у нас – это разложение всех систем ценностей».

Отсюда логически следовала мысль об особом, уникальном пути России, схожая с рассуждениями Дугина. Иногда она доходила почти до смешного: «Русский рок, как и все русское искусство, мессианский. Из этого мессианства, как из колодца, черпается энергия – творческая, гигантского масштаба, – говорил Летов в беседе с Владимиром Бондаренко. – Откуда в Америке взяться такой энергии, откуда там взяться настоящему року? Это кучка эмигрантов, зарабатывающая деньги, не имеющая своей ментальности. А Европа уже состарилась. Россия имеет изначальную способность к восстановлению энергии. Она встает из пепла, как птица Феникс».

Здесь Летов оказывался наследником большой культурной традиции, идущей из первой трети XIX века через славянофилов, Герцена, Достоевского, Брюсова и Блока к Солженицыну и – уже в постлетовской современности – режиссеру Константину Богомолову с его манифестом про «мультикультурных гендерно-нейтральных чертей», которые испортили Европу. Филолог Александр Долинин подробно исследовал идею гибели Запада в русской культуре и выяснил, что Европа «гниет» уже почти две сотни лет, причем изначально этот концепт был позаимствован из Европы же, у немецких философов. О причинах такой живучести ученый рассуждал без сочувствия: «Иррациональное убеждение в смертельных болезнях могущественного и успешного Другого необходимо для оправдания собственных проигрывающих политико-экономических стратегий, патологической ксенофобии и ничем не оправданных претензий на превосходство».

В любом случае набор летовских идей мало похож на политическую программу в хоть сколько-нибудь практическом смысле, скорее уж – на религию. Это утопия, энергия которой возникает как раз за счет напряжения между ее очевидной необходимостью и столь же очевидной нереализуемостью. Историк Юрий Слезкин называл большевиков «милленаристской сектой» – то есть сообществом, жизнь которого регулируется иррациональной верой в грядущую тотальную трансформацию мира. Характерно, что Летов определял себя как «коммуниста первой волны революционеров, 1917–1924 годов». В то время лидер «Обороны» часто ссылался на Андрея Платонова: в своих ранних эссе, написанных во время Гражданской войны и сразу после нее, писатель представлял большевистскую программу ровно в таком ключе, определяя цель революции следующим образом: «Убить в себе древнего, бессильного, ветхого, страдающего человека и родить здесь на земле новое существо невиданной силы, с душою острого огня восторга, возобладавшим смыслом вселенной, поднявшим всех рабов до себя и тем освободившим их».

В схожих выражениях Летов описывал желаемый сценарий будущего в первом номере «Лимонки»: «На смену коммунистическому устройству рабочих и крестьян и „демократическому“ режиму трусов и подонков придет наконец яростная цивилизация ВОИНОВ. Солнечная цивилизация ГЕРОЕВ. Пламенная цивилизация ХУДОЖНИКОВ. ТВОРЦОВ. ПОЭТОВ. ВАВИЛОН ПАДАЕТ. Западная система выдохлась, исчерпала себя, ее гниение дошло до немыслимых рубежей. Конец не за горами».

Через неделю после этой публикации на пресс-конференции НБП ему задали прямой вопрос:

– А что будет, как ты себе представляешь то общество, к которому ты стремишься? Что будет – просто поконкретнее – что будет возможно, а что нет?

– Это Царствие Божие на земле, это то, чего хотел Христос. Это воплощение христианских идей в этой реальности, именно здесь и сейчас.

И тут тоже легко найти прямую параллель с Платоновым: «Не покорность, не мечтательная радость и молитвы упования изменят мир, приблизят Царство Христово, а пламенный гнев, восстание, горящая тоска о невозможности любви».

