Все мысли разлетаются из моей головы, и я утешаю себя лишь тем, что гвардейцы Рефа'има, похоже, обескуражены еще больше. Судя по виду, они на грани паники. Впрочем, их короля здесь нет и отменить приказ никто не может, поэтому они быстро подчиняются… хотя и не настолько быстро, насколько хотелось бы императрице.

Уже через минуту я шагаю следом за ней по коридорам ее личного отсека, и сопровождают нас всего лишь два жутких преторианца.

К несчастью, на мне все еще надет ошейник-убийца.

– Если вам вдруг что-нибудь взбредет в голову, – глубоким басом произносит первый преторианец, – помните, что мы оба маги. Этот ошейник раз и навсегда прекратит любые ваши выкрутасы, а нам всем этого бы не хотелось. Так что давайте без глупостей. Хорошо?

Меня, наверное, остановил бы только его голос. Но преторианец, похоже, ждет ответа, поэтому я киваю – настолько энергично, насколько позволяет широкий, толстый ошейник со встроенными гильотинками на пружинах. Если в меня полетит магический заряд, то ошейник может сработать, даже если преторианцы промахнутся.

– Вы, кажется, добрый человек. Как вас зовут? Меня – Кайлар. Но друзья зовут меня Кайлар. Вы можете звать меня Кайлар.

Он смотрит на меня, приопустив веки, а затем вздыхает – видимо, решил, что чем быстрее ответит, тем быстрее я заткнусь.

– Все зовут меня Ибекс. Или просто Ибекс. А вы лучше закройте побыстрее рот.

– Ибекс? У нас в Сенарии такие звери не водились. Они ведь в горах обитают, да?

Только теперь я замечаю, что у этого чудовищно громадного мага-воителя только одна рука. Левая заканчивается культей. Он ее не прячет, поэтому я успеваю все хорошо разглядеть и понять, что это не боевая рана, а врожденное увечье.

Я снова смотрю на Ибекса, на этот раз с уважением. Теперь мне понятно, почему императрица не боится ходить по кораблю всего с двумя сопровождающими. Если однорукий солдат смог вопреки всем скептикам дослужиться до офицерского звания и стать стражем самой императрицы, значит, он настолько искусен в бою, что мне бы не хотелось с ним связываться.

Второй преторианец поразительно красив. Оливковая кожа, идеально ухоженные волосы. Он пугает меня не так сильно. Красавчикам все в жизни преподносится на блюдечке с голубой каемочкой.

Я пытаюсь понять, зачем самая могущественная женщина в мире вдруг пожелала допросить меня лично. Хочет узнать что-то о короле Рефа'име? Хочет, чтобы я кого-нибудь убил? Хочет, чтобы я убил Рефа'има?

Если так, то ей захотелось этого слишком уж быстро… хотя я слышал, что в алитэрской политике полным-полно быстрых взлетов и еще более быстрых падений (причем зачастую смертельных), а единственная постоянная в ней величина – это сама императрица.

О чем мне сказать ей, когда она позволит мне говорить? Чему она поверит?

Любое непродуманное или лишнее слово, может привести меня не к свободе, а к гибели.

Я снова задумываюсь над тем, смогу ли возродиться, если мне отрежут голову. Что случится, если мое тело полностью уничтожат – например, сожгут?

Есть только один способ выяснить!

~– Ты же не собираешься…~

«Нет, нет. Я имел в виду, что спрошу у тебя. Убивать себя я не собирался. Это же глупость».

~– Не в моих правилах припоминать тебе весь необъятный список твоих глупостей, но…~

«Дальше можешь не продолжать».

Удивительно, но ка'кари замолкает. Наверное, потому что мы остановились. Императрица проводит нас мимо двух других гигантских преторианцев в свою каюту.

