Оказывается, есть кое-что более преступное, чем убийство невинных. Например, можно после этого погрязнуть в жалости к себе. Я надиктовал несколько душераздирающих многостраничных монологов на тему «горе мне, грешному», и, оказывается, ка'кари все это время меня слышал, так что порадуюсь хотя бы этому.

Не считая того, что у меня нет арфы и таланта, я чувствую себя вторым пришествием Эверарда Фанерунда, от песен которого мужи рыдали, а девы падали в обмороки. Вы когда-нибудь доходили до состояния, в котором меланхолия становилась вам приятна? Когда вас охватывало чистейшее страдание, и вы так глубоко проваливались в черный, беспроглядный мрак, что вдруг начинали получать от этого эстетическое удовольствие? Когда боль переставала быть наказанием и превращалась в мазохистское наслаждение?

В такой же дыре очутился и я. Вместо того чтобы увидеть и признать мою ничтожность, я видел лишь громаду собственных мучений. Наверное, страдания могут очищать и даже облагораживать человека, но со мной этого не случилось. По крайней мере, сегодня. Возможно, для этого нужно быть человеком получше. Я? Я считал себя единственным и неповторимым в моем отчаянии, как будто никто и никогда за всю человеческую историю не чувствовал себя таким же безнадежным ничтожеством. За всю летопись людских страданий ничто не могло сравниться с ощущением опустошенности и безысходности, которое охватило меня.

Отвратительно, да? Глупо, безвольно, эгоистично и отвратительно.

Затем я вдруг представил, будто та мертвая девушка вошла в мою камеру и сочувственно посмотрела на меня. Ее волосы и одежда были еще мокрые, словно она только-только вылезла из моря, из ушей текла кровь, таз был раздроблен с той стороны, где она ударилась о металлический край дыры. Она прочла через мое плечо все, что я написал, и мягко, ласково сказала:

– О, бедненький Кайлар. Как же нечестно с тобой обходится жизнь, да?

Не знаю, как я себе такое нафантазировал. Моему воображению следовало нарисовать другой образ: она сказала бы те же самые слова, но с насмешкой, как я того и заслуживал. Однако в том видении она надо мной не смеялась.

Ее доброта резала острее меча.

– Я тебя обманул, – сказал я призраку.

– Но ты ведь сделал это не из жестокости, да? У меня правда был шанс сбежать?

– Один на миллион. Я подумал, что лучше такой шанс, чем никакого. Сам я хотел бы умереть именно так – не ждать конца, а бороться до последнего. Даже если гибель была бы неотвратимой. Но я сделал это не ради тебя. И не из доброты, уж прости. На самом деле я пытался обмануть вовсе не тебя. Я пытался обмануть самого себя.

– Как это?

– Я не хладнокровный убийца; мне нужно, чтобы моя кровь кипела. Когда ты побежала, во мне пробудился инстинкт охотника. И благодаря этому мне стало проще тебя убить.

– Звучит очень даже хладнокровно. Но со сложностями, – сказала она.

– Иногда мне приходится постараться, чтобы себя обмануть. Я не всегда знаю, что нужно сделать, но зато точно знаю, чего делать нельзя.

– Если бы я осталась, ты бы меня убил? Если бы обхватила тебя за колени и стала молить о пощаде?

– Тогда мне казалось, что не убил бы. Но теперь знаю, что это не так. Да, все равно бы убил. Но так было проще.

Эта девушка – этот призрак, которого на самом деле не было, – погладила меня по голове, глядя все так же, без злобы.

– Ты – нехороший человек, Кайлар. Но мне все равно тебя жаль.

А потом я перестал ее воображать. Мне было больше нечего сказать.

На этом мое саможаление закончилось.

Это не значит, что в следующие темные часы я не принялся за самобичевание, но вам не придется выслушивать все. Я перескажу вкратце. От «какой я несчастный» я перешел к «какой я ужасный», а потом и к «какой ужас, я в клетке».

Да, для этого умозаключения мне понадобилось несколько часов.

Физически я ловок и быстр. Но мой ум такими же качествами похвастаться не может.

Я пропускаю все, что надиктовал, не только потому что это скучно. Оказывается, есть темы, на которые невозможно говорить искренне. Даже если в каждом слове я буду безжалостен к себе и неуклонно правдив, то все равно где-нибудь случайно совру, потому что мой рассказ, так или иначе, будет сосредоточен на мне. Утянув вас следом за собой в пучины моей боли, я не дам вам увидеть ту боль, которую я причинил многим другим.

