– Тебе здесь понравится, – говорит Рефа'им таким тоном, будто проводит для меня экскурсию. – Я покажу тебе тайный алмаз корабля. Пока еще неограненный, но все же!

Мы спустились глубоко в недра штормохода и прошли через роскошные залы богачей в простые служебные коридоры.

Рефа'им идет впереди меня и наконец выходит в просторный отсек. Продолжает говорить:

– В следующем году здесь будет намного уютнее. Паркет, ковры, жаровни для тепла, два трона, здесь мы поставим ряды сидений, а там и там – какие-нибудь статуи, которые можно будет легко убрать или задрапировать.

Первым делом, выйдя на просторную, открытую площадку, я вижу небо. Странно, что его можно разглядеть отсюда, из середины корабля, как из окна. Над волнами висит удивительно яркий туман, из-за которого все вокруг окрашено в необычные тона. Сквозь пелену брызг и пыли, поднятую штормом, пробивается свет, оранжевый и рассеянный, как на рассвете или на закате, но при этом слишком яркий. Мне не понять: утро сейчас, или полдень, или уже вечереет, но с тех пор как меня избили и я впал в… э-э-э, бессознательность, прошла, похоже, целая ночь и часть следующего дня.

Когда мы проходим дальше, я понимаю, что одна из стен отсека – это левый борт корабля, который с помощью магии сделали прозрачным, как стекло. В ширину эта панорама простирается на десятки шагов, а в высоту поднимается от киля до облаков. Совсем рядом с нами колышутся волны, поднятые штормовым ветром; огромные, они вздымаются на высоту, во много раз превосходящую рост человека и даже высоту обычного корабля. А глянув вниз, я вижу струи воды, которые с шипением проносятся под корпусом штормохода. Как же это страшно – видеть всю сокрушительную мощь моря так близко.

Над и подо мной – пустота. Этот огромный отсек не разделен палубами, как весь остальной корабль; вместо них из гигантской переборки выступает похожая на мыс платформа из железа и дерева. На ней мы и стоим. Напротив, качаясь туда-сюда и двигаясь несинхронно с нами, находится другой такой же мыс, который торчит уже из следующей переборки. Пространство между платформами пересекают толстые металлические цепи и железные балки, напитанные магией; благодаря им корабль не разваливается, зато может изгибаться и гасить удар, когда его нос врезается в исполинские волны размером с замок.

– Слышишь? – с энтузиазмом спрашивает Рефа'им. – Пройди вперед.

Наверное, он хочет сбросить меня с платформы, чтобы я разбился насмерть. Впрочем, остановить его я все равно не могу. До меня долетает рев ветра и волн, приглушенный корпусом корабля, и стон напряженных балок и сочленений. Я слышу далекий шепот музыки, пронзительный женский смех, который обрывается, когда где-то захлопывается дверь. Но потом, проследив за взглядом Рефа'има, я начинаю слышать, как что-то пенится и шипит внизу, а когда подхожу к краю бездны, то вижу в корпусе небольшое отверстие, за которым шумит поток воды.

Сзади отверстие прикрыто металлическим крылом, чтобы мощные струи, проносящиеся под ним, не попадали внутрь, а его края укреплены сильно помятым слоем железа, с которого уже облупилась свежая краска. Над отверстием клубится водяная дымка. Напротив нас, в самом низу огромного отсека, я замечаю людей и понимаю, зачем эта дыра нужна. Люди вываливают в нее ведра и бочки мусора, скопившегося на корабле. Часть мусора еще недолго болтается на поверхности воды, отскакивая от мощных струй, но потом его быстро засасывает вниз, в море.

– Дыра. В корпусе, – говорю я.

– Да. Ты, наверное, думаешь, что дыра означает течь и что мы должны пойти ко дну, правильно?

– Почему этого не происходит? – спрашиваю я.

– Магия, наверное? Мне что-то рассказывали про давление воздуха – ты ведь заметил, что двери закрываются герметично? Но я в этом ничего не смыслю. И мне неважно, как и почему; главное, что выглядит все так, как мы видим. Похоже на дыру, работает как дыра, и этого вполне достаточно. На правом борту есть такое же помещение, но в него сливают все корабельные нечистоты, и утонченным господам и дамам могут не понравиться те ароматы. – Рефа'им улыбается, и на его красивом лице улыбка кажется на удивление приятной.

