Для ведения боя с множеством вооруженных противников существует одна древняя техника, обучить которой могут только старые мастера. Она настолько сложна, что немногим хватает смелости к ней прибегнуть; она требует от бойца дисциплины, чувства времени, ловкости, силы воли и удачи. Если коротко, чтобы у вас была хоть крошечная надежда на успех, вам понадобится весь набор навыков элитного воина в расцвете его карьеры и сил.

Как и многие лучшие техники, она открывалась и переоткрывалась всеми великими боевыми искусствами, поэтому ныне известна под множеством разных имен. Я знаю несколько: «Исход Исхота», «Дисциплинированная Дигрессия Дидо», «Эйвар Неумолимо Чешет». Дарзо терпеть не мог всех этих остроумных названий и рассказывал мне о них только на тот случай, если я когда-нибудь стану тренироваться вместе с другими бойцами. Он хотел, чтобы я понимал, о чем идет речь, и не выставил его плохим учителем. Об этой продвинутой технике он рассказал мне в своем неповторимом стиле: «Однажды ты вступишь в бой и поймешь, что противников чересчур много. С опытом количество этого „чересчур“ будет становиться все больше. Но ты всегда сообразишь, если схватка тебе не по плечу. Когда это случится, путь к победе у тебя будет один и только один: бежать».

Будучи тупым мальчишкой, я несколько секунд ждал, что Дарзо скажет, мол, это шутка, а когда не дождался, ответил: «Какая же это победа?»

«В некоторых играх победить невозможно. И ты в них даже не ввязывайся. Но иногда ты не сразу сможешь понять, что это за игра, и обязательно вляпаешься. Когда это случится, меняй правила, если получится. Мухлюй, если получится. Если не получается смухлевать или изменить правила, измени свое представление о победе. Иногда „победить“ значит выбраться более-менее целым из ситуации, в которую ты вляпался. Даже если изначально должен был этой ситуации избежать».

На этом его лицо вдруг изменилось. С Дарзо такое иногда бывало – он будто сам впервые слышал слова, которые вылетели из его рта. В тот раз я не понял, в чем дело, но теперь, кажется, понимаю: до него дошло, что такой же совет можно было дать и ему.

Вид у него стал затравленный, затем злой, и он резко сказал:

«Пережить стычку, в которой ты должен был погибнуть, – это победа. И бывает, что другой победы добиться невозможно». После этого он стремительно ушел прочь, как это тогда часто случалось.

Что-то слишком много мыслей лезет мне в голову, в то время как я пячусь к стене, а на меня надвигается шеренга первоклассных, вооруженных до зубов магов-воителей. Впрочем, я умею думать быстро, особенно когда мой мозг уводит мысли совершенно не в том направлении, в каком нужно.

Когда Ибекс первым из своих товарищей бросается на меня, я прыгаю вперед и в сторону, ныряю и уклоняюсь, чтобы проскочить в узкую щель, еще не сомкнувшуюся передо мной.

Точнее, так делает мой иллюзорный образ. Он дарит мне несколько секунд, за которые ка'кари, покрывший мою спину, пытается спешно проесть борт корабля, в который я уперся.

«Еще медленнее можешь его грызть?»

~– Ты даже не представляешь, сколько здесь слоев стали и магии!~

Я создаю еще одну иллюзию; она прыгает вверх, а я сам тем временем становлюсь невидимым. Но преторианцы разрубают мою иллюзию на странные мерцающие ошметки прежде, чем она успевает прилипнуть к потолку, и ровно половина воинов даже не отводит от меня глаз, которые пылают магическим огнем.

Преторианцы двигаются пугающе слаженно: их круг растягивается и сжимается, следуя за моими иллюзорными прыжками. Когда одни делают шаг вперед, чтобы атаковать меня копьями, алебардами и цепями, другие отступают на шаг назад и прикрывают бреши, оставшиеся в их шеренге. Повинуясь какому-то неведомому мне ритму, глаза каждого преторианца то начинают сверкать, переключившись на магический спектр, то гаснут, вернувшись к обычному. Те, чьи глаза горят, выкрикивают, что они видят, а остальные тем временем разбивают иллюзии, которые я создаю прямо перед собой.