Или даже не в «каюту», а в императорские палаты. Они огромны; на корабле такие комнаты – непозволительная роскошь, которую со всех сторон подчеркивает богатое убранство. Складывается ощущение, будто обитательница этих покоев объездила весь мир в поисках самых вычурных вещиц, заблудилась по пути домой и причалила к берегам бедняцких фантазий о том, как живут богачи. Золото? Оно здесь везде. Экзотическая древесина? Всех сортов, всех цветов и оттенков, и ни одна не сочетается с другой. Драгоценные камни? Сверкают на каждой поверхности всеми цветами и типами огранки. Слоновая кость? Где только можно, даже на полу и на потолке. Картины? Ими увешаны все стены, и только между рамами остались узкие полосочки, инкрустированные камнями. Эти полотна не объединяет ничто – ни тема, ни цветовая гамма, ни даже автор.

Хотя нет, одна общая тема в убранстве все-таки есть: все вещи настолько дороги, что от них режет глаза.

Шкуры животных? Естественно, экзотических.

Вычурные канделябры? Вы еще спрашиваете.

Высоченный потолок? Невероятно большая ванна? Письменный стол размером с крупный город?

– Ух ты! – говорю я, не успев прикусить язык. – Так вот куда пришел умирать Вкус.

Императрица с удивлением смотрит на меня, но быстро отворачивается и подходит к своему колоссальному столу.

Магические украшения? Естественно! С каждым нашим шагом на полу загораются цветные вспышки – под императрицей они бело-перламутровые, под гвардейцами – синие, а подо мной – алые. Уголки плаща, который волочится за императрицей, расправлены, как будто их для эффектности придерживают невидимые фрейлины. В воздухе парят небольшие светящиеся сферы.

– Можете убрать магические огоньки подальше от ошейника-убийцы? – спрашиваю я моего нового друга, Ибекса.

– Что? А, ну да. – Взмахом руки он отгоняет сферы на несколько шагов в сторону.

Императрица садится за стол, затем отворачивается и упирает взгляд в стену. Мебель и картины приходят в движение; повинуясь магии, пестрота разъезжается в стороны, как занавес, и обнажает панорамное окно с видом на Великий Шторм.

Погода снаружи царит странная. Под нами по воде стелется густой туман. Ветер гоняет его из стороны в сторону, и, наверное, громогласно ревет, но в этой особенной каюте стоит полнейшая тишина. Качки здесь вообще не чувствуется, а волн с нашего ракурса почти не видно – их гребни лишь изредка показываются из тумана, и если бы я не видел их с палубы пониже, то не знал бы, насколько они огромны. В этой каюте кажется, что штормоход плывет по ним, как по спокойным водам. Здесь не слышно ни стона древесины, ни плача металла, и даже пол не вздрагивает. Дело не только в том, что императорские покои изолированы от неистовых завываний ветра и ударов волн. Они еще размещены так высоко, что парят над штормом, купаются в ярких лучах солнца, любуются сверху вниз на бурю и на весь мир. Когда императрица здесь, она кажется богиней, воспарившей на вершину горы и унесшейся далеко-далеко от людских невзгод. Солнце то ли уже ушло из зенита, то ли еще не вышло в него – в карцере я потерял счет времени, так что даже не знаю, позднее сейчас утро или ранний вечер. Но хотя солнце стоит высоко, вода и пыль все равно окрашивают воздух и свет в удивительные оттенки. Мир внизу кажется морем облаков, растянувшимся до горизонта во всех направлениях, и я волей-неволей чувствую себя ненужным, оборванным фалом[7], щелкающим, как хлыст, на ветру.

Императрица, не оборачиваясь, начинает говорить:

– Мне понадобилось почти двадцать лет, чтобы хоть немного расчистить эту каюту от хлама Хадриссана. Понадобится еще двадцать, чтобы украсить ее по моему вкусу. А корабль по имени государство еще более неповоротлив; чтобы пустить его по новому курсу, нужно гораздо больше времени, и увезет он всех гораздо дальше, чем его бледный морской аналог. Хадриссан был павлином. И любил павлинов; держал их здесь, живых, прямо в этой комнате. Они гадили повсюду. Из-за этого у богатых семей по всей империи вошло в моду держать зверинцы. Эта привычка продержится еще лет сто. Другие изменятся гораздо раньше.

Наконец Селестия отворачивает от океана. Снисходительно улыбается мне.

– За ваши честные и смелые слова мы даруем вам позволение единожды оскорбить в этом разговоре наше имущество и не понести за это наказания. Данным позволением вы уже воспользовались.

