Задача оказалась настолько сложной и пугающей, что я решил немедленно взяться за ее выполнение. Естественно, решил – не значит начал. Почему чем более срочным становится какое-то дело, тем привлекательнее кажутся все дела сторонние?

Проходя через людный зал, я замечаю человека, за пояс которого заткнута шляпа. Я оглядываюсь через плечо, киваю, будто соглашаюсь с кем-то идущим за мной, задеваю этого человека за руку, хватаю шляпу и мимоходом извиняюсь, что толкнул его.

Можно ведь просто вернуться к императрице, верно? Я успешно выполнил задание, ради которого она меня наняла. Зачем вообще беспокоиться о Часовне? Если в мире и существуют люди, способные понять, что я лгу, то это они.

Более того, у Тактической группы особого назначения нет ничего, что мне нужно. Пока что. Зато у императрицы есть все. Может быть, мой следующий шаг прост. Может быть, я все усложняю. Может быть, моя же подозрительная натура создает мне трудности.

Такое уже случалось, причем с людьми намного умнее и хитрее меня.

Но я не потому дожил до своих лет, что доверял всем подряд.

~– Вообще-то, ты и не дожил до своих лет.~

Спорить мне сейчас некогда. Я должен сосредоточиться на императрице.

Нырнув в нишу с зеркалом, я натягиваю на голову украденную шляпу – желтую, с перьями, – как могу убираю под нее волосы, а затем ускользаю в толпу проходящих мимо людей. Никто не обращает на меня внимания.

Я видел, что делает с людьми власть. Я видел, как они с ней живут: кто-то наслаждается ею, а кто-то пользуется осторожно, стараясь не дать ей извратить свой рассудок. Императрица Селестия никому не показывает своей истинной натуры, поэтому мне не понять, к какому типу правителей она относится. Увы. Но зато я знаю, к какому типу она не относится.

Императрица не дает своим приближенным управлять собой – то есть все те люди, которые посвящают жизнь тому, чтобы манипулировать ею, почти не имеют на нее влияния.

Если бы она всегда делала то, что проще, и то, что не приведет к немедленным неприятностям, тогда придворные с легкостью заставили бы ее плясать под их дудку. У таких типов чутье на слабости, они оборачивают неудачи других людей против них, давят ложью, угрозами и намеками на серьезные последствия, причем владеют этим оружием так же хорошо, как я – ножами, копьями и мечами. Выходит, Селестия – не раба удобству и простым решениям.

Если бы она всегда делала то, что считает правильным – как пытается делать Логан, – то ее, как и Логана, было бы легко склонить в ту или иную сторону. Мудр тот голубь, что избегает встреч со змеями, но из-за этого голуби редко разбираются в змеиных хитростях.

Впрочем, это не всегда так. Да и императрицу не назвать невинной голубкой.

Некоторые правители – настоящие сумасброды или притворяются таковыми. Они понимают, что их придворные ведут игру, и стремятся победить в ней, даже если ради этого им придется пожертвовать партией в более масштабной и сложной игре – в управлении государством.

Другие правители – это оплоты стабильности; они ясно видят свою цель и твердо идут к ней, чем сбивают с толку хитрецов, которые не могут поверить, что умный государь может быть настолько бесхитростен. Своей простотой они обводят вокруг пальца мудрецов.

Третьи монархи видят разницу между их личной честью и тем, что необходимо для государства. Они способны, с одной стороны, вести себя смиренно, и в частной жизни всегда поступают по совести, и в то же время в государственных делах сбивают с толку своих врагов, действуют хитро и даже коварно.

Я не знаю, какому лагерю принадлежит императрица Алитэры.

И да, я просто тяну кота за хвост. Я чувствую себя жонглером, который переоценил свои возможности, запаниковал и подбросил все ножи как можно выше. А теперь сидит на полу, сжавшись калачиком, и ждет, когда они приземлятся.

Ножи уже падают, а я все еще под ними.

Можно даже и не пытаться внедриться в преторианскую гвардию или переодеться одним из них – преторианцев слишком мало, и все они слишком хорошо друг друга знают. Маг – вот кем мне стоит притвориться. Империи нужно много магов. Придворные, императорские гвардейцы и преторианцы вряд ли знают в лицо самых молодых из них, то есть моих ровесников. А еще, если притворюсь магом, мне не придется прятать мой талант от тех, кто может его почувствовать.