Но я уже не слушаю, что они кричат, поскольку в эту самую секунду ка'кари прогрызает последние слои борта.

~– Все! Готово! Вперед!~

В один миг ветер с рыком врывается в каюту императрицы…

А в следующий миг этот рык становится всеобъемлющим: когти шторма хватают меня и с пугающей легкостью выдергивают из корабля, как серый медведь выдергивает личинок из гнилого бревна.

Несколько секунд я не слышу ничего, кроме рева ветра, и не чувствую ничего, кроме его когтей, сдирающих с меня кожу…

…А затем ка'кари полностью обволакивает меня, и я снова могу дышать и видеть.

Это восхитительно. Теперь я не только ощущаю, как беспомощно соскальзываю с гладкого, округлого борта, но еще и вижу это. Ветер дует со стороны кормы, проталкивая корабль сквозь гигантские волны, и заодно несет меня к носу, который совсем близко.

Выпав почти из самого верха обтекаемого корпуса, где находятся покои императрицы, я скольжу вниз и вперед по гладкой бронированной коже штормохода и приближаюсь к самому выпуклому месту.

За крылья корабля, которые вздымаются из его боковых понтонов, мне не зацепиться, они уже слишком далеко. Если сорвусь с уширения корпуса, то меня ждет лишь ветер, волны и гибель в бурлящих водах.

Я переворачиваюсь на живот, и штормовой порыв чуть не отрывает меня от корабля, но штормоход вдруг встает на дыбы, врезавшись в гигантскую волну, задирает нос и врезается в меня с такой силой, что я отскакиваю от него.

Согнув пальцы, я вонзаю их в борт, словно когти. Ка'кари действует так, будто он – часть меня; он уже хорошо распробовал магию, которая защищает корпус, и научился правильно ее пробивать. Мои пальцы вгрызаются в борт, высекая яркие магические искры и раскаляя металл… и я перестаю скользить.

Оглянувшись через плечо, я смотрю, насколько близко подлетел к изгибу, за которым меня ждала смерть.

Оказывается, что не так уж и близко. Ха. Если бы я рассказывал об этом приключении в какой-нибудь таверне, то наврал бы, что остановился, когда обе мои ноги уже висели над пропастью. О, и держался бы я только одной рукой.

А после этого я бы выкинул что-нибудь эдакое, чтобы показать себя эдаким веселым и бесстрашным.

Если подумать… «Эй, если мы выживем, напомни мне приукрасить этот эпизо…»

Штормовые порывы внезапно усиливаются, отрывают мои ноги от корпуса и начинают трясти мое тело, как придверный коврик, вытряхиваемый трактирщиком. На первом рывке мои когти еще держатся, затем начинают соскальзывать, а затем, когда я сосредотачиваю в них весь мой талант, снова вонзаются вглубь обшивки.

Так же внезапно ветер ослабевает и снова роняет меня на борт корабля. Дрожа и задыхаясь, я отворачиваю голову от ветра, прижимаюсь щекой к холодному, скользкому корпусу и стараюсь прийти в себя.

Потом велю ка'кари стечься к ногам и выпустить на них дополнительные кривые когти.

«Что я там говорил? Э-э-э… Ах да! Давай запишем вот так».

«Наконец мне удается вцепиться в борт второй рукой, и я с нечеловеческим усилием подтягиваюсь выше. Там, где других сломил бы страх, я героически перебираю руками и карабкаюсь вверх. Лишь поднявшись над гибельным обрывом достаточно высоко, я приказываю ка'кари стечься к ногам и выпустить на них дополнительные кривые когти.

Затем я вонзаю их поглубже… Нет, не так… Еще я велю ка'кари выпустить захваты из моей талии и прилипаю к корпусу корабля, как клещ».