Он заглядывает мне за спину.

– Мои гости готовы?

Из-за стены императорских гвардейцев, оставшихся в коридоре, выходят мужчина и женщина. Они не закованы в цепи, но что-то сразу же выдает в них преступников. Их глаза стреляют из стороны в сторону, как будто выискивая опасность или возможность сбежать. Их одежда простая и грязная. Они оба средних лет, или же настолько бедны, что кажутся старше своего возраста.

– Это те самые лишние узники, о которых я тебе рассказывал, – говорит мне Рефа'им. – Проходите, проходите. Становитесь рядом со мной, – с теплотой обращается он к ним. – Представьтесь.

Мужчина оглядывается. Видя грозные лица гвардейцев, он понимает, что подойти лучше немедленно. У женщины стучат зубы, но она не издает ни звука и не колеблется. Подступает ближе.

– Доринда Кэртрайт, ваше величество, – произносит она. Делает реверанс. Получается у нее недурно. Обычно, когда люди впервые встречают королевских особ, они теряются гораздо больше.

– Лэндин Кэртрайт, государь, – говорит мужчина. Сглатывает и кланяется, демонстрируя нелепый хохолок на почти лысой голове.

– Ах, так вы семья? – спрашивает Рефа'им.

– Да, ваше величество, он мой…

– …Брат, – вставляет Лэндин. Но Доринда, взволнованная, успевает закончить:

– …Муж.

Они осуждающе смотрят друг на друга.

– Ага, – весело говорит Рефа'им. – Значит, вы такая семья.

Доринда морщится. Очевидно, эти двое что-то придумали, а она только что сорвала их план. Она говорит:

– Я хотела сказать, что мы с братом стали очень близки с тех пор, как умер мой муж.

Рефа'им отмахивается; их взаимоотношения его не интересуют, а их уловки ничего для него не значат.

– Мне нужна ваша помощь, Доринда и Лэндин. Готовы ли вы ее оказать?

Они переглядываются.

Но вопрос был риторический. Рефа'им уже продолжает:

– Взгляните на Кайлара: он закован в кандалы, но для него они – все равно что украшение. Несмотря на все принятые мною предосторожности, он, несомненно, способен вмиг снять их с себя. Будучи королем, я столкнусь с определенными трудностями, решить которые смогут всего лишь десять или двадцать тысяч солдат… или один человек со способностями, как у Кайлара.

Видишь ли, Доринда, в будущем грядет война; война наподобие той, что мы мельком увидели в Черном Кургане. Чтобы победить в той войне, Кайлар вместе с друзьями… ах да – вы знали, что Кайлар – один из Двенадцати?

Двое пленников, похоже, даже не слышали о Двенадцати.

Рефа'им разочарованно продолжает:

– В общем, Кайлар вместе с друзьями прибег к запретной магии. – Он заговорщически переглядывается со мной. – Теперь твари, которых не разбудил даже Джорсин Алкестес, ворочаются во сне и грозят проснуться. Кошмары попроще уже освободились и сейчас свободно разгуливают по миру, хотя сам мир еще ничего о них не слышал. Но обязательно услышит. Выходит, что человечество еще десятилетиями будет горько расплачиваться за легкую победу Кайлара… или даже целыми веками, если мы не примем меры. И больше вам знать необязательно.

Он оборачивается на меня, как бы говоря: «Но мы-то с тобой знаем всю историю, да?»

– Поймите меня, Доринда и Лэндин. Я знаю, что короли слишком часто преувеличивают. Мы любим разглагольствовать о судьбе мира. Или о судьбе цивилизации. Такими словами легко вдохновлять войска, убеждать людей погибнуть ради великого дела. Я? Я не говорю, что мы сражаемся за судьбу всего мира. Мир продолжит существовать в любом случае. Просто он станет гораздо более враждебным к человеку, а человеческая жизнь сделается короткой и полной зверских мучений.

– А ты? – спрашиваю я, вдруг обнаружив в себе искру неповиновения. – Ты тоже из этих кошмаров?

Рефа'им упирает в меня взгляд, в котором больше нет ни намека на терпение или снисходительность.

– Да, Кайлар. По крайней мере, те, кто меня заточил, так считали. Я был пойман вместе со всеми моими сородичами, и нас без разбору наказали за тяжкие, ужасные преступления, совершенные единицами. Человечество всегда преуспевало в коллективных наказаниях. Увы, справедливость дается ему не столь же хорошо.

