Почти прыгнув в постель, я как можно скорее ложусь, накрываюсь одеялом, пытаюсь унять частое дыхание и притвориться невиновным. Но я мог не спешить. Лишь после того, как стихают тяжелые шаги сестры Аяйи Меганы, дверь наконец открывается.

Подняв на Ви сонные глаза – мое сердце колотится слишком сильно, чтобы притвориться спящим, – я говорю:

– Я слышал голоса. Что-то случилось?

Вид у нее убитый, но Ви берет себя в руки.

– А, это просто прислуга. Девушка с камбуза забыла принести нам то, что я заказывала, и нахамила, когда я об этом спросила. Как ты себя чувствуешь?

Я сажусь. Говорю:

– Ты, наверное, хотела спросить, как мы себя чувствуем?

На ее лице пусто. Словно мы только что не занимались любовью.

Терпеть не могу это словосочетание, но эвфемизмы нравятся мне еще меньше. Почему с сексом всегда так? У него чересчур много названий, от слишком милых до слишком заумных, от слишком вульгарных до слишком медицинских. Ну, вы знаете – «коитус». Кто так вообще говорит? Но альтернативы ведь ничем не лучше. Кувыркаться на сеновале? Играть в скотинку о двух спинках? Вставлять меч в ножны? Сношаться? Или, наверное, самое дурацкое: трахнуться – как будто мы споткнулись, одежда слетела с нас сама собой, и – упс! – Ви неудачно приземлилась на мой случайно вставший член.

И раз уж я говорю честно, то разве мы не занимались именно любовью?

Для меня это точно было так, но, по-видимому, только для меня – иначе почему ее пустующее лицо даже не дрогнуло?

– Я хотела спросить… – отвечает Ви. – Я хотела спросить: хорошо ли тебе спалось?

Я задал свой вопрос отчасти для того, чтобы ее отвлечь – вдруг она подозревает, что я подслушивал, – но Ви вообще не поняла, о чем разговор.

Эта ночь ничегошеньки для нее не значила. Она просто почесала там, где зудело, и даже вспоминать об этом не хочет.

Я вдруг чувствую себя голым, униженным.

Проклятье. Чтоб меня. Знал же, что так все и будет.

И почему я вообще об этом думаю? Именно сейчас? Почему, несмотря на все, что я узнал минуту назад, мне в голову лезут мысли о том, жалею я об этой ночи или нет?

Видите? Всегда со мной так! Я всегда беспокоюсь не о том, о чем нужно. Что у меня с головой?

С другой стороны, лучше я и правда буду думать именно об этом. Если вспомню, о чем говорилось в коридоре, то на моем лице точно проступит шок и ярость от того, что сестры замыслили убить ребенка. Сдержаться я не смогу. Так что буду злиться на Ви и на то, как легкомысленно она со мной обходится. Да! Так и сделаю! Это она поймет. А если наружу просочится ярость, она подумает, что я просто вспомнил нашу прошлую ссору.

– Значит, про меня ты уже забыла, да? – говорю я.

Этот вопрос не был частью моего коварного плана. Он выскочил сам собой.

– А, что? О! Ты про нас. Как мы себя чувствуем, – ошеломленно говорит Ви. – У нас все неплохо. То есть у меня неплохо. А у тебя? То есть нет, не неплохо. Все хорошо. Даже лучше, чем хорошо. Ты ведь в порядке? Между нами все хорошо?

На кону стоят империи, возможно, даже судьба всей Часовни. Все это, очевидно, намного важнее наших отношений, разве нет?

Так почему же у меня поперек горла стоит ком?

Я свешиваю ноги с кровати, упираюсь ими в пол.

– Наверное, у нас обоих сейчас голова забита другим, да? – Я стараюсь говорить так, словно у меня не сперло дыхание. – Когда начинаем задание?

Я пытаюсь изобразить беззаботную улыбку, но, кажется, она не обманула даже Ви, которая обычно разбирается в чужих чувствах так же плохо, как скрывает свои.

– Кайлар, я не… – Ее ледяное, прекрасное лицо почти что позеленело.

– Чего? – говорю я таким тоном, будто просто спрашиваю дорогу к ближайшей таверне. – Чего ты не?

На ее лице отражается глубочайшая печаль.