«Что думаешь? Не слишком пафосно?»

~– Кайлар. Запомни одно неписаное правило. Если тебе захотелось спросить, «не слишком ли пафосно», значит слишком пафосно стало уже давно.~

«Наверное, ты прав. А что, если так?..»

В меня врезается еще один порыв, даже сильнее предыдущего; он грозит оторвать меня от корпуса.

Не знаю почему, но на этот раз у меня в голове всплывает одно воспоминание. Чуть ли не самое первое в жизни. Будучи мелким, я не смог собрать денег на пошлину моему уличному цеху. В тот день я впервые должен был ее платить, и, кажется, до конца не понимал, чего от меня хотят. Джа'лалиэль орал на меня, костерил при всех. Я помню, как трясся и как его слова накрывали меня, словно шквалы дождя.

Он не ударил меня. Джа'лалиэль не был жестоким. Хотя нет, не так. Он не проявлял больше жестокости, чем, по его мнению, было нужно для выживания. Наверное, лучше сказать, что он был жестким, а не жестоким. Когда он наказывал нас, то не получал от этого удовольствия… но поблажек все равно не делал. Для мелких вроде меня это означало, что кто-то из старших должен был впрячься и стать «мальчиком для битья» вместо меня.

Забавно – их всегда так называли, и неважно, мальчик это был или девочка. В тот раз меня вызвался заменить старший, с которым я почти не был знаком. Грич.

Я уже много лет не вспоминал Грича. Джа'лалиэль ткнул его кулаком в живот и отвесил две пощечины. Грич снес их как ни в чем не бывало. Но на руке Джа'лалиэля было кольцо, которое мы для него где-то стянули, и одна из пощечин рассекла Гричу щеку. Мы все подумали, что ранка ерундовая. Но в нее попала зараза. Через два дня у Грича началась лихорадка. Он не спал. Стонал. Мы не смогли купить лечебные припарки у Целителей, потому что перед этим нас ограбил другой цех, побольше, и денег у нас совсем не осталось. Еще через два дня Грич умер.

Он заступился за меня, был побит вместо меня и из-за этого умер. Вместо меня. Он умер, потому что я облажался, потому что я не понимал, по каким законам живут улицы. Потому что я был нерасторопным и глупым. Потому что я не справился.

Наверное, мне вспомнилось не то, как Джа'лалиэль ругался до смерти Грича, а то, как он орал на меня после. Как осыпал упреками, глядя на меня гневными, виноватыми глазами. Не знаю, эти два воспоминания уже давно слились в моей памяти в одно, как потоки сточных вод и болотной жижи на улицах Крольчатника.

Память вообще порой вытворяет удивительные штуки.

Мне нужно пошевеливаться. Забраться внутрь. То есть нужно думать, нужно работать, нужно отодвинуть на второй план все чувства и действовать. Окинув взглядом ровный борт, я пытаюсь сообразить, в какой части корабля нахожусь. Если придется снова прогрызать корпус, то лучше сделать это там, где он тонкий, и желательно в каком-нибудь безопасном месте.

Дыру, из которой я вылетел, уже заткнули магией. Наверное, это хорошо, ведь преторианцы могли отправить кого-нибудь следом за мной. Надеюсь, они думают, что я умер.

~– Ну а что еще им было думать. Они же не могли тебя увидеть, когда ты свисал с борта на одной руке, верно?~

«Ладно, ладно, я слишком увлекся приукрашиваниями. Забудь уже, хорошо?»

Я снова обдумываю свои дальнейшие действия. Выясняется, что я очень туманно помню расположение тех отсеков корабля, где еще ни разу не был. Наконец решаю просто пробиться через корпус и уже внутри разбираться с тем, что за ним окажется.

Вдруг мое внимание привлекает пятно света в стороне кормы. В одном месте на корпусе растет выпуклость. Через секунду она рвется, и из появившейся дыры вылетает золотая вспышка.

Нет! Они хотят меня достать.