Сколько людей пострадали из-за меня? Скольких я убил или скорее всего убил? Хотя бы за то время, что веду этот дневник?

~– Двадцать восемь.~

«Это был риторический вопрос. Ты уже придумал, как снять ошейник?»

Ка'кари обратился ко мне уже во второй раз с тех пор, как на меня нацепили эту круглую гильотинку. В первый он почему-то шепотом произнес:

~– Я тебя слышу. Над ошейником еще работаю.~

В ту минуту я ничего перед собой не видел и поэтому ничего не спросил.

Сейчас ка'кари мне не отвечает. Впрочем, его молчание – само по себе ответ.

Когда Рефа'им привел меня обратно в эту камеру, он, чуть ли не извиняясь передо мной за то, что снова бросает за решетку, сказал:

– Сегодня ты убил невинного, чтобы спасти невинных. Чувствую, мы сделали большой шаг к тому, чтобы работать вместе… но мне еще предстоит убедить тебя в самом важном.

Я буркнул что-то нечленораздельное. Он решил, что это вопрос.

– Я должен убедить тебя в том, что я на правильной стороне. Что колоссальный масштаб угрозы, нависшей над миром, оправдывает даже столь прискорбные и чудовищные уроки, не говоря уже о всех тех неприглядных задачах, которые встанут перед нами в дальнейшем. До тех пор, пока ты не поймешь, что все это необходимо, я буду казаться тебе сумасшедшим. Но мне не убедить тебя в одиночку, и уж тем более не сделать это прямо сейчас. Поэтому прошу меня извинить. Ах да! Последнее. Мы с тобой так близко подошли к тому, чтобы так много спасти. Прошу, не сбегай.

Погремев цепями и вытянув шею, чтобы выпятить мою нашейную гильотину, я сухо отвечаю:

– Раз уж ты так вежливо меня об этом попросил, я подумаю над твоей просьбой.

Рефа'им направился к выходу.

– Подожди, – сказал ему я. – Если ты не можешь убедить меня сам, тогда кто сможет?

Он широко ухмыльнулся.

– Ребенок.

Я до сих пор вижу перед собой эту ухмылку. Что ему известно? И откуда?

А еще: насколько велика сила ребенка?

Моего ребенка.

Но об этом я сейчас думать не хочу. Откладываю мысль на потом.

Что, если Рефа'им прав? Что, если его действия оправданны? Возможно, он не прав в том, что убил стольких людей, но прав в том, что решил меня завербовать. Можно быть ужасным чудовищем и все равно сражаться на правой стороне; я – тому доказательство.

~– Я не могу.~

«Прости, что?»

~– Не могу тебя вызволить. Лезвия не просто так посадили на шею. Вокруг нее по всему ошейнику выстроена цепь из хрупких магических пузырей, которые перекрываются друг с другом. Если коснешься хоть одного, услышишь первый предупредительный сигнал – видимо, его решили добавить, потому что все маги начинают ковыряться в ошейниках. Все думают, что, если будут аккуратны, то смогут вскрыть магический замок. Сигнал предупреждает тебя, что это не сработает. Если прекратишь ковыряться, второго сигнала не будет. Если продолжишь, услышишь остальные. Попробуешь прорваться быстро, сигналы сработают быстро. Если заденешь хоть один пузырь так, что он лопнет, обратный отсчет уже не остановится.~

«Выходит, надежды нет. Даже с тобой?»

~– У меня получилось остаться незамеченным, чего не получалось у большинства магов. Если бы я забился в твою голову, когда тебе надевали ошейник, а не спустился вниз, в тело, то, наверное, смог бы разъесть стальные пружины, которые приводят в действие лезвия, и сделал бы это быстро, пока не сработала магия. Но я спустился в тело. Я, конечно, люблю пошутить, что у тебя пустая голова, но на самом деле мне не уместиться в твоей черепной коробке так, чтобы не навредить мозгу. Наверное, я мог бы растечься по носоглотке… но тебе тогда казалось бы, что ты захлебываешься, и ты бы не смог глотать, и вряд ли выдержал бы все это, не выдав нас врагам. А если бы я остался под кожей твоего скальпа, то, скорее всего, задел бы пузыри.~

«Это… очень прискорбно. И что же мне теперь делать?»

~– Как однажды сказал своему ученику твой учитель: «Если не можешь действовать прямо сейчас, подумай, как будешь действовать, когда сможешь».~

«Хороший совет. Но… кажется, Дарзо никогда мне такого не говорил».