Искать приходится долго. Проходя мимо людей, я все время пригибаю голову или, став невидимым, жду, когда они пройдут сами. Магов на корабле почти столько же, сколько солдат, но бараков им почему-то не выделили. Правда, это не значит, что чародеи живут в роскоши. Да, каюта у каждого из них своя, но такая крошечная, что лучше бы они жили в бараках. Наверное, этого им не позволяет гордость.

Маги стерпят любые неудобства, лишь бы со стороны казалось, что они важнее обычных солдат. Но создатели корабля, похоже, думали только о том, чтобы выделить им как можно меньше драгоценного места.

Я уже вломился в четыре крошечные каюты и не нашел ни одной тряпки, которая подошла бы мне по размеру. Почему маги бывают либо малютками, либо толстяками?

Выискивая очередной ряд их комнат, я замедляю шаг и вскоре подхожу к кают-компании. Совершенно неожиданно – потому что все они сидят и стоят очень тихо – я натыкаюсь на группу из почти пятидесяти императорских магов.

Несмотря на то что их каюты совсем рядом, половина чародеев спит прямо здесь, сидя в креслах или лежа на полу. Остальные всецело сосредоточены на чем-то и, повернувшись лицом к иллюминаторам, смотрят наружу. Они стоят или сидят в разных позах, некоторые даже делают какие-то движения, похожие на приемы из боевых искусств. Почти все, кто не спит, творят чары.

Еще перед тем как войти сюда, я унюхал запах пота. Странно, что не почувствовал магию. Но все внимание чародеев приковано к окнам, никто не отвлекается, и это приводит меня в недоумение. Большинство женщин что-то еле слышно бормочут себе под нос, связывая словами мысли и магию, но некоторые женщины молчат, а некоторые мужчины – тоже бормочут. Что бы ни происходило, они явно колдуют уже несколько часов.

Эти маги похожи на солдат, которые роют рвы, готовясь к осаде: после нескольких часов никто уже не говорит лишних слов и не делает лишних движений.

Рядом, спинами ко мне, сидят старик со старухой. Старик, ссутулившись, снимает со своего посеревшего лица очки в оправе из слоновой кости, трет виски и глаза. Старуха сидит с прямой, как у королевы, спиной, но напряжена она не меньше своего соседа. У обоих на униформе больше знаков различия, чем у всех остальных вокруг.

– Мы потеряем нескольких самых молодых и самых старых, но сможем удержаться на плаву, – произносит старик. – Ей нельзя сходить. Если это случится, они запаникуют. А забрав с собой часть магов, она сама же и устроит катастрофу, которую так…

– Мы исполним свой долг, – отвечает старуха. У нее седые волосы, острые черты лица и удивительно низкий, грудной голос. – Нет. Не повторяй. Я с тобой согласна. Но речь идет о самой императрице, и ставки слишком высоки.

Интересно, что они имеют в виду? Что хотят сделать ставку против императрицы или наоборот, боятся за нее?

Я окидываю взглядом собравшихся магов, стараюсь до мелочей запомнить, как выглядит их униформа, чтобы правильно надеть ее, когда получится украсть себе комплект. На униформе военных всегда есть особые знаки, указывающие на звание или должность, но в организациях, которые лишь имитируют армию, с этим обычно гораздо хуже: в них либо дается больше свободы, либо насаждается больше формальностей, а иногда встречается причудливое сочетание того и другого.

Все алитэрские маги, и мужчины, и женщины, одеты в длинные туники с подолом ниже колена. Цветных нет, есть только белые, серые, серебристые и черные. Подолы и вороты украшены вышивкой – серая или желтая нить у простых магов, серебряная или золотая у тех, кто рангом повыше. Или, может быть, они просто богаче… хотя статус и богатство очень часто идут рука об руку, верно? По бокам туники разрезаны от подола до верха бедра, и кроме них на магах надеты штаны. У кого-то верх и низ однотонный, у кого-то контрастный, а на ком-то штаны вообще цветные. Ботинки и сапоги у всех тоже подобраны необычно.