Внезапный страх сжимает мои внутренности. Куда мне деваться? Как мне драться с ними в таком положении? Но страх отступает, как только из дыры высовывается знакомый мне рыжеволосый затылок.

Ви поворачивается. Смотрит вверх и вниз, ищет, и наконец, когда ее взгляд падает на меня, ее лицо светлеет. Видя эту радость, я понимаю, что прощен и что все будет хорошо. Затем она исчезает. Через секунду снаружи появляется ее рука с мотком веревки. Ви высовывает голову и пытается бросить мне один конец.

Ветер подхватывает веревку и уносит в сторону, растянув почти горизонтально. Я вижу, как Ви морщится, затем снова смотрит на меня, и я, не сдержавшись, смеюсь.

Я все равно не отпущу корпус, чтобы схватиться за веревку.

Ви что-то мне кричит, но из-за ветра у меня не получается разобрать ни слова. Она догадывается, в чем дело, и что-то говорит мне жестами… но я знаю только самые основные и все равно не понимаю, что она пытается сказать.

Медленнее, чем хотелось бы нам обоим, я ползу к ней, по пути все сильнее прижимаясь к борту и не давая жадному ветру подхватить меня и унести прочь.

Через несколько минут Ви затаскивает меня в брешь. Я вваливаюсь внутрь, и шлем из ка'кари впитывается в мою кожу. Стремясь поскорее отползти от ревущих за дырой ветров, я падаю на пол и утягиваю Ви за собой, после чего, не сдержавшись, начинаю хохотать от облегчения.

Стоит мне втянуть в себя весь остальной ка'кари, Ви заглядывает в мои глаза, и пусть я многое не могу прочесть в ее взгляде, нежность и радость в нем видны даже мне.

Оставив меня на полу, Ви встает и, что-то пробормотав, латает магией брешь в корпусе корабля. После этого мы остаемся одни, в кладовой, освещенной лишь мягким сиянием ее рук.

При виде нее, озаренной золотистым светом, мое сердце начинает отстукивать что-то невнятное. Я гляжу на Ви и не могу пошевелиться. Слышу каждый удар в моей груди. Теперь, когда шторм остался за бортом, вокруг нас сделалось неожиданно тихо.

Не знаю, спасала ли вам когда-нибудь жизнь дорогая вашему сердцу красавица, но если нет, то я очень советую это пережить.

«Дорогая его сердцу?..»

Виридиана потерла переносицу. Вспомнила, как Кайлар смотрел на нее в той тесной каморке. Заметив тогда его взгляд, она убедила себя, что ей кажется и это ничего не значит. Кайлар точно не стал бы смотреть на нее как зачарованный. Нет, конечно же нет.

Она почувствовала, как что-то мешает ей сглотнуть. Глаза стали мокрыми.

Но сейчас, впервые с того дня, как Виридиана открыла этот дневник, она почувствовала что-то, кроме боли и тягостного ожидания грядущей катастрофы. Ей впервые захотелось прочесть, что будет дальше. В ней проснулось извращенное желание посмотреть на себя со стороны. «Я знаю, что чувствовала сама, я знаю, что видела, я помню каждую мелочь… но что чувствовал он, что видел он, когда мы были вместе? Какие мелочи были важны ему? А что было не важно совсем?»

Виридиана глянула на пустой стакан, оставленный сестрой Ариэль – та не дала ей и глотка вина, чтобы успокоить нервы. Время обеда уже прошло, но сейчас Виридиана уж точно не смогла бы встать и уйти.

С глубоким вздохом она склонилась над книгой.

И тут же в дверь постучали.

– Да чтоб вас! – Виридиана прибавила после этого несколько бранных слов – все-таки сестры Ариэль рядом не было, а другие слова иногда просто не подходят.

За дверью послышался вопрос. Тот, кто там стоял, явно ее услышал.

– Говорю: входите! – громко произнесла Виридиана. – Это же не моя комната, а общая библиотека… ой.