– Как бы мне хотелось спрятать то, что было, в бутылку и сохранить навсегда.

«Что, на память? Для этого есть воспоминания!» – хочу прокричать я… но мне удается удержать язык за стиснутыми, обнаженными в оскале зубами.

Через секунду, когда лживая гримаса немного сходит с моего лица, я выговариваю:

– Мы ведь обречены, да?

Ви тянется ко мне, берет за вяло висящую руку. Сжимает ее.

– Скажи, что не возненавидишь меня, Кайлар? Пожалуйста?

Я улыбаюсь ей, хочу сказать, что ни за что не смогу ее возненавидеть, но вместо этого поневоле спрашиваю:

– То, что между нами было, – для тебя это значило то же, что и для меня?

Зачем я спросил? Я ведь знаю ответ.

– Да, – но ее голова отрицательно покачивается.

– Мне не стоило спрашивать. Это было нечестно.

Ви закусывает губу, ее глаза наполняются слезами.

– Кайлар…

Я мотаю головой, отвожу взгляд. Непроизвольно усмехаюсь.

– Ты не виновата. Дело во мне. Наверное, я слишком искалечен. Увлекся женщиной и напрочь запутался. Я ведь знал, чем все закончится, и… Прости. – Я снова мотаю головой, и на моем лице снова появляется улыбка, прилипшая, как гримаса… А что еще мне делать? Заплакать? Показаться еще более жалким?

– Кайлар… – в голосе Ви столько печали. Я сейчас даже взглянуть на нее не могу. Она – сосущая пустота, водоворот Тлаксини, вокруг которого вращается вся моя жизнь. То единение, что я почувствовал ночью, было обманом; я обманул сам себя.

Ви была уставшей и возбужденной, я был доступен, и большинство мужчин, в отличие от меня, умеют отделять плотское от чувственного.

Один раз в жизни мне уже повезло встретить женщину, которая могла меня понять. Неужели я посмел думать, что это случится еще раз?

Как будто я такой уж желанный.

– Давай… давай собираться, да? – говорю я.

– Кайлар… Я не хотела…

– Не нужно ничего говорить. – Как же мне за себя стыдно. Боги, нужно взять себя в руки. – Ты хороший друг, Ви. И я надеюсь, что я ничего между нами не испортил. Нашу дружбу то есть. Мы ее вернем. Когда-нибудь. Наверное, сначала будет немного неловко, да? Мы просто покувыркались. Когда-нибудь вспомним об этом со смехом. – Мне становится слишком больно удерживать на лице улыбку. Я пробую перевести тему: – Кстати, мне показалось или ты протащила на борт тычковый нож? Можно я его одолжу?

Я быстро поворачиваюсь к ней спиной и начинаю готовить снаряжение. «Вспомним об этом со смехом», – ага, как же.

Я никогда не смогу над этим посмеяться.

– Тычковый нож там, – еле слышно отвечает Ви. – В комоде, под фальшдном. Бери, если хочешь. А вот наши приказы. – Она протягивает мне записку.

Я читаю ее не больше секунды.

– Все правда настолько элементарно или они просто так написали? Забрать два сундука и перенести их из точки А в точку Б? Они даже не сказали, ждать нам нападения или нет.

– Этого не предугадаешь.

– Да, наверное. – Меня понизили до курьера? Что ж, после стольких трудностей я заслужил простую работенку. Обычно мне нравится быть краеугольным камнем любого плана, но дамочки из Часовни этого ни за что не допустят.

Я беру оружие и вдруг осознаю, что закончил приготовления. Ка'кари делает за меня все остальное, заменяя мне несколько слоев одежды и портупею.

Ви разложила свои вещи на кровати по слоям: слой для сражения, слой для скрытности и, поверх всего этого, слой маскировки – то есть все, что может нам пригодиться.

Она переодевается. Прислонившись к комоду, я гляжу на нее, и вместо желания меня переполняет тоска.

Ночью, когда Ви окутывал туман чувственности, он жег мне глаза, как дым, заставлял задыхаться, проникал в ноздри, превращал в красные угли даже солнечный свет, перегружал мои органы чувств, чтобы лишить меня рассудка.

Этот туман не исчез и не растворился, как иллюзия; вместо этого он, как копаловые благовония, продолжает лениво клубиться в покоях любовницы, придавая им приятный вид, запах и ауру, усиливает, а не затмевает все остальное.