– Если вы надеетесь, что я что-то для вас сделаю, то просто попросите – так вы быстрее получите желаемое, – говорю я.

– Я не прошу, неотесанный маленький человечишка. Я велю.

Неотесанный? Неотесанный! Да как она смеет…

А, ну да.

Придворная речь – тоже своего рода искусство. Она – все равно что другой язык, со своими правилами. Императрица не слышит меня и, скорее всего, не услышит, если я не начну говорить на ее родном языке.

«Ты надо мной за это уже смеялся, но теперь мне нужна твоя помощь. Ты был прав. Всякий раз, когда я пытаюсь говорить красиво, получается нелепица. Поможешь мне?»

~– Конечно помогу.~

Мои мысли застывают. У меня нет времени, чтобы объяснить ка'кари все, что я хочу сказать.

~– Дарзо несколько десятилетий был бардом. Я знаю тебя и знаю императриц. Повторяй за мной.~

С этой секунды я превращаюсь не то в попугая, не то в марионетку.

Звякнув кандалами, я складываю закованные руки домиком, касаюсь пальцами губ и повторяю:

– Я позабыл о вежливости. Если позволите, ваше императорское величество, я начну сначала. Подобно комете, несущейся сквозь пустоту, не связанный серебристыми путами повиновения и покровительства, что удерживают и вращают вокруг вас сферы благородных планет, я мчался, вращался сам по себе, летел на неслыханных скоростях, бесцельно, но при сем свободно, пока не пересек вашу орбиту, о императрица. До сих пор я успешно проскальзывал мимо кружащихся сфер ваших младших светил, ничуть не задевая вас, и теперешнее сближение, несомненно, повергнет нас обоих в трепет и волнение от едва не свершившейся катастрофы… однако столкновение наше еще возможно, и последствия его будут ужасны для нас обоих.

– Вы… угрожаете мне? – Императрица, похоже, недоумевает, но она восхищена моим нелепым спектаклем, моим монологом беспомощного насекомого, бросающегося завуалированными угрозами на языке высших слоев знати.

«Я ей угрожаю?» – спрашиваю я ка'кари.

~– Да, намеками. Теперь говори…~

Я продолжаю:

– Сей бедный простолюдин – все равно что наивная обезьяна, стремящаяся подражать вашему сладкозвучному языку. Сейчас я далек от трущоб, в которых родился, но думается мне, что и там, и здесь жизнь человека ценится одинаково невысоко.

– К слову об этом, – говорит она. – Правда ли, что король Рефа'им сбрасывал в море узников, чтобы потешить вас?

– Нет…

– Хорошо. Я надеялась…

– Он делал это, чтобы доказать…

– Не перебивайте меня, – шипит она.

Я сглатываю. Последние слова я произнес без подсказки ка'кари.

Однако императрица медлит, заинтересовавшись.

– Теперь продолжайте.

– …Свою правоту, – заканчиваю я. – Он пытался меня завербовать. Хотел продемонстрировать, что мы все беспощадно истребляем людей на пути к нашим идеалам. Благородных сантиментов в его рассуждениях было столь же много, сколь и жертв.

Лицо императрицы становится озабоченным, но ненадолго. Не знаю, поверила она мне или нет. Впрочем, это тревожит меня не так сильно, как то, с какой легкостью она выкинула из головы мысли о гибели стольких невинных. Возможно, она из тех дворян, кто не считает простолюдинов и преступников людьми. Императрица говорит:

– Я слышала, что у вас у самого на счету немало жертв.

– Джентльмен о таком не рассказывает, – повторяю я за ка'кари.

Она недоуменно смотрит на меня.

– Ах, вы про буквальных жертв, – говорю я.

~– Она так живо травила пошлые шутки, и я подумал, что ей понравится моя. Эх, жаль.~

Императрице не смешно. Наверное, она из тех, кто любит рассказывать шутки ниже пояса, а не слушать их. Или юмор ей нужен только там, где с его помощью можно продемонстрировать свою власть.

– Думаю, вы уже догадываетесь, зачем я позвала вас сюда, – говорит она.