Магам высоких рангов явно разрешают одеваться не строго по форме, как и женщинам. Или женщины просто подходят к этому более творчески – вырезы у них не треугольные, как у мужчин, а круглые или квадратные, и украшает их руническая вышивка, такая же, как на подоле. Еще на чародейках надеты ожерелья, серьги и браслеты, а на магах-мужчинах – шейные обручи. У женщин прически разные, а у мужчин почти у всех коротко острижена или даже обрита левая половина головы. У некоторых на оголенном скальпе красуются татуировки или ритуальные шрамы.

Обычные знаки отличия они, похоже, носят на груди, где у туники сделана вставка из более плотной ткани. Слева на эту вставку приколоты разноцветные булавки. Правая сторона поначалу кажется мне пустой, но затем я ненадолго подношу к глазам ка'кари.

О, просто чудесно. У каждого справа на груди красуются магические символы, которые видны только другим магам.

– Даже если ее уход приведет к гибели целого корабля? – спрашивает старик.

Его слова заставляют меня навострить уши. Я думал, что они просто ворчат, обсуждают свою госпожу. Я даже не запомнил, что они говорили перед этим.

~– Поэтому ты все продиктовал мне. Или ты забыл?~

«Эй, точно! Ты прав».

Поразительно. Какой я все-таки умный.

Ка'кари негромко фыркает – на его языке это означает, что он закатил свои маленькие миленькие глазки. Если бы они у него были.

Пожилая чародейка долго не отвечает. Затем говорит:

– Лучше мы потеряем весь корабль и всех пассажиров, включая нас, чем потеряем императрицу.

Старик кивает, как бы говоря, что это не обсуждается.

Знаете что? Я не согласен.

Но что она имеет в виду?

Чародейка произносит:

– Если она решит сойти на берег, я прослежу, чтобы ты отправился вместе с ней, Интан.

– Я об этом не прошу! – резко отвечает он. – Я давал клятву и не стану…

– Я вовсе не сомневаюсь в твоей чести или в твоей храбрости, – огрызается чародейка. – Я отправлю тебя с ней только потому, что именно ты осмелился возразить ей и именно ты советовал ей остаться. Если она покинет нас и мы все из-за этого погибнем, то ты будешь всегда напоминать ей о том, что не стоит так беспечно разбрасываться нашими жизнями. Кроме того, если человек, мнение которого все отвергают, продолжает стоять на своем и оказывается прав, то он заслуживает награды. Это пойдет на пользу нашему подразделению, потому что вдохновит молодых на такую же смелость.

– Ты… очень добра, Агатта. Особенно учитывая наше прошлое. Но все-таки нам стоит отправить на берег Мирцель и Хэвдана. В будущем эти двое станут сердцем и душой подразделения, и их гибель, в отличие от моей, будет огромной утратой. О твоей гибели я даже не говорю – эта утрата будет и вовсе непомерной.

Чародейка издает смешок, словно у нее уже не осталось сил на взаимные расшаркивания.

– Вот. Отчасти поэтому я тебя и недолюбливаю, Интан. Я говорю как есть, а ты принимаешь мои слова за комплимент и считаешь, что обязан отплатить тем же. Но про молодых ты сказал верно. Если придется выбирать…

Они продолжают препираться, обсуждать организацию, планы на будущее, но я больше не слушаю их, решив, что все самое важное они уже сказали. Правда, я так и не понял, что они имели в виду, когда говорили, что императрица «сойдет». Нет, смысл слова мне ясен, но я не знаю, почему они так сказали. Позже нужно будет прослушать все с самого начала.

– Странная штука, – говорит Интан. – Эти обнуляющие волны. Они чем-то напоминают мне миф о Предвидящем и проклятом даре короля всех богов.

– О чьей версии мифа ты говоришь? – спрашивает Агатта. – Тесиода?

– Нет, Схила. Тот эпизод, где…

– Да-да. Я уже поняла. Мрачноватое сравнение, тебе не кажется?