Я не скрываю, кто я такой. Я говорю правду. В этом – моя сила и моя слабость. Но неужели ты думаешь, что другие кошмары будет так же легко вычислить? Неужели ты думаешь, что все они позволят тебе хотя бы мельком увидеть их истинную природу, как это сделал я? Или ты думаешь, что я сделал это случайно? Что я оступился? – Он качает головой, как будто дивясь моей наивности. – Ты – носитель древнего артефакта из моего времени. Неужели ты думаешь, что можешь доверять ему? Неужели ты думаешь, что можешь доверять Волку?

К моему горлу подкатывает ком. Откуда он об этом знает? Много ли он знает? И много ли знаю я?

– Можешь ли ты доверять самому себе, ночной ангел? Ты, чьи руки омыты кровью; настолько ли ты справедливый судья, насколько думаешь? Подходишь ли ты на роль того, кто отделяет праведников от грешников? Ты слепо следуешь за своим другом Логаном, как будто и он безупречен, беспорочен, безукоризнен в своих суждениях и безмерно мудр в своих указах. Ты считаешь, что не способен ошибиться? Ты так же фанатичен, как и любой хороший солдат. Ты называешь это преданностью, хочешь верить, что это – одно из твоих достоинств. И все же ты знаешь, не можешь больше отрицать, что стал слишком могущественным и больше не можешь быть ручной собачкой какого-либо короля. Ты возвысился над ними. Твое величие превзошло величие смертных правителей, и твое призвание – стать их судьей. Но трусость мешает тебе пойти по пути этого призвания. Я дам тебе один последний шанс раскрыться. Но сначала ты, как маленькая змейка, должен сбросить кожу, которая стала тебе слишком мала. – Рефа'им вздыхает. – Кайлар, ты вел себя глупо и безрассудно, поэтому позволь задать тебе вопрос. Лэндин, повернись спиной.

Лэндин смотрит на него и бледнеет, но что-то в лице Рефа'има заставляет его обернуться и встать лицом к ужасающей пропасти. Я вижу, как на его лысом затылке проступают капли пота.

Рефа'им кладет на плечо Лэндина свою огромную лапищу.

– Кайлар, скажи: когда человек лишает самого себя жизни, когда принимает отнюдь не метафорическое решение шагнуть в бездну – влияет ли это решение только на него самого? – Он толкает грязного узника, и тот повисает над пропастью, не падая лишь потому, что Рефа'им все еще держит его за плечо.

– Милорд! – молит Лэндин. – Прошу! Я не хотел оскорбить вас! Я только…

– Лэндин. Помолчи. Ты здесь для того, чтобы помочь мне. Если вместо этого станешь мешать, я тебя уроню. Понял?

Еще несколько секунд Лэндин что-то лепечет, а затем замолкает. Теперь от него слышны лишь сдавленные всхлипы.

– Кайлар, – говорит Рефа'им. – Мне повторить вопрос?

– Нет, – отвечаю я, чувствуя, как у меня внутри все сжимается. – Конечно же на других его решение тоже влияет.

– Именно, – соглашается Рефа'им, оттаскивая Лэндина от края. – Теперь рассмотрим другой случай. Как насчет солдата, который жертвует жизнью ради своего отряда?

– Он спасает жизни других. В этом весь смысл его поступка – он влияет на тех, кого спасет, разве нет?

– Значит, он жертвует только собой?

Я хмурюсь.

– Ну… да?

– Поздравляю, – говорит Рефа'им. – Ты умудрился меня разочаровать. Опять. Ты видишь только то, что видит каждый человек. Банальность. Солдат, гибнущий за свой отряд, делает выбор за самого себя, но еще он делает выбор за свою семью. Разве его жена, его дочь, его отец, мать и друзья не расплачиваются ежедневно за его благородный подвиг? Разве он спросил у них разрешения? Разве его смерть не касается стольких же жизней, сколько и самоубийство? Если только мы не вообразим себе гипотетического человека, у которого совсем нет близких – а такой человек навряд ли пожертвует жизнью ради других, – тогда получается, что наш герой попросту обменял жертвы своих товарищей на жертвы своей семьи. Не существует такой цены, которую человек может заплатить в одиночку.

– И какой вывод? – спрашиваю я.