Я киваю. Императрица пришла ко мне за спиной короля Рефа'има, значит, у нее есть хорошие причины не доверять ему. Она знает, что Рефа'им интересуется мной, поэтому хочет услышать, что мне об этом известно.

– В таком случае прекращайте тратить мое время, – говорит она. – Что вы можете мне о них поведать?

Я хмурю брови.

– Вы хотели сказать: «о нем»?

– Что?

– Кажется, я ослышался. Вы ведь спросили меня, что я могу поведать вам о нем?

– Не увиливайте, Стерн.

– Уверяю вас, мои увиливания закончились гораздо раньше, чем ваше терпение. О ком же вы спрашиваете?

– Если у кого-то из нас и есть хороший повод забыть о бывшем супруге, то этот кто-то – точно не вы, Кайлар Стерн.

– О… супруге? – спрашиваю я, не успев спохватиться. Какое отношение Элена может иметь к императрице? Неужели магия Черного Кургана как-то повлияла на алитэрцев? Тогда почему из всех магов, что были там, она выделила именно Элену? Ой…

~– Она говорит не об Элене. Она говорит о Виридиане.~

– Ах, я понял. У вас есть лазутчицы в Часовне, – говорю я. – Что ж, неудивительно. Но нет, простите. Сведения, которые они вам передали, не только устарели, но и с самого начала были лживыми.

– Ну надо же, вы все-таки что-то вспомнили? – спрашивает императрица. – Признаюсь, у меня была парочка любовников, которых я бы хотела забыть, но так до сих пор и не смогла. Прошу, расскажите, как это делается?

Пока императрица откровенно насмехается надо мной, я соображаю. Под «ними» она имела в виду Часовню. Возможно, даже одну из Тактических групп особого назначения.

Точнее, групп, создающих мне особые проблемы. Надо подумать, должен ли я хоть что-то Часовне?

Должен ли я скрывать тайны тех, кто был готов продать меня Рефа'иму?

Готов ли я подставить под удар группу Виридианы за то, что пыталась сделать другая группа? Готов ли я подставить под удар всю Часовню за то, что пытались сделать несколько чародеек?

Все-таки одна из них меня спасла. Хотя это была Ви, и она действовала против воли своей группы.

Но если я предам ее сестер, то предам и ее саму.

– Я обманывал Часовню, – говорю я. – Нас с подругой втянули в их внутренние политические дрязги, которые касались так называемых Рабынь. Подругу тогда только приняли в Часовню, и выбора у нее не было. Нам приказали притвориться мужем и женой, но женат я на ней не был.

Императрица пролистывает стопку пергамента, лежащую на столе, вынимает несколько листов и раскладывает передо мной наброски шести женских портретов. Среди них я узнаю Виридиану и еще двух дамочек из ее группы.

– На ком из них вы «не были женаты»?

~– Осторожнее, Кайлар.~

Но ка'кари не говорит мне, что ответить. Мне вдруг кажется, что у меня пересохли губы.

– Если я скажу, что вообще-то не был женат ни на одной из них, мне будет очень больно?

Из ореховых глаз императрицы пропадают последние остатки юмора. Она поднимает со стола едва светящееся пресс-папье и подносит его к моему ошейнику-убийце – настолько близко, что тот начинает вибрировать, но при этом ни один сигнал не срабатывает.

Видишь, Дженин? Вот это – настоящая угроза. Тонкая, но предельно прозрачная.

Я стучу пальцем по портрету Виридианы, гадая, знает ли императрица правильный ответ, или я обрекаю мою подругу на смерть.

– Верно. Выходит, в тривиальных вопросах вы не лжете, – говорит императрица.

Как ни странно, я чувствую облегчение. Я все еще в большой беде, но хотя бы не продал Виридиану, не подумав об этом. Увы, в ближайшие минуты мне предоставится еще не одна возможность кого-нибудь предать.

– Вы узнаете кого-то еще из этих женщин?

И снова ка'кари не говорит мне, что ответить. Он – инструмент, который помогает воплотить мои решения в жизнь, но он не может принимать эти решения за меня. И даже если я слишком долго медлю, он все равно не может помочь.