Удивительно, насколько разбитое сердце может все прояснить. Хотя, наверное, ничего странного в этом нет. Разве не для того нужны слезы, чтобы промывать глаза?

Может быть, так делают все, или, может быть, молодые мужчины в этом отношении хуже женщин… или, может быть, мне не стоит говорить за всех, а лучше просто признаться, что я очень часто вижу в людях не людей, а отдельные их стороны.

Сейчас я вижу в Ви больше этих сторон, любуюсь точеными мускулами ног, сильными плечами и спиной, и понимаю, с какой самоотдачей она приводила себя в эту форму. Я подмечаю, с каким профессионализмом она проверяет каждую застежку, инструмент и лезвие, как разглядывает длинную веревку с крюком, не порвалась ли та, как проверяет не только остроту каждого клинка, но и то, сможет ли она за секунду выхватить его из потайного кармана.

Кажется, у меня наконец получилось увидеть Виридиану… нет, еще не целиком, но намного полнее, чем когда-либо, и при этом я чувствую себя узником, который приговорен к казни и созерцает последний закат, который знает, что свет вскоре погаснет, что он меркнет прямо у него на глазах и не смеет моргнуть, чтобы не упустить то немногое, что у него еще осталось.

Ви, очевидно, знает, что я на нее смотрю. Она вроде бы не смущается, иначе я бы отвел глаза. Но внезапно она поднимает голову и встревоженно смотрит на меня.

– Кайлар, ты?.. Ты…

– Готов? – перебиваю я. – Да. Можем идти. – Я отстраняюсь от комода и показываю, что готов выходить.

Она приподнимает брови.

– Разве похоже, что я готова, Кайлар?

Судя по тону, ответ очевиден – нет; поэтому я оглядываю Ви с ног до головы и гадаю, что упустил.

– Прическа, Кайлар, – говорит она.

– А. Вот оно что.

Хотя Ви уже исправила цвет локона, наши ночные занятия немного помяли ей волосы.

– Мы что, будем тратить время на всякие девчачьи штуки? Серьезно? – спрашиваю я.

Она вздыхает.

– Я и не ждала, что ты поймешь.

Поверить не могу, что ее сейчас волнуют такие мелочи, как мода.

– Собери их в хвост, как ты любишь. Выглядеть будет отлично.

– Меня не волнует, как я буду выглядеть, Кайлар!

– Тогда что?.. – Я растерянно поднимаю руки ладонями вверх.

– Мне нельзя.

– Что нельзя? Хвост? – спрашиваю я.

– Да.

– Я видел, кажется, двух сестер с…

– Мне, понимаешь? Мне нельзя убирать волосы в хвост. Или в простую косу. Или в кичку.

– Почему?..

– Я не хочу объяснять почему, ладно? – огрызается она.

– Тогда… наколдуй себе такую же прическу, как вчера. Алитэрцы вон все себе колдуют, и прически, и макияж. Часовня наверняка может так же.

– Часовня может. Я не могу. Точнее, могу. Но делать этого мне тоже нельзя. Можно только менять цвет локона. И да, запрет этот придумали только для меня. Не спрашивай, ладно?

У меня много вопросов, но я их проглатываю. Не хочу тратить наши последние минуты вместе на споры о глупостях Часовни.

– Хорошо. Какие параметры у этого задания и сколько у нас времени? Возможно, мы сможем взяться за этот контракт вместе.

Ви улыбается, когда я начинаю говорить о прическе, как о заказе на убийство.

– Она должна подходить знатной особе, которой я притворяюсь. Уложиться надо в десять минут. И волосы не должны мне мешаться, если… ну если все пойдет плохо.

– Если все пойдет плохо, то мы можем оказаться за бортом. В буквальном смысле. Будем болтаться там на ветру. Неужели сестрам так важно, чтобы ты придерживалась какого-то глупого правила, когда на кону якобы будущее всей Часовни?

– Откуда ты это знаешь? – резко спрашивает она. Кажется, я только что выдал себя и то, что подслушивал их.

– Я же присутствовал при разговоре императрицы с Рефа'имом, – говорю я. – И Часовня, похоже, с ними согласна… вы ведь все здесь.