– Никакого. Это факт. Нейтральный с моральной точки зрения. Мы все, когда делаем выбор, выбираем еще и за других людей. Это удел не только королей и командиров. Если беременная женщина решит пожертвовать жизнью ради супруга, разве она будет выбирать только за себя?

– Прошу, найди другой пример, – шепчу я.

Взгляд его пронзительных глаз падает на меня, и он кивает.

Я чувствую благодарность, и злюсь на себя за это.

– Теперь давай перевернем ситуацию, – говорит Рефа'им. – Переведем ее с языка ума на язык сердца. Ты не мыслитель, а человек дела. Так давай, действуй. – Он поворачивается к Доринде и Лэндину. – Выбери одного из них. Другой умрет.

– Что?

Неожиданным, резким движением Рефа'им пинает Доринду, без труда попадает ей большим сапогом в середину груди и сбрасывает с платформы в пустоту.

Наверное, он вышиб воздух из ее легких. Она не издает ни звука. Я мельком вижу выпученные глаза, распахнутый рот, как она машет руками, словно ветряная мельница.

Сила удара настолько велика, что она по пути вниз не задевает ничего; ее барахтающееся тело летит по дуге, которая превращается в параболу, и, ускоряясь, минует одну палубу за другой. Она приземляется посреди дыры в корпусе, прямо в бурлящий поток, а затем просто исчезает. Я ждал услышать, как ее спина глухо ударяется об океан, но вода проглатывает звук так же быстро, как и ее тело. Водяной туман, поднимающийся из этой шипящей распахнутой пасти, ни на секунду не окрашивается в розовый цвет.

Ее уход из этого мира ничем не отмечается, и только на лице Лэндина проступает ужас.

Он падает на колени, хнычет.

– Молчать, – приказывает Рефа'им. Когда у Лэндина не получается повиноваться, он говорит: – Замолчи сам, или тебя заставят замолчать. Выбирай.

Щеки Лэндина карикатурно надуваются от того, как сильно он старается подавить рыдания, его лицо розовеет, а затем краснеет, на лбу проступает пот, по щекам бегут слезы.

Странно, но я почти ничего не чувствую. Должно же было хоть что-то шевельнуться в моем сердце. Если бы оно у меня было.

– Принимая решение не делать выбор, ты все равно делаешь выбор, – говорит Рефа'им.

– Не знаю, что ты хочешь доказать, но у тебя явно ничего не получается. Я даже не понимал, что ты делаешь.

– Да. Зато теперь понимаешь и знаешь, что я не шучу; выходит, ты уже усвоил два урока. – Рефа'им подает знак рукой. На платформу выводят еще одного человека, который встает рядом с Лэндином. Этот мужчина – хорошо одетый, красивый и улыбчивый, – похоже, не видел, что произошло здесь несколько секунд назад. Впрочем, его улыбка меркнет при виде ужаса, написанного на лице Лэндина, и он тоже падает на колени, молча моля о помиловании.

– Выбери одного. Или умрут оба, – говорит Рефа'им.

– Я не стану участвовать в твоей омерзительной игре, – отвечаю я.

Рефа'им не пытается заверить меня в том, что правда их убьет. Он просто пинает в грудь сначала Лэндина, потом второго мужчину. Красавчик уворачивается от пинка и балансирует на краю.

– Что вы делаете? Что вы делаете?

Рефа'им снова пинает его; тот падает вниз и скрывается с глаз. Снизу доносится шлепок, как от разбившейся дыни – это человеческий череп на огромной скорости столкнулся с чем-то более твердым.

Почему-то, несмотря на весь мой жизненный опыт и на все, что я знаю о тьме и живущих в ней людях, неумолимая жестокость Рефа'има приводит меня в ужас.

Но я не отвожу взгляд.

Я все время смотрю только на него.

Рефа'им глядит, как они падают, затем поворачивается ко мне. На его лице нет улыбки. Он взмахивает рукой, поднимает три пальца.

– Мы все выбираем за других, Кайлар. Некоторым приходится выбирать чаще и за очень многих людей, просто в силу нашего высокого положения. Сам по себе этот принцип неважен, но приносит он как благо, так и вред. Точнее, всегда и то и другое. – Он с сожалением улыбается. – Мир устроен так, что некоторым людям приходится занять место бойца, который отдаст жизнь за свой отряд, сделает жену вдовой, лишит детей отца, а родителей – сына. Кто-то окажется на месте генерала, который отправит этот отряд удерживать ворота и будет готов пожертвовать не только одним бойцом, но и всем отрядом, или даже целым взводом, чтобы враги не смогли взять город. Одни жизни сравниваются на весах с другими жизнями, одни несчастья с другими несчастьями.