Я говорю:

– Простите, но я отвечу вам только в том случае, если…

– «Если»? – резко прерывает меня императрица. – Вы смеете ставить мне ультиматумы? Мне? Кажется, вы забыли не только собственную жену, но и забываетесь сами.

– Никаких ультиматумов. Нет. Я полностью в вашей власти и осознаю, насколько ничтожен пред вами. Единственное, что я еще волен выбирать, так это подчиниться вам или нет. Чтобы принять решение, мне необходимо знать, зачем вы разыскиваете этих женщин. Мои чувства к Часовне не назвать теплыми. Я видел от сестер мало добра, и они пытались причинить мне большое зло. Но не все они были в этом замешаны. Я не стану подписывать смертный приговор невинным лишь для того, чтобы спасти собственную жизнь.

На этот раз все сказанные слова – мои. Кажется, у меня неплохо получилось подделаться под придворную речь, но стоит мне все это произнести, как в сознании вспыхивает одно слово: «Лицемер, лицемер, лицемер».

Но я чувствую, что поступаю правильно. По-своему. Я – тот, кто будет страдать за других.

Я улыбаюсь.

– У вас явно что-то неладно с головой, – говорит императрица.

«Миледи, вы даже не представляете, насколько».

Она права, но я впервые за много дней чувствую, что поступаю правильно.

Императрица продолжает:

– Нам уже много лет известно, что Часовня тайком рассылает по странам элитные группы, которые исполняют ее волю. Меня это… не радует, но и не сильно беспокоит. Так поступают все. У Часовни это получается лучше, чем у многих. Но под предлогом необходимости – то есть этой вашей битвы в Черном Кургане, – они начали действовать открыто. Стали обучать чародеек военному делу. Сняли запрет на замужество для сестер – подозреваю, что они в тайне возродили свои старые селекционные программы и вновь пытаются вывести магов со сверхспособностями.

– Вновь? – спрашиваю я. Морщусь. – Простите за вопрос.

– В прошлом они уже добивались успехов на этом поприще. Плодами их усилий стали несколько чудес и множество катастроф. Инцидент в Сарасеннском море? Хротанская воронка? Абраксийская резня? Толваренские гражданские войны? Возможно, даже сам Великий Шторм.

Я слышал только два названия из перечисленных, поэтому держу рот на замке.

Императрица продолжает:

– Много лет мир наслаждался плодами трудов моих предшественников, установивших Алитэрские соглашения. Но теперь Часовня пренебрегает теми договоренностями, прикрываясь необходимостью. Необходимость существует всегда, Стерн. На магию вечно смотрят, как на панацею. Для слабых умом она – заветный способ исполнить все желания; только взмахни рукой, и проблемы исчезнут. – Императрица взмахивает пресс-папье, и мой ошейник-убийца начинает вибрировать. Я – проблема, которую она может заставить исчезнуть. Императрица презрительно улыбается. – Часовня знает, что это не так, и, если задуматься, никто не получил от соглашений больше выгоды, чем они. Мы разрешаем им оставаться единственными хранительницами тайных знаний. Мы отправляем наших талантливых девиц учиться у них, и только у них. Ведь это мы, алитэрцы, начали эту традицию. Мы сделали так, чтобы все остальные народы ее подхватили. Мы не лезли во внутренние дела Часовни… несмотря на огромный соблазн показать им нашу силу. Мы отказывались от сиюминутных выгод ради долгосрочных перспектив. Они поступали так же. До недавнего времени. Мне нужно знать, почему Сестринство вдруг встало на тропу войны.

– Вряд ли группа знает, что их руководители встали на какую-то тропу. Это же классическое утаивание сведений: если вы попадаете в элитную группу, то знать будете только свои приказы. Все лишнее из вас могут выудить пытками.

– Или хитростью, – говорит императрица, улыбаясь, точно акула. – Значит, на корабле все-таки есть группа.

Я белею, но не хочу признавать, что проболтался. Поэтому пытаюсь выкрутиться:

– Это вы заговорили о группах под прикрытием, а не я.