– Уверен, это просто совпадение, – говорит Интан. Поеживается. – Но если вспомнить гипотезу иорданической цикличности…

– Я боялась, что ты об этом скажешь. Даже если не лезть в такие дебри, а просто применить темистические итерации, траектория получится не радужная. Меня, знаешь ли, и раньше мучила бессонница. А теперь мне снятся кошмары, в которых боги отнимают…

Естественно, последние слова чародейка произносит невнятно, а я не вижу ее губ и не могу угадать, что она сказала. Кажется, речь зашла о чем-то важном, но оба мага говорят на своем малопонятном профессиональном языке. Мне немного хочется остаться и посмотреть, смогу ли я во всем разобраться, но я и так слишком сильно здесь задержался.

Кроме того, на меня уже хмуро косится какая-то другая чародейка. Похоже, она только что закончила свою смену у иллюминатора.

– Мирцель! – зовет ее Агатта, когда вторая чародейка направляется ко мне. – Присядь к нам. Мы как раз говорили о тебе.

Мирцель поворачивается к ним, и я, воспользовавшись этим, ускользаю прочь.

В следующем ряду кают – незапертых! – я наконец нахожу подходящую одежду. Оттуда я всего через несколько минут возвращаюсь к покоям императрицы.

Мне не стоит на это жаловаться, но… в ремесле мокрушника иногда случается такая досадная штука: вы продумали все до мелочей, все предусмотрели, провели на задании недели или даже месяцы, но в последнюю минуту возникает какая-нибудь проблема, о которой вы даже не думали и из-за которой все летит насмарку.

Я такому не удивляюсь. Это просто особенность работы, доказательство того, что вы продумали не все, что вам еще есть куда расти, в чем стать лучше. Но случается и другая крайность: вы готовитесь, составляются планы и запасные планы… а затем безо всяких препятствий попадаете туда, куда нужно. Стражники, которые обязаны обыскать вас с ног до головы, просто машут вам рукой, пропуская внутрь. Места, где обычно пересекаются патрули, внезапно пустеют. А пароль, который вы раздобыли, потратив целое состояние, оказывается вам даже не нужен.

Такие случаи злят меня больше всего. Когда вы проделываете массу работы, готовитесь к заданию, которое не способен выполнить никто, кроме вас, а оно вдруг становится таким легким, что его выполнит любой дурак.

Знаю. Знаю! Нужно просто радоваться удаче. И я понимаю, что удачу не впишешь в планы, и лучше продумать пути отхода, но не воспользоваться ими, чем не продумать и оказаться в ловушке. Уж с этим-то я сталкивался не раз.

И все равно. Меня это злит.

Сегодня как раз тот самый день. У лестницы, где, я точно помню, стоял пост гвардейцев, нет ни одного гвардейца. Другие люди заняты своими делами и почти не смотрят на меня.

Да, да, вы можете сказать, что я прохожу мимо преторианцев с беззаботным видом и именно поэтому они меня не останавливают – потому что такую уверенность невозможно разыграть. Но я вам отвечу: возможно. Я постоянно так делаю.

На самом деле я просто не люблю, когда удача улыбается мне много раз подряд. Я знаю, что у игральных костей нет памяти, но кажется, что она все-таки есть, правда? Что я просто коплю неудачи, и они обрушатся на меня все разом. А мне в последнее время часто везло. И неудачи капля за каплей собираются в комок ужаса, который растет в моем животе.

Я могу еще долго распинаться о том, почему меня раздражают задания, которые идут слишком гладко… но времени на разговоры у нас не осталось, потому что я уже проскочил почти через все препятствия, стоявшие на пути к императрице.

Я останавливаюсь перед дверью в ее покои. Между мной и каютой остался один-единственный преторианец.

– По какому делу? – спрашивает громила с раздвоенной бородкой, наполовину окрашенной в синий цвет. Глаза у него тоже разноцветные, один коричневый, один голубой.

– Послание от высшего чудотворца Интана, – говорю я. – Не срочное.

– Ха. В кои-то веки не срочное. Думаю, вам лучше подождать в дверях, – говорит похожий на скалу преторианец. – И ждать, наверное, придется долго.

Я благодарно киваю ему и бесшумно вхожу в покои императрицы. Стоит мне прикрыть за собой дверь, как я понимаю, в чем дело. На другом конце просторной комнаты гремит мужской голос. Знакомый голос. Они с жаром о чем-то спорят.