Кайлар, не каждая война любезно позволит тебе выбирать, кого спасти.

– Я не стану участвовать в твоей игре, – повторяю я.

– Если ты решаешь не спасать никого, то поступаешь как пацифист. Конечно, так тоже можно, но для тебя это очень странный выбор. Разве ты имеешь право сказать, что поступаешь по совести, если позволяешь другим умереть только ради того, чтобы твои руки оставались чисты? И как удобно прикрывать подобными отговорками свою трусость и эгоизм. «О нет, я ни за что не стану воевать. Это же неправильно… а еще грязно, тоскливо, неудобно, кто-то будет отдавать мне приказы, меня могут изувечить или убить…»

Но ты выбирай, как хочешь, Кайлар. Или не выбирай вообще. На этот раз перед нами трое. Двое на одной стороне, один на другой. Хочешь решить, кто окажется в какой группе?

Сам того не желая, я перед тем, как ответить, смотрю на узников. Они стоят на коленях у края пропасти, вид у них потрясенный. Никто не видел, что стало с предыдущими. Две молодые женщины моего возраста и старик. Что они сделали, раз оказались здесь?

Постучав пальцем по губам, Рефа'им какое-то время размышляет, затем спрашивает:

– Киниджи, сколько их у нас осталось?

– После этих троих – еще восемь, – с улыбкой отвечает она. Киниджи явно наслаждается происходящим.

– Ах, значит, еще предостаточно. Как же их много! Нам стоит спросить, кто они. Но это может нам только помешать, правда? И это ведь неважно, да? Каждая жизнь – бесценна, верно?

Он велит Киниджи отвести старика в одну сторону и двух женщин в другую. Одна – миловидная, другая – чересчур полная, почти некрасивая.

Ужасно думать о них так за несколько секунд до их гибели, да? Но они обе молоды, обе темноволосы, одеты похоже, и больше я ничего о них не знаю.

– Выбирай, кого ты спасешь, Кайлар, – говорит Рефа'им. – Или не выбирай никого, как пожелаешь. Повторю, чтобы тебе было совершенно ясно: отказ от выбора означает, что погибнут все.

Глаза узников становятся огромными – они поняли, что происходит.

Одна женщина начинает плакать. Другая как будто окаменела, не верит в происходящее. Старик лишь бессильно вздыхает и упирает взгляд в пол. Он думает, что выбор очевиден.

Выбор и правда очевиден. Чтоб меня. Но как же плохо, что я испытываю от этого облегчение.

Я говорю:

– Пацифизм, или храбрость, или трусость здесь ни при чем, потому что это – не война. Это – убийство, и отвечать за него только тебе. Я не повинен ни в чем из того, что ты сейчас сделал.

– Кайлар. Брось. «Это не война?» Разве маневры, которые совершают войска перед первой битвой – не часть войны? Все то, что я делаю сегодня, – это предупреждающие действия, которые могут изменить ход грядущего побоища. И я согласен. Тебя ни в чем нельзя будет обвинить, если только ты не откажешься спасать жизни. Это будет стоить тебе всего одного слова. Время, – говорит Рефа'им и делает шаг вперед.

Время? Что?

Он подходит к женщинам.

– Двое! Двое! – кричу я. – Я спасаю двоих.

Он останавливается и кивает, сдерживая улыбку.

– Хорошо.

Почему-то мне кажется, что я потерял все.

Старик произносит:

– Прошу, ваше величество. Помилуйте. – У него белая борода, осанка знатного человека, и, хотя умирать он не хочет, в нем не видно страха.

Рефа'им кладет руку ему на лоб, как будто благословляя.

– Хочу, чтобы вы знали, – говорит он, – что сейчас принесете больше пользы, чем принесли за всю прожитую жизнь.

А затем Рефа'им почти ласково сталкивает его вниз. Старик пытается схватить короля за руку, но тот ее отдергивает.

Некрасивая девушка глядит, как он падает, затем начинает визжать, вскакивает на ноги и пытается броситься прочь.

Киниджи бьет ее по шее древком трезубца, и девушка валится на пол грудой юбок и соплей.