Дверь отворилась. Сначала в ней показался поднос с фруктами, накрытой миской и небольшим букетиком цветов. Следом за подносом вошла девочка лет тринадцати, одетая в балахон послушницы, который был ей коротковат, словно она из него уже выросла. Она была нескладной, неуклюжей и с уродливой прической на голове – правда, теперь Виридиана подозревала, что старшие сестры нарочно ее так обкромсали. Глядя на эту девочку, было не сказать, что ее мать слыла величайшей куртизанкой своей эпохи. Обычно Виридиана, пусть и с трудом, но замечала фамильное сходство, но в Ули она не видела ни черт матери, ни черт отца. А Ули, хотя и не знала об этом первые двенадцать лет жизни, была дочерью Дарзо и Мамочки К.

Когда Ули подошла, страницы книги снова опустели. Девочка опустила поднос на стол Виридианы, схватила пустой стакан, поставила в него цветы и плеснула воды из бурдюка, который висел у нее на шее.

– Вина нет, да? – спросила Виридиана.

– Удивишься, но им все еще не нравится, когда новые послушницы пытаются стащить из кухни целый бурдюк с вином. Особенно после того, что случилось в прошлый раз.

– Я в этом не виновата.

– Еще как виновата! – ответила Ули.

Они рассмеялись.

Через несколько секунд Ули сказала:

– Так они тебя убьют или как?

– Кто тебе об этом сказал?

– Это значит да?

– Да.

– Хорошо, значит, мне больше не придется переписывать для тебя конспекты.

– Эй! Я серьезно.

– Я два дня прогуливала лекции и таскала напитки сестрам, которые сидят в Совете. Много так подслушать не получилось, но ничего другого я не придумала. – Ули стала нервно поправлять цветы, то так, то сяк. – Но с тобой ведь на самом деле ничего не случится, правда?

– Нет! – скривившись, ответила Виридиана.

– Ты врешь?

– Да.

– Я могу помочь тебе сбежать. Я знаю все потайные туннели и всякое такое.

– Все сестры когда-то были послушницами. Они тоже знают про потайные туннели и всякое такое.

– Думаешь?

– Взрослые не такие тупые, как кажется.

– Некоторые – еще какие, – сказала Ули.

– Ули. Сейчас мне больше всего на свете хочется дурачиться и сплетничать с тобой. Но я должна закончить одно дело.

– Какое дело?

Когда Сенария пала под натиском халидорцев, Кайлар и Элена забрали Ули с собой в безопасное место. Какое-то время Кайлар был для девочки кем-то вроде старшего брата и отца в одном лице.

– Я не могу тебе рассказать, – ответила Виридиана.

– Это дневник Кайлара? А почему он пустой?

– Откуда… откуда ты о нем знаешь?

– Я же говорю: подслушивала. Можно я его прочитаю?

– Он заколдованный. Прочесть его могу только я. Думаешь, иначе сестры доверили бы мне его?

Холодная, отстраненная маска на лице Ули дрогнула.

– Тогда почитаешь мне вслух? – жалобно попросила она.

Виридиана глянула на страницы. Она знала, что прочтет дальше, но не представляла, насколько подробно Кайлар все описал.

– Э-э-э…

– Почему ты покраснела? – спросила Ули.

– Я не покраснела.

– Почему ты опять врешь?

– Ули! Уходи! Мне нужно дочитать. Я… Я не могу… Ты меня отвлекаешь. Пожалуйста, уйди, ладно? Спасибо за еду.

Ули с несчастным видом повернулась к двери. Затем остановилась, подбежала к Виридиане и крепко-крепко ее обняла.

Несколько секунд Виридиана не знала, что делать, а затем изо всех сил обняла Ули в ответ. Жест был теплым и дружеским, но Виридиане почему-то стало почти невыносимо больно.

– Не дай им убить себя, хорошо? – пробубнила Ули в плечо Виридианы.

Ви не смогла ответить, поэтому лишь крепче сжала девочку в объятиях.