На меня пока что никто не взглянул. Они даже не заметили, что кто-то вошел.

Я быстро оглядываюсь; рядом никого нет, но по бокам от меня стоят ширмы, за которыми могут скрываться другие посетители. Впрочем, сейчас это неважно – меня они тоже не видят.

– Я не угрожаю тебе! – восклицает король Рефа'им. Затем спокойнее прибавляет: – И не буду угрожать. Никогда! Селестия! Зачем мне что-либо у тебя отнимать? Отнять может любой. Этот убийца Стерн может отнять жизнь. – Он небрежно машет рукой в сторону двери – прямо туда, где по несчастливой случайности стою я.

Комок накопившихся неудач сжимается у меня внутри. Я делаю шаг в сторону, чтобы между мной и царственной четой оказалась колонна.

– Чтобы убить, нужна всего лишь ненависть и полоска стали. Но я? Я тебя обожаю. Я хочу быть для тебя тем, кто дает. Я хочу положить к твоим ногам весь мир… все, чего желает твое сердце! И неужели ты думаешь, что я – то есть тот, кто понимает тебя лучше всех остальных жалких дворянишек, – неужели ты думаешь, что я не знаю, чего оно жаждет?

– Да, ты особенный, – холодно отвечает императрица. – Теперь я это вижу. Ты не такой, как все. – Она зевает.

Рефа'им сжимает пальцами переносицу. Делает вдох.

– Наверное, ты права. Наверное, все, как и я, отчетливо видят, чего ты хочешь. Все-таки для этого не нужны никакие тайные способности. Ты едка и остра на язык, потому что давно разочаровалась в веренице мужчин, с которыми тебе приходилось иметь дело. Или, возможно, потому что ни один из них до сих пор не сумел сравниться с худородным Ареви Тилсином…

– Не смей! – Лицо Селестии вмиг становится красным, зубы стискиваются. – Где ты услышал это имя?

– …Который тоже разочаровал тебя, женившись на той очаровательной молодой графине и не дождавшись, когда ты выхлопочешь ему титул посолиднее и сможешь выйти за него замуж, не возмутив при этом всю имперскую знать. А затем ему хватило дерзости наплодить полдюжины сыновей и трех дочерей за… сколько? За двенадцать лет. Девять детей за двенадцать лет? И кого ни послушай, лорд и леди Тилсин без ума друг от друга; они счастливы, их любят арендаторы, обожают соседи, уважают в светских кругах… хотя с достатком у них, признаться, не ладится. Поговаривают, лорд Тилсин отказывается от любых прибыльных сделок, ради которых ему пришлось бы слишком часто и надолго отлучаться от дома, и у него совершенно точно нет времени на придворные интриги – правда, кого ни спроси, все подтвердят, что он верный слуга императрицы и не терпит никаких кривотолков в твой адрес.

– Достаточно. – Между нами колонна, и императрицу я не вижу, но судя по голосу, она в бешенстве.

– Мне любопытно, что возмущает тебя больше: их счастье или их плодовитость?

– Следи за языком, Рабису.

– Сейчас все думают, что ты держишь лордов на расстоянии: либо не спишь с ними, либо, если все-таки ложишься с кем-то в постель, мешаешь зачатию с помощью магии. Ты даже нарочно распустила подобные слухи, чтобы все в это поверили, но очень скоро люди поймут, что они лживы. Тебе, хм, тридцать восемь лет. Все думают, что через годик или три ты уж точно решишь завести ребенка и сделаешь следующего консорта императором. Они не знают, что ты уже пыталась. На протяжении четырех лет, если не больше. Ты пыталась зачать дитя с тремя последними королями, и я уже не говорю о множестве твоих любовников. Твои Целители не могут понять, в чем дело. Ты нанимала мудрых стариц, чародеек, жужинских заклинателей, торфалинов, манипуляторов ча-рьюни, даже нескольких шарлатанов. От некоторых тебе становилось дурно. Другие чем-то помогли, но не сильно. И ни один не смог сделать так, чтобы у тебя получилось зачать наследника.