– Прекратите, – восклицаю я. – Прекратите! Зачем вы это делаете?

– Затем, что я верю в тебя, Кайлар. Ты этого стоишь. Итак, на чем мы остановились?

Рефа'им потирает руки.

– Ах да. Теперь выбери одну из них.

Я этого ждал, но легче мне не становится. Моя первая мысль отвратительна. Мне хочется спасти красивую девушку. Ничего большего за этим желанием не стоит. В моих глазах она не храбрее, и не сильнее, и ничем не лучше другой. Возможно, она даже хуже – второй девушке хотя бы хватило смелости попытаться сбежать.

Да, я настолько поверхностный.

Но что же делать? Выбрать дурнушку, просто потому что сначала я захотел спасти красавицу и теперь мне стыдно? Разве такие рассуждения лучше? Дать ей умереть, чтобы наказать себя за поверхностные мысли? То есть наказать ее смертью за одну лишь красоту?

Некрасивая девушка начинает лепетать:

– Пожалуйста, сэр, пожалуйста! – но она обращается не к Рефа'иму, а ко мне.

Мне хочется завопить. Почему эта тупая корова вешает все на меня?

Только тогда мне приходит в голову мысль Заглянуть в девушек и проверить, кто из них больше всего заслуживает жизни, а кто – смерти.

Но, возможно, ради этого Рефа'им все и затеял. Он уже знает обо мне слишком много. Он держит меня в поле зрения, чтобы видеть мое лицо. Неужели все это – ловушка, подстроенная ради того, чтобы увидеть мои силы? Зачем ему это?

Кроме того, разве я смогу Заглянуть в них так, чтобы не сработал ошейник?

– Я-то думал, что этот выбор будет простым, – недовольно говорит Рефа'им. – Или ты пытаешься найти третий путь?

– Выбирайте: корона или решка, – говорю я девушкам. – Монетки у меня с собой нет, но я уже загадал, какая сторона победит. И решения не изменю, обещаю. Вы сами выберете свою судьбу.

Но я выпалил это, едва мысль пришла мне в голову, и на самом деле еще ничего не решил. Пусть будет корона. Нет, лучше решка. Пусть короны и все, кто их носят – то есть Рефа'им, – катятся в преисподнюю.

– Хочешь бросить монетку? – спрашивает Рефа'им. – Ну надо же!

Едва одна из девушек пытается ответить, он быстро закрывает ей рот своей огромной ладонью. Рычит:

– Ни слова. Иначе полетишь вниз.

Он поворачивается ко мне, снова расслабленный и величавый.

– Наконец-то ты кое-что мне о себе рассказал, Кайлар. Видишь? Не зря мы это затеяли! Теперь я знаю, почему ты хочешь служить Логану. Тебе не обязательно служить именно ему. Ты просто хочешь служить. Ты хочешь, чтобы кто-то другой принимал за тебя трудные решения.

Но Кайлар, Кайлар, разве ты не видишь? Ты избрал путь слабости! Я понимаю. И если у тебя останется такой взгляд на жизнь, то какое-то время я еще смогу с тобой работать, но ты никогда не достигнешь настоящего величия, если будешь и дальше идти по пути наименьшего сопротивления. Подумай. Ведь Логан использует тебя точно так же. Он – трус, который готов убивать только словами. Он убаюкивает свою совесть тем, что старается не проливать кровь самостоятельно. А ты убаюкиваешь свою, отрицая вину за кровь, которую пролил ради него. Вы двое размазываете ответственность, сбрасываете с себя ее тяжкое бремя с такой же легкостью, с какой ты пускаешь в ход клинки. Так вы оба можете спокойно спать по ночам. Заноза, что так досаждает Логану, умирает, а ты остаешься маленьким. Для человека с твоим потенциалом это непросительная трата таланта.

– Я не убил ради Логана ни одного человека, которого не был готов с радостью убить и без его просьбы.

– Правда? Тогда ради чего же он пытался вернуть тебя ко двору? Ведь он хотел, чтобы ты был рядом. Почему? Разве ты способен заниматься государственными делами? Или он скучал по твоему искрометному юмору?

– Он – мой друг. Он знал, что я потерял Элену. Он пытался мне помочь.

– Значит, он все это делал просто из доброты? И то, что его правой рукой стал бы легендарный убийца, ничуть не повлияло бы на сложные переговоры, которые он вел, да?