По-моему, увертка не сработала. Мне в голову приходит мысль: как я много лет учился управлять своим телом и телами отчаянно сопротивляющихся противников, так и Селестия очень долго училась управлять разговорами – причем ставки в этих разговорах были так же высоки, как и в смертельной схватке. Похоже, она такой же одаренный дипломат, как я – боец. Как бы мне хотелось, чтобы императрица и Мамочка К оказались в одной комнате. Фаэна, наверное, могла бы целый день просидеть при дворе, слушая Селестию, и научилась бы новым трюкам, как я научился предвосприятию, подглядывая за тренировкой Дланей Шторма.

К несчастью, ни Мамочки К, ни Фаэны здесь нет. Зато есть я. Один. Безоружный, в прямом и переносном смысле.

Сощурив глаза, императрица прикусывает ноготь, покрытый лаком и украшенный драгоценным «кошачьим глазом».

– Чего вы хотите, Кайлар Стерн?

– Это вопрос с подвохом? Хочу сохранить мою голову. На плечах. И все остальные части тела тоже. И чтобы из них не торчали чужеродные железки. Или бамбуковые палки, или любые другие штуковины. Чтобы руки были не в кандалах. Если задуматься, то список желаний у меня довольно длинный. Как насчет вкусно поужинать? Поцеловать эти прелестные губки?

Она закатывает глаза, и я замолкаю.

~– Кайлар. Какая дерзость.~

Да уж. В очередной раз убеждаюсь, что мое обаяние срабатывает не всегда.

– Я имела в виду, – говорит императрица, – что вы слишком уж старались пробраться на мой корабль, а значит, вам явно что-то очень нужно. Так зачем же вы здесь?

– Хотел поскорее доплыть до Борами, – незамедлительно отвечаю я.

Императрица переводит взгляд на своего однорукого гиганта.

– Отведи его обратно в камеру. Избей за дерзость. По программе номер два; возможно, он еще пригодится моему новому королю.

Ибекс хватает меня за шею, прямо под ошейником. Его лапища обхватывает ее целиком – ощущения от этого и так малоприятные, но хуже то, что ошейник-убийца чувствует дремлющую в преторианце магию, отчего лезвия начинают дрожать и тереться о штыри, как будто готовясь провернуться.

– Тише! Тише! Ошейник! Магия! – восклицаю я.

Ибекс убирает руку от ошейника и хватает меня за тунику, а затем уводит к двери. Сопротивляться ему бесполезно. Я лишь надеюсь, что императрица его сейчас остановит. Но она молчит. Это не блеф.

А если и блеф, то она может позволить себе потянуть время.

Но я не могу.

Мы приближаемся к двери.

«Кайлар, не делай этого».

Мы вышли за дверь. Однако она еще не захлопнулась за нами.

«Ничего не говори. Это ошибка. Не…»

Мой язык игнорирует глас рассудка.

– У него мой сын! – выкрикиваю я.

Дверь захлопывается.

– У кого? – спрашивает Ибекс, на секунду остановившись и повернув меня к себе. Он держит меня так, что я чувствую себя котенком, которого подняли за шкирку.

– У короля Рефа'има. Он похитил моего малыша, потому что думает, будто у него есть какие-то особые магические способности, – горестно отвечаю я.

– Ого. Сочувствую, – отзывается Ибекс. И я вижу, что он говорит искренне. Но это не мешает ему подтолкнуть меня и повести дальше по коридору.

Дверь распахивается, и я слышу вкрадчивый голос:

– Атанасио? Поверни его.

Императрица стоит в дверях между двух преторианцев, похожих на огромные, разномастные изваяния: один – голубоглазый, черноволосый халидорский горец с кожей белоснежной, как горные вершины его родины; второй – покрытый шрамами фриакиец, широкоплечий и настолько огромный, что пони из родных ему степей показались бы рядом с ним малютками.

Императрица не велит подойти ближе и не подходит сама. Даже если она блефует, даже если я нужен ей так же сильно, как она мне, то свой блеф она разыгрывает блестяще.

Едва слышно императрица спрашивает:

– У Рефа'има ваш сын?

Я не могу вымолвить ни слова. Киваю.

Глядя на меня пристальным, взвешивающим взглядом, она спрашивает:

– На что вы готовы пойти, чтобы его вернуть?

Я делаю вдох. Мои плечи поникают.