~– Я и не сказал, что этим учеником был ты.~

Меня так ошеломляет его ответ, что я надолго теряю дар речи. Ну или дар мысли, наверное.

«Ты хочешь сказать, что у Дарзо уже был ученик? До меня? Он же вообще никого не хотел брать себе в ученики!»

~– Поэтому и не хотел. Та история плохо кончилась. Ты уверен, что сейчас самое время думать об этом?~

Я внимательно оглядываюсь, прикидываю, что могу сделать, придумываю планы и запасные планы.

Иначе говоря, я просто сижу на месте и надеюсь, что кто-нибудь откроет мою камеру.

Честно, я ничего не могу сделать. За решеткой стоят шесть гвардейцев, и все они смотрят на меня. Киниджи, правда, ушла с Рефа'имом – жаль, она нравилась мне больше всех. Гвардейцы, как назло, дисциплинированные. Они неотрывно смотрят на меня, причем так, будто я – страшная угроза и могу броситься на них в любой момент. Но они ошибаются.

Я не могу воспользоваться талантом.

Я не могу воспользоваться ка'кари.

У меня нет оружия.

Возможно, Рефа'им в чем-то и прав, говоря обо мне.

Почему я не захотел жить при дворе Логана? Я ведь люблю Логана. Я хочу быть маленьким. Хочу, чтобы мной управляли. Хочу снять с себя вину. Хочу избегать ответственности. Так почему же я не подчинился воле моего друга? Если я не буду служить ему, то не буду служить никому. Почему я не ухватился за эту возможность?

Может быть, пора перестать бегать. Может быть, пора посмотреть в лицо моему самому большому страху, и, может быть, мой самый большой страх – это страх взять на себя всю ответственность за мои силы.

Я всегда был готов терпеть боль и страдания, но никогда не хотел, чтобы страдал кто-то другой. Я оставался маленьким, потому что не был готов устремить свой взор к цели и сказать кому-то: «Возьмите вон тот холм, а если погибнете, так тому и быть. Оно того стоит».

Кто бы меня послушал, если бы я такое сказал? Те, кто больше всего доверяет мне и любит меня.

Наверное, именно этого я и боюсь: не того, что мои близкие пойдут и погибнут ради какой-нибудь великой и благородной цели – как это сделала Элена, – но что они умрут и навсегда оставят меня одного. Как это сделала Элена.

В прошлом, будучи раздавленным, я заглядывал внутрь себя и находил там какую-то маленькую частичку, которая отказывалась сдаваться, которая уплотнялась и крепла под ударами судьбы и не разбивалась вдребезги. Частичку, которая все выдерживала.

Где же она теперь?

Почему сейчас, заглянув в себя, я вижу бесплодную пустошь? Красную пустыню и завихрения удушающе горячей пыли, поднятой ветром и обещающей вечную засуху. Выбеленные солнцем скелеты погибших надежд, давно иссохшие, давно переставшие разлагаться и навсегда сохранившие свой вид… как и я. Я – ходячая Смерть, но сам при этом ничем не лучше мертвеца. Я – бездушная оболочка, которая движется то туда, то сюда, повинуясь воле великих людей.

Я постоянно называю себя особенным. Но что же во мне такого особенного, помимо черного ка'кари? Дарзо, хотел он того или нет, нашел способ разорвать с ним связь. Утратив ка'кари, он все равно остался таким же особенным.

А я?

К моему горлу вдруг подкатывает липкий ком.

О, еще один страх. Чудесно!

Что, если я – никто? Что, если мне просто повезло и я случайно схватил ка'кари, который в ту минуту искал себе нового хозяина? Я не избранный. И уж точно не Избранный. Я – всего лишь ребенок, который поднял в переулке мячик и думает, что нашел сокровище.

Я вспоминаю того безмозглого паренька из усадьбы Рефа'има, как он стучал о стену своим дурацким мячом, не догадываясь, что в нем заключена мощная магия; как он желал оставить его у себя просто потому, что мячик дорогой и красивый.

Маленький заигравшийся дурак, не понимавший, что попал в другую игру, участники которой гораздо крупнее и смертоноснее, чем он может себе представить.

Это я. Я – тот парнишка.

Если лишить меня ка'кари, кем я стану? Какие у меня вообще есть способности? Без него я едва дотягиваю до паршивого мага. Я немного владею магией тела, но творить чары на расстоянии не умею совсем.

Особая способность у меня всего одна – умерев, я воскресаю. Но даже она действует только до тех пор, пока на свете есть люди, которые любят меня и готовы отдать за меня свои жизни. Я даже не знаю, могут ли они отказаться умереть вместо меня. Подозреваю, что нет.