– Это было ему неважно. Кстати, я убивал еще и против его воли. Когда Логан сказал, будто я убил леди Трудану Джадвин по его приказу, он солгал. Он защищал меня.

– О да, об этом он солгал. Тут мы согласны. Но почему ты так уверен, что он солгал мне и всему двору, но не тебе?

Знаю, глупо смотреть на моего тюремщика как на самого большого идиота на свете, но мне не сдержаться.

– Э-э-э, потому что я там был и все видел?

– Как ты оказался в моей усадьбе, Кайлар?

– Я… – Очевидный ответ: «Ехал, ехал и приехал», – будет слишком язвительным и банальным. Он говорит явно не об этом.

– Как ты узнал, где прячется Трудана Джадвин? – спрашивает Рефа'им.

– От одного из моих информаторов.

– Ты сам нанял этого информатора?

Нет, я вышел на него через Мамочку К… то есть через правую руку Логана. Но она говорила…

Ну да, Мамочка К ведь ни за что не стала бы манипулировать другом, правда?

В конце концов, я сделал ровно то, что было нужно Логану. Все, что он сказал в своей речи на суде, было правдой.

Меня вдруг пронзают горечь и резкая обида. Обижаться на это неправильно – да? – но я чувствую себя так, словно меня предали.

Нет. Это не значит, что Логан, приглашая меня ко двору, не пытался меня спасти. Пытался. Не сомневаюсь, в первую очередь он думал именно об этом: о том, что после смерти Элены мне нужно чем-то заняться, иначе я уничтожу самого себя. Но еще на него свалилась тысяча проблем, которые я не помогал решать, хотя мог бы.

Он думал, что поможет мне и заодно поможет мне помочь ему. Он хотел держать меня поближе к себе, где я мог бы исцелиться и, возможно, даже снова начать процветать, а я бы не давал его проблемам превратиться в катастрофы. Возможно, он даже не собирался использовать меня как убийцу.

Но все же он мной воспользовался.

Логан теперь король, а не идеалистичный мальчишка, чья наивность так раздражала меня в юношестве.

Я вдруг чувствую, что скучаю по тому мальчишке, – хотя, наверное, зря.

Все эти мысли проносятся в моей голове за секунду; я словно прыгнул с невысокого камня в холодное, горное озеро и вынырнул из-под воды отрезвленным, стал видеть мир яснее.

Рефа'им не пытается сделать мне больнее, хотя наверняка видит, как поникли мои плечи, видит, что он победил. Наверное, он думает, что выставил Логана в худшем свете, чем увидел я.

Логан меня не предал. Чтоб меня, я ведь даже не дал ему возможности заказать мне убийство Джадвин. Я нарочно месяцами избегал его. Может быть, он изложил бы мне все свои планы во всех подробностях, если бы я не был таким плохим другом.

Но все же он мной воспользовался. Я его прощаю, но случившееся чуточку меняет нашу с ним дружбу, а для меня меняет вообще все.

– Я могу тебе помочь, Кайлар. Иногда я смогу подталкивать тебя, чтобы тебе было легче идти по трудному пути, – говорит Рефа'им. – Как сейчас.

Он сталкивает некрасивую девушку с края платформы.

Она кричит. Недолго. Я вздрагиваю, когда слышу глухой удар – падая, она задела металлический край дыры.

– Видишь? – говорит Рефа'им.

Я закрываю глаза.

Вдыхаю. Выдыхаю. Даже ни о чем не думаю. Откровение ранило меня слишком сильно, я слишком потрясен. Я – узник мира, где меня используют как враги, так и друзья. Есть ли у меня хоть один настоящий друг, или вокруг лишь те, кто хочет за мой счет добиться «высшего блага», которое они сами себе придумали?

Я – тот, кого каждый готов принести в жертву.

На страницу капнула слеза.

Ви стерла ее прежде, чем она успела размочить чернила.

– О, Кайлар. Прости меня. Прости. Простите меня, боги, ведь я сделала то же самое.

– Но не всегда, – произносит Рефа'им.

– Что? – Я открываю глаза, готовясь увидеть очередной поджидающий меня кошмар. Теперь ко мне вывели всех оставшихся узников, но на краю пропасти их пока не поставили.

– Я не всегда смогу тебе помогать так же, как сейчас. Нам обоим нужно кое-что о тебе выяснить, прежде чем мы двинемся дальше. – Восходящий ветер сдвигает локон темных волос ему на глаза. Рефа'им откидывает его в сторону.