Императрица отвечает ему непринужденно, словно они обсуждают цены на заморские ткани:

– Если ты так пристально следил за мной, то должен бы знать, что я просто слежу за своим здоровьем, как и подобает государыне, преданной ее народу. При этом нужды я ни в чем не испытываю. У меня нет желания переносить тяготы беременности и уродовать себя, вынашивая ребенка.

– Как странно это слышать, ведь два месяца назад ты говорила своей дорогой подруге Каранне Даривар, что чувствуешь, будто «бездна разрастается в твоем лоне там, где должен быть ребенок». На будущее имей в виду: лучше не использовать столь запоминающиеся речевые обороты, когда рассказываешь кому-то свои секреты. А то у поверенной может возникнуть большой соблазн кому-нибудь проболтаться, хотя бы и собственному мужу, который, конечно же, сам никому ничего не расскажет. Но, к несчастью, стены их светлицы очень тонки.

Я осторожно выглядываю из-за колонны и вижу, как поджимаются губы императрицы.

– Когда придет время озаботиться наследником, я либо возвеличу одну семью над всеми остальными, либо усыновлю дитя из самой влиятельной семьи. Возможно, даже не дитя – зачем терпеть детские капризы, когда можно усыновить уже взрослого союзника. Если ты думаешь, что я не знаю сотню способов обезопасить мой престол…

– Конечно, знаешь, а еще ты знаешь, что все они несут в себе серьезные опасности. Каждый такой способ нарушает двухсотлетнюю традицию. Если назначишь наследника слишком рано, тебя принудят уступить ему престол, а если будешь сопротивляться, тебя попытаются устранить. Если назначишь наследника слишком поздно, проигравшие заявят, что ты была не в своем уме и тобой, старой и немощной, просто воспользовались. Империи, которой правит бесплодная императрица, легко ступить на путь, ведущий к гражданской войне. А самая большая беда заключается в том, что ты, даже тщательно все продумав, не доживешь до воплощения своих планов и не проследишь, чтобы все исполнили свою роль так, как нужно. Выходит, что бы ты ни сделала, твою империю все равно может ждать крах. Твое бесплодие угрожает не только твоей собственной семье и наследию, но и тысячам других жизней – и тысячам чужих амбиций, что еще страшнее.

Если ты правильно преодолеешь это препятствие, то оно останется лишь короткой ремаркой в истории твоего правления. Все остальные твои достижения будут оценены по достоинству. Однако если ты его не преодолеешь, те достижения упомянут лишь мельком или не упомянут вовсе. «Она сделала несколько великих дел, но…» А дальше на тебя возложат ответственность за падение империи, ибо можно оставить плохого наследника, но нет ничего хуже, чем не оставить его вовсе.

– Неужели ты думаешь, что я этого не осознаю? – огрызается императрица.

– Я нравлюсь тебе в основном за то, что говорю правду. Скажу ее и сейчас: я не знаю. По твоим действиям мне пока не понять, что ты осознаешь, а чего нет. Я вижу, что от твоего народа тебя отделяет прослойка лизоблюдов, пиявок и льстецов, а еще целое созвездие жеманных подхалимов – и все они не дают тебе стать по-настоящему великой правительницей.

Селестия отвечает так тихо, что я едва ее слышу:

– Как ты смеешь…

– Как я смею что? Говорить правду? При твоем дворе как раз недостает такой смелости.

– Убирайся вон! Убирайся, пока я не решила вышвырнуть тебя за борт на потеху всем моим подхалимам.

– Хорошо, моя госпожа. Но скажу последнее. – Я не вижу лица Рефа'има, но по его голосу совсем не чувствуется, что он проиграл спор, что его выгоняют из комнаты и что он, скорее всего, вот-вот потеряет свой титул и, рано или поздно, свою жизнь. – Проблема не в твоем физическом здоровье. Хорошего дня.

Он идет к двери, то есть ко мне, а это значит, что мне нужно за три секунды решить: шагнуть туда, где меня увидит императрица, или остаться там, где меня может увидеть Рефа'им.

Две секунды. Его шаги звучат все громче.

Ка'кари стремительно растекается по мне, и я делаю шаг в сторону императрицы.

У нее нет магических способностей. По крайней мере, я о них не знаю.