«Для Летова всегда была важна героико-романтическая мифология, тема самопожертвования во имя высших целей, – рассуждает Юрий Сапрыкин. – С другой стороны, для него была важна какая-то вера в человека в противовес конструкциям, которыми его уродует цивилизация. Если хотите, это почти неотолстовство: вот есть люди, которых заставляют забыть о своем истинном предназначении и тратить свою жизнь на какие-то иллюзорные цели. Конечно, оба этих представления смыкаются с коммунистической идеологией в ее самом чистом, отвязанном от исторических реалий выражении. А этот огненный романтический коммунизм, в свою очередь, смыкается с ранним христианством».

Характерно, что при всей летовской начитанности в его прямой речи вообще не встречается упоминаний политиков, даже революционных – тот же Ленин, кажется, был ему интересен исключительно как феномен советской культуры, а не как теоретик. Единственный, о ком лидер «Обороны» говорил часто, – это Нестор Махно, пытавшийся во время Гражданской войны создать анархистскую утопию на территории Украины.

Политика Летова интересовала, прежде всего, по его собственной формулировке, как «живое отношение к реальности». И логично, что он подался туда именно в 1990-х, когда там и правда было больше буйной энергии, чем, скажем, в обнищавшем российском искусстве. В этом смысле политика как общественное пространство, наиболее пригодное для взрывания насущной ситуации, была почти изоморфна перестроечному року. Революция тут тоже оказывалась не столько чаемым результатом с какими-то конкретными мерами по перераспределению власти и денег, сколько средством передвижения, способом коллективно преодолеть границы реальности.

«Мне кажется, что у Летова на самом деле очень внятная философия, – говорит Игорь Гулин. – Она состоит в том, что видимый нам мир – это какой-то обман, это странное, неправильное место. И человек должен предпринимать действия, чтобы этот обман обнажить, чтобы прорвать его. Это может быть психоделический опыт, может быть опыт религиозный или мистический, а может быть политический бунт».

Действительно: такова общая летовская установка. Поэт и критик Данила Давыдов, рассуждая о его текстах, писал, что их метасюжет – «преодоление любой власти, которая всегда осуществляет себя через язык». Одна из главных мыслей 800-страничной работы филолога Олеси Темиршиной сводится к тому, что лейтмотив поэзии Летова – то, как субъект пытается вырваться за границы своего мира.

Так становится понятной и внезапно проявившаяся у Летова любовь к СССР: это тоже было стремлением не назад, а вперед. Его интересовало не возвращение в брежневские времена, в тот строй, который он сам метко определял как «государственный капитализм», а воплощение революционных идеалов. После распада Союза «коммунизм окончательно стал для него чем-то вроде религии, разговора о несбыточном, но не дающем тебе покоя, таким тревожащим тебя каждый день призраком коммунизма, – говорит Алексей Цветков. – Как только коммунизм перестал давить на него снаружи, он в голове Летова превратился в необходимую мечту, в зовущий горизонт, в мобилизующий миф».

Как и Лимонова, Летова увлекал в первую очередь процесс: однажды он, цитируя «Чевенгур» Платонова, красиво определил коммунизм как «вечное странствие». «Бунт – это состояние сознания, это, собственно, жизнь, – объяснял он немецкой журналистке в июне 1994 года. – И я не стремлюсь к какой-то конечной цели. <…> Это как движение к горизонту».

Это интервью хорошо показывает, в каких конкретно-исторических обстоятельствах происходило это движение. Летов дает его в одном из московских парков. Рядом, видимо, ходит один из его пожилых посетителей – в кадре его не видно, зато слышен голос, который то и дело норовит вмешаться в разговор. В какой-то момент происходит такой диалог:

– Если вдруг такое случится, что революция выродится и пожрет своих детей, ваша судьба в этом случае [какой будет], как вы полагаете?

– Я думаю, что нас первыми расстреляют, – отвечает Летов.

– Вас это не пугает?

– Нет. Абсолютно не пугает.

– Ничего страшного, – одобрительно сообщает голос за кадром. – Ничего страшного, сударыня.

Егор Летов на пресс-конференции в Петербурге, июнь 1997 года. Из архива Натальи Чумаковой