– Мы будем двигаться только до тех пор, пока мне не удастся тебя убить, – говорю я. Мне кажется или ветер доносит до нас запах крови? Нет, дно слишком далеко. Мне точно кажется.

Повысив голос, Рефа'им объявляет:

– Последнее испытание! Кого ты спасешь: эту прекрасную молодую деву? – Он ласково касается ладонью ее щеки, но девушка отстраняется и пытается не заплакать. – Или всех остальных? – Он указывает кинжалом на восьмерых узников, еще оставшихся в живых.

Я гляжу на девушку. Она смотрит на меня сквозь слезы.

– Я… Я не виню вас, сэр. Если это спасет других, значит, так будет правильно, да? – Она с трудом сглатывает, распрямляет плечи, приподнимает подбородок.

– Ты уже понял, Кайлар? – тихо спрашивает Рефа'им.

– Я понял, что ты болен.

– Ты несешь людям смерть, Кайлар. Но как же ты определяешь, нужно убивать кого-то или нет? Я показываю тебе способ достоверно узнать, что ты поступаешь правильно.

– И для этого нужно сбрасывать людей со смертельной высоты?! – не сдержавшись, ору я.

– Мои уроки, несомненно, жестоки. Но ты на редкость упертый ученик. Витаешь в облаках, жалеешь себя. У нас нет времени, чтобы беседовать каждый день на протяжении нескольких недель. Поэтому расставим все по своим местам прямо сейчас.

Императорский гвардеец, которого я до этого не видел, подходит к Рефа'иму и что-то шепчет ему в ухо.

Рефа'им поджимает губы.

– Она подождет.

Когда гвардеец собирается уйти, он запускает пятерню в свои длинные волосы.

– Нет, стой. Скажи ей, что я немедленно явлюсь к ней, как только улажу одну маленькую неурядицу с нашей охраной.

Гвардеец поспешно уходит, и Рефа'им снова поворачивается ко мне.

– Кайлар. Разница между нами в том, что ты придумываешь план действий на ходу. Под твоими рассуждениями нет твердой базы. Ты вечно мечешься между тем, что думаешь, и тем, что чувствуешь. Настоящая философия – это не туманные изречения, которые можно интерпретировать как вздумается, не изменчивая и непостоянная мысль, похожая на приливы и отливы, нет. Философия не теряет смысла, когда ее вырывают из контекста. Философия тверда, определенна и истинна. Настоящая философия – это не поэзия, а математика.

Тебе кажется, что я разложил карты не в твою пользу? Давай разложу в твою. Представь себе всех, кого ты любишь. Теперь прибавь к ним всех, кто тебе просто приятен. И тех, кто приятен тебе хоть чуточку. Сколько получится человек? Двести, наверное? Может быть, вдвое больше, или вдвое меньше. Неважно.

Ты ведь знаком с арифметикой, да? Зелья ты же как-то готовишь? Отмеряешь пропорции и все такое? Да, хорошо. Количество твоих друзей будет делимым. Количество всех людей в мире, которым важен ты, будет делителем. Теперь раздели. У большинства людей в итоге получится единица. Они важны ровно стольким же людям, сколькие важны им. Если каждый человек одинаково ценен, получается, что действие, цена которого превышает выигрыш от него, неправильно.

Но давай смухлюем в твою пользу еще сильнее. Давай согласимся, что твои друзья – особенные! Не будем принимать во внимание, что любой человек сказал бы о своих друзьях то же самое. Давай предположим, что по одной лишь причине знакомства с потрясающим Кайларом Стерном каждый близкий тебе человек и твой приятель становится ценнее десяти обычных людей. Арифметика остается той же.

Когда делитель устремляется к бесконечности, важность делимого – неважно, сколь огромного – стремится к нулю. Единица в числителе над бесконечностью – все равно что ноль. Тысяча в числителе над бесконечностью – тоже равносильна нулю. В этом нет ничего личного. Это – твердая математика истины. Часовой механизм вселенной, открытый нашему взору. Другие слишком слабы, они не могут посмотреть на него и не отвести взгляд. Но не слабость помогла тебе выбраться из Крольчатника. Не слабость помогла тебе выбраться из преисподней. Ты никогда не выбирал слабость, Кайлар. Не начинай сейчас