– Тогда в чем же она? – бросает императрица ему в спину. В спину – потому что Рефа'им отвернулся от нее, нарушая имперский этикет и практически нарываясь на наказание. Он заносчив. Нужно это запомнить.

А еще он остановился прямо за колонной. Если сделает быстрый шаг в одну или другую сторону, то увидит меня… или не увидит. Я не знаю, какие у него способности. Я не знаю, что могут разглядеть его жуткие глаза. Может быть, он не сумеет меня увидеть, как и императрица.

Надеюсь, она и правда меня не видит.

Не оборачиваясь, Рефа'им говорит:

– В твоем бесплодии виновата внешняя сила. Дух. Мелкий божок, если угодно. Возможно, даже два. Я пока что не знаю, кто именно. Но узнаю.

– Ну конечно, – скалясь, отвечает императрица. – Дай угадаю. Если я сделаю крупное пожертвование твоим знакомым священникам…

– Ничего подобного, – резко отвечает он. – Ты вообще меня не слушала, да? Я пришел сюда не затем, чтобы брать у тебя, Селестия. Богатство? Мне не нужно твое золото. Власть? Я могу достичь ее другими способами. Плотские утехи? Я без труда получаю всех, кого пожелаю. Я пришел, чтобы помочь тебе. Хорошо, я вижу, что по-другому ты не станешь меня слушать. Я не силен в таких делах, но…

Даже сбоку я вижу, как его зрачки вдруг вытягиваются и снова становятся отвратительно-козлиными, вместо черноты их наполняет едва заметный зеленый свет, а затем они вмиг возвращаются к человеческому виду.

– Готово, – говорит он.

Похоже, императрица со своего места не видела, что происходило с его глазами.

Она сбита с толку.

– Что? Что готово?

– Ты в любую секунду почувствуешь тепло и легкое покалывание в нервах.

– Я не чувствую никакого… – Императрица вдруг резко вздрагивает и выпрямляется, как будто кто-то облил ее холодной водой. Или пролил воду ей на живот. Она сжимает бедра и невольно ойкает.

Несмотря на попытки выровнять голос, она с придыханием спрашивает:

– Что ты делаешь?

– Делаю? Ничего. Все уже сделано. Для текущего цикла уже поздновато, но начиная со следующего месяца ты сможешь зачать… и сохранится у тебя эта способность гораздо дольше, чем у других женщин твоего возраста. У меня вряд ли получилось вернуть тебе все украденные годы, но я сделал, что смог. – Рефа'им склоняет голову набок. – И ты все равно мне не веришь. Хм. Но ведь это легко проверяется, правда? В подходящие дни цикла – а я уверен, что даже твои тугоумные маги смогут разобраться, какие именно это дни, если тебе самой невдомек, – ляг в постель с мужчиной, который точно проливает сильное семя. От твоих придворных сифилитиков я бы советовал держаться подальше. Даже не знаю… если хочешь, вели привести своего старого возлюбленного, лорда Тилсина.

Селестия дышит так тяжело, будто «легкое» покалывание в нервах оказалось чуть сильнее, чем рассчитывал Рефа'им. Стараясь взять себя в руки, она разглаживает юбку.

Хотя, может быть, все получилось именно так, как он рассчитывал.

– Ты… ты говоришь, что тебе неважно, кем будет мой наследник? – недоверчиво спрашивает императрица.

– О, челове… Ты меня не слушала. Я помогаю тебе не ради того, чтобы моя дочурка однажды опустила свой пухлый зад на твой трон. Я просто помогаю тебе. Спи с кем хочешь. Рожай от кого хочешь. Мне нет до этого никакого дела.

– Ты говоришь, что не хочешь меня? – оскорбленно спрашивает она.

– Конечно хочу! Но я не хочу, чтобы мои желания исполнялись за твой счет. Или чтобы ты думала, что это так. Я не хочу, чтобы ты считала, будто я рядом из одной лишь корысти, будто желаю воспользоваться тобой ради собственной выгоды.

– Но ты все же хочешь мною воспользоваться, – говорит императрица.

Смысл последней фразы не сразу становится мне понятен. Кажется, она намекает, что даже если Рефа'им формально не солгал, его словами легко обмануться. Императрица привыкла к таким обманчивым речам при дворе… или же просто быстро соображает.