– А, ну да… – говорит Ви. – Я могла бы попросить на время снять этот запрет, но ты даже не представляешь, насколько сестра Аяйя любит припоминать такие вещи.

– А зачем вообще все это?

– Ты о чем?

– О сестре Аяйе.

– Просто она стерва.

– Это я заметил. Но зачем все эти запреты? Да, ты просила не спрашивать, но я все равно спрашиваю.

Ви вздыхает. Отвечает:

– Забудь, – и отворачивается к зеркалу. Берет расческу.

– Давай ее сюда, – говорю я. – Есть у меня одна мыслишка.

Она недоуменно отдает мне расческу.

– Ты правда не умеешь делать другие прически? – спрашиваю я. – Мне казалось, что Мамочка К всегда учила своих девочек укладывать волосы так, чтобы даже после, кхе-кхе, активных физических упражнений они смотрелись хорошо.

– Я не хотела, чтобы кто-нибудь трогал мои волосы, – говорит Ви.

– А. Ну да. – Я как раз дотронулся до ее волос. Нашел бальзам, который делает их пожестче, и начал втирать его в них. Пока я массирую Виридиане скальп, она прикрывает веки.

Затем вдруг распахивает глаза, словно взяв себя в руки.

– Запреты – это испытание. Оно якобы должно сделать меня смиреннее. Проверить, что это вообще возможно, наверное. Одна неуправляемая чародейка может испортить жизнь всем, поэтому Часовня старается избавляться от таких, которые могут стать опасными. Даже если при этом они потеряют очень талантливую чародейку.

– Звучит разумно, – признаю я. Заплетать волосы меня научила Элена, когда мы взяли на себя воспитание Ули. Она называла это «прической за две минутки».

У меня всегда получалось не меньше чем за пять. Теперь, заплетая Ви, я гадаю, как сейчас дела у Ули. Знаю, в Часовне она в безопасности, и лучше места для нее не найти, но я вдруг чувствую, что страшно по ней соскучился.

Впрочем, Ви продолжает говорить, поэтому я переключаю внимание на нее.

– У тех, кто недавно начал обучение, запретов больше. Еще больше – у тех, кто очень талантлив, и совсем много у тех, кто пришел в Часовню взрослым, как будто нам нужно срочно нагнать упущенное по тем запретам, которые мы пропустили за годы юности.

– Выходит, ты собрала вообще все запреты, – говорю я. Рыжая шевелюра Ви намного гуще темных волос Ули или светлых волос Элены.

– Они почти все ерундовые. Если их нарушить, то тебя заставят делать черную работу.

Это я знаю. Я ведь жил в Часовне, но она, наверное, об этом забыла.

– Однако… – Ви сглатывает.

– Однако? – спрашиваю я.

– Если проштрафиться слишком сильно, одной черной работой ты не отделаешься. Кайлар, я хочу, чтобы ты знал – обычно все не так, как сейчас. Я говорю про эти Тактические группы, понимаешь? В них все совсем не так. Дома, в Часовне, у меня есть друзья. Милые девушки, которые умнее меня и которые почти ничего не знают о том, чем я раньше занималась. Хорошие люди.

– Да? – отзываюсь я, силясь вспомнить, как плести эту прическу. Кажется, нужно вводить новую прядь после каждого четвертого переплетения? «Прическа за две минутки», ага, как же.

– За некоторые нарушения у чародейки могут выжечь талант. За другие наказывают изгнанием. Некоторые говорят, что изгнание даже хуже. В этом случае на провинившейся ставят отметину, видимую другим чародейкам. С ней после этого никто не заговорит и начнут во всем ей мешать. Не дадут получить работу. Повышение. Доступ к чему-либо. Если какая-нибудь сестра хоть чем-то ей поможет, ее накажут. А если осмелится хоть чему-то научить, то талант выжгут уже у нее.

– У Сестринства много власти, – спокойно говорю я.

– И я знаю, что ты так не считаешь, но они используют эту власть во благо, Кайлар. Правда. Почти всегда. Но им приходится быть жесткими, чтобы держать людей в узде.

Я не отвечаю. Скручиваю последние пряди у нее на затылке и обвязываю ими получившийся пучок в обратную сторону. Связываю концы, после чего слегка тяну за каждый сегмент косы, чтобы придать волосам объема. Нарочно медлю, чтобы дать себе время подумать.