Я – чудовище.

Ради силы я убиваю тех, кто меня любит. Когда я умираю, то оживаю благодаря тому, что высасываю жизнь из моих близких.

Что я за человек, если допускаю подобное?

Я даже не могу умереть и положить этому конец, ведь единственный способ разорвать мою связь с ка'кари – это убить себя Кьюрохом, мечом Власти, который, насколько я знаю, ныне спрятан и охраняется Охотником в лесу Эзры. Даже если у меня получится найти его и сдержать Охотника до тех пор, пока я себя не убью, клинок может навсегда лишить жизни не только меня, но и всех, кто со мной связан. Возможно, этого не случится, но узнать наверняка я смогу, только попробовав. Так что единственный выход из моего положения для меня закрыт.

Есть, правда, еще способ Дарзо, но я не знаю, как долго он отдалялся от ка'кари, пока их связь не ослабла и не оборвалась. Возможно, у меня тоже уйдут на это столетия.

Я обречен жить один; жить и знать, что любая дружба скорее всего закончится гибелью моего друга – причем именно потому, что он стал моим другом. Кто может так поступать со своими близкими? Кто сможет так поступать и не стать чудовищем? Для меня лучший способ проявить к кому-либо любовь – сделать так, чтобы этот человек не любил меня.

И я должен стать отцом?

Может быть, Элена спасала не только целый мир, когда решила оставить меня одного. Может быть, она видела, что я никогда не стану хорошим отцом, что я когда-нибудь неизбежно погублю мое дитя.

Да и воспитать ребенка я бы точно не смог. Что я в этом смыслю? Ведь у меня самого отца не было. Разве можно научить тому, чего не знаешь сам, когда внутри тебя одна лишь зияющая пустота? Наверное, у других это получается, если они выросли относительно здоровыми и сумели заполнить все дыры в своей человечности. А я? Что я знаю о детях? Я даже не знаю, что значит быть человеком.

Лучшее, что я могу сделать для этого ребенка… для моего сына, давайте не будем беречь мои чувства недомолвками… лучшее, что я могу сделать для моего сына – это бросить его. Как мой отец бросил меня.

Но не просто бросить. Я не могу оставить его с кем попало. Так поступил мой отец. Я знаю, что не могу оставить ребенка с Рефа'имом. Не могу оставить его там, где он превратится в подобие этого чудовища.

Если бы вместо Дарзо меня взял под крыло Неф Дада, каким бы я стал? А ведь я и без того ужасен. Рефа'им намекал, что хочет превратить моего сына в оружие. Взять воина, отсечь у него все неэффективное, все человечное, и оставить ровно столько, чтобы он был верен ему. Улицы заставили меня запрятать мою человечность как можно глубже, а затем и пожертвовать немалой ее частью. Но даже в худшие минуты рядом со мной были люди, в которых оставалась хотя бы капля порядочности: Мамочка К и Дарзо, – а потом появились и те, в ком порядочности было гораздо больше: граф Дрейк с его женой, Илена, Сэра и Мэгс. Во что бы я превратился без них?

Во что превратится мой сын, если его воспитают люди, которые будут бить его, лишать еды, мучить и которые убьют его, если он вырастет не таким, как им хочется?

Я не позволю, чтобы это произошло. Я сделаю все, чтобы остановить их.

Все.

Знаете, чего мне не хватает? Кого-то, кто рассказал бы мне, как работает вся эта магия. В особенности моя связь с ка'кари, как она выбирает жертву, чтобы меня воскресить, может ли избранный ею человек отказаться, и действует ли эта магия на детей.

Я жду.

Кхе-кхе.

«Знаешь, чего мне не хватает? Кого-то, кто рассказал бы мне, как работает…»

~– Я услышал тебя с первого раза. Сейчас мне нельзя тебе об этом рассказывать. И еще долго будет нельзя.~

Ну конечно.

«„Долго будет нельзя“? Ну да, ну да. Мы оба знаем, что не будет у нас никакого „долго“. Наш союз с самого начала был недолговечным».

~– Допустим. Но у меня есть правила.~

«Да, да. Ты уже говорил. Наверное, мне пора завести свои».

Об этом подумаю позже. Сейчас я должен увезти моего сына подальше от этих людей. А потом я увезу его подальше от самого себя. Чтобы мое присутствие не угрожало его жизни.

Я заставлю Логана принять его обратно. Сделаю все, чего бы это ни стоило. Но сейчас мне нужно выкрасть мальчика у Рефа'има.