В отличие от меня.

– Конечно, у меня есть и собственные цели, – с раздражением отвечает он, – иначе зачем бы я вообще явился к твоему двору?

– Поэтому я спрашиваю тебя: зачем? Ответь, раз уж ты такой правдоруб. – Императрица со злостью стискивает кулаки, но при этом продолжает ерзать бедрами.

– Я не уверен, что ты мне поверишь, – отвечает Рефа'им. Кажется, он обеспокоен или сомневается, но я не знаю, стоит ли мне выглядывать, чтобы это проверить.

– После такого? – говорит она, указывая на свой живот. – Если ты правда Исцелил меня, я поверю чему угодно.

Я все-таки осмеливаюсь быстро выглянуть. Рефа'им делает глубокий вдох и кивает сам себе, будто решившись.

– Мир вот-вот изменится, Селестия, причем кардинально. Уже изменился. Некоторые догадываются, что это случилось, а все остальное человечество очень скоро в этом убедится. Через пятнадцать-двадцать лет на нас обрушатся ужасы, какие являются миру лишь раз в тысячелетие. Но на этот раз вместо одной колоссальной угрозы сюда, по всей видимости, прибудут сразу три, и они ударят по нам по очереди, как молот по наковальне. После этого уже ничто не будет прежним.

– О чем ты говоришь? Что стоит на кону? – Даже отсюда я вижу, как раскраснелось лицо императрицы.

– Подумай вот о чем… Знаю, мои слова прозвучат банально, но со временем эта банальность повлияет на все. Тебе ведь известны рассуждения одних мыслителей о том, что человечество дурно и порочно по своей природе; что его необходимо держать в узде с помощью государственных институтов и законов, которые ограждают людей от присущих им темных соблазнов? А другие мыслители в то же время твердят, что люди в целом добродетельны, но их портят дурные институты, плохое образование и незнание того, что лучше для них самих же. Так?

– Я слышала подобные споры. Мне всегда думалось…

– Этим спорам придет конец. На кону будет стоять сама человеческая природа. Человечество не перекуют заново, нет; вместо этого его начнут понемногу менять, придавая маленький, но очень важный толчок каждому зачатому ребенку, каждой человеческой воле, в каждом поколении, без конца. Сначала перемены будут незначительны, но со временем? Изменится вообще все, в одночасье, подобно лавине, которая медленно собиралась, а затем стала неостановимой. Изменения будут накапливаться, постепенно увеличиваясь, как накапливается богатство во дворцах и банках и как накапливаются долги в трущобах, но происходить это будет в каждом человеке, по всему миру, постоянно.

Я пришел к твоему двору, поскольку верю, что во всем Мидсайру не найду лучшего союзника для грядущих битв. – Рефа'им улыбается, но эта улыбка прикрывает печаль. – Разве в сравнении с этим все остальное имеет хоть какое-то значение? Я… Мне не выразить словами, сколько удовольствия я получил, проводя время с тобой и в твоей постели. Но если для того, чтобы завоевать твое доверие и заручиться твоей помощью в грядущей войне, мне придется пожертвовать твоим обществом и плотскими радостями, то я ими пожертвую. Я спрячу мое горе за улыбчивой маской и буду надеяться, что следующие десятилетия моего молчаливого страдания сделают твою жизнь хотя бы немного проще.

Императрица хмурится, а затем я теряю ее из виду, поскольку она подходит ближе к Рефа'иму.

– Я… Кажется, за всю мою жизнь никто не говорил мне столь же романтичных слов.

Затем она остервенело бросается на него, так, что мне несколько секунд кажется, будто она на него напала.

На самом деле да, напала. Просто не в этом смысле.

Я быстро ретируюсь из каюты, но они успевают заняться любовью еще до того, как я выскакиваю за дверь.

Преторианец косится на меня.

Я говорю:

– Они, э-э-э… – В ту же секунду из оставшихся позади меня покоев вылетает довольный взвизг и скрип мебели.

Преторианец с пониманием кивает.

– Заняты? – говорит он. – И вы решили, что их лучше не отвлекать?

– Точно, – с болезненной улыбкой отвечаю я. – Мое дело подождет.