Хотя нет, не только. Я чувствую, что мне выпала последняя возможность проявить к Ви заботу. Сделать для нее что-то своими руками. Это – прощание.

Мои глаза внезапно жжет, я прокашливаюсь и радуюсь, что стою у Ви за спиной и она меня не видит.

Виридиане с самого начала не нравилось это задание, но она любит Часовню. Любит Сестринство. Она стала частью организации, в которую верит… несмотря ни на что.

Если она не будет повиноваться, у нее все отнимут. Новую жизнь, новых друзей, надежду. Если они отнимут у нее талант, Виридиана не сможет даже вернуться к жалкой жизни наемного убийцы. Без Часовни у нее не будет ничего, и она сама будет никем – и я уверен, что так сложилось не случайно.

Наконец, успокоившись, я проверяю, как все смотрится спереди. Вытаскиваю несколько локонов, чтобы обрамить ее лицо и смягчить образ. Получилось очень даже неплохо.

Удивительно, насколько хорошо на красивой женщине смотрится даже посредственная прическа, да?

Ви взволнованно поворачивается и впервые глядит в зеркало. Затем громко ахает.

– Кайлар, это… это же… – Она вздергивает подбородок и холодно говорит: – Пожалуй, удовлетворительно.

Но затем ее губы растягиваются в широкой улыбке.

Мое сердце подпрыгивает.

– Что ж, моя клиентка тоже была, пожалуй, удовлетворительной.

Она радостно смеется, и смех прорезает тьму, как луч света. Я пропал.

Но затем, словно от порыва ледяного ветра, который налетел и погубил раскрывшийся цветок, улыбка Ви застывает на ее лице.

– Нам пора, – говорит она. Подходит к комоду, запускает руку в ящик, что-то берет из него – что именно я не вижу, поскольку Ви встала между мной и ящиком, – а затем прячет. Это наверняка клинок сестры Аяйи. Я примечаю, в какой карман она его положила.

У двери Ви поворачивается ко мне.

– Кайлар, иногда я… не быстро соображаю. Иногда не могу подобрать правильных слов. Теряюсь. – Она хмурит брови. – Ты задал мне вопрос, и я, кажется, плохо на него ответила. Я думаю… эта ночь действительно значила для меня то же самое.

Ви внимательно смотрит мне в лицо, но я похолодел. Она наклоняется ближе и целует меня в губы. У меня получается нехотя ответить на поцелуй, но лишь для того, чтобы избежать разговора, который может начаться, если я вообще на него не отвечу.

Она целует меня так нежно и кротко, как не целовал никто… и при этом держит в кармане клинок, которым убьет моего ребенка.

На один сокровенный час эта каюта стала нашим убежищем в разбитом на осколки мире. Здесь я, сломанный и искалеченный, ненадолго почувствовал себя здоровым, и мое одиночество отступило. Во мне теплилась надежда, золотистая, мягкая и мерцающая, как сияние свечей на нашей коже.

Ви наконец замечает, как вяло я отвечаю на ее поцелуи. Кажется, она собирается спросить, что не так.

– Идем, – говорю я. – Дело за малым, правильно? Забрать два сундука и отнести их на корабль. Легкотня.

– У нас еще осталось несколько минут, – отвечает Ви.

Палуба вдруг вздрагивает под нашими ногами, штормоход издает скрип, после чего привычные звуки неожиданно стихают, и жалобные стоны древесины эхом разносятся в наступившей тишине.

– Мне кажется или в дверь постучали? – спрашиваю я.

– По-моему, нет. Думаю, мы вошли в зону штиля.

– Значит, нам, наверное, нужно пошевеливаться? У нас ведь не так много времени, чтобы покинуть корабль, верно?

– Нам нужно не только покинуть корабль, но и успеть доплыть до берега. Кайлар…

– Кажется, кто-то все-таки стучал, – лгу я. – Одну секунду.

Едва я отворяю дверь, мне на руки падает женщина. Она почти без сознания. Ее одежда пропитана кровью, в волосах темнеют бордовые пятна, и у меня, обомлевшего, не сразу получается ее узнать. А затем я прихожу в ужас.

Это – королева Дженин Джайр.