Вот только как?

Внезапно, будто моя голова только и ждала этого вопроса, в ней формулируется план. Но вы не подумайте, это не хороший план.

В одном Рефа'им был прав: чтобы совершить нечто стоящее, я должен быть готов подвергнуть тех, кого люблю, смертельной опасности. Чтобы спасти моего сына, мне придется им воспользоваться.

И в эту секунду я замечаю кое-что странное. Дверь вдруг приоткрывается, и один из стерегущих меня гвардейцев – тот, что стоял к ней ближе всего, – исчезает, словно его оттащила назад гигантская рука. Сразу после этого в карцер входит другой гвардеец, а большая, скрипучая дверь закрывается – беззвучно, как по волшебству.

Хотя «как», наверное, лучше опустить.

Потому что я знаю этого нового гвардейца. Одет он в точности, как и все остальные. Но это – Жасмин Жаквет, крепыш из Тактической группы особого назначения.

Я вмиг узнаю его и отвожу взгляд, чтобы не выдать, однако за эту секунду он явно успевает расстроиться, что я вообще на него посмотрел.

Остальные гвардейцы тем временем продолжают неотрывно следить за мной, будто я все еще опасен.

Есть только одна причина, по которой группа Часовни могла сейчас заявиться в карцер. Они хотят меня спасти.

Хотя нет, не так. Возможно, они хотят меня убить – боятся, что я заговорю.

Как бы там ни было, группа мне сейчас мешает. Мне не нужно, чтобы меня спасали. Это противоречит моему плану.

Да, тому ужасному плану, который я придумал несколько секунд назад.

Но меня внезапно лишают выбора. Один из гвардейцев опускает глаза на сапоги Жасмина, которые чуточку отличаются от сапог остальных. Гвардеец с любопытством окидывает взглядом всю униформу крепыша, сам еще не осознавая, что ищет другие отличия.

Что случится, когда он их найдет?

– Эй, – обращаюсь я к другому гвардейцу, который стоит сбоку. – Да нет. Не ты. Я вон с тем уродцем говорю.

Один из них заходится кашлем и прикрывает рот рукой, чтобы спрятать смешок. Теперь все смотрят на меня, поэтому я продолжаю:

– Сбегай за своим хозяином. Скажи ему, что я хочу поделиться с ним парой секретов, но ему нужно прийти сюда сейчас же. Да, я не шучу. Через час от этих сведений не будет никакого проку. Поверь, если не приведешь его побыстрее, он очень разозлится.

Рефа'им, может быть, и разозлится, но Жасмин Жаквет уже в ярости. Он, похоже, не заметил, что я спас ему жизнь, когда отвлек слишком внимательного гвардейца.

– Мерк, – обращается командир к худому солдату. – Ты бегаешь быстрее всех. И его величество уже давно на тебя не срывался. Твоя очередь.

Мерк поджимает губы, затем кивает, салютует и через секунду уходит.

Мне остается только надеяться, что он здорово напугал ведьм из Часовни, стоящих снаружи.

И что среди них нет Ви.

Криков за дверью не раздается – видимо, чародейки хорошо спрятались и спрятали бессознательное тело исчезнувшего гвардейца.

Я начинаю по очереди рассматривать каждого солдата, прикидывать на глаз их рост, стойку, телосложение и то, насколько умело они обращаются с разнообразным оружием, которое держат при себе, однако все это – предлог, чтобы посмотреть наконец на Жаквета и понять, что он собирается предпринять.

Но, не успев перевести взгляд на него, я краем зрения замечаю, как крепыш делает несколько глубоких вдохов, словно к чему-то готовится. Он откидывает плащ за плечи, чтобы тот не мешал, проверяет, что меч легко вынимается из ножен, и крепче перехватывает копье.

Не может быть. Он же не собирается драться со всеми сразу?

Дверь за его спиной едва заметно приоткрывается.

Услышав или почувствовав какой-то незаметный для меня сигнал, Жасмин выпучивает глаза и вместо того, чтобы броситься в бой, вдруг съеживается, делает шаг в сторону и закутывается в плащ.

Дверь распахивается, и внутрь входит женщина в плаще и капюшоне. По обе стороны от нее стоят великаны; они тоже облачены в простые одежды, но по их осанке и грозному виду я понимаю, что это – императорские преторианцы.

Императрица откидывает капюшон. Все гвардейцы в комнате вытягиваются в струнку.

– Кайлар Стерн, – произносит она. – Вы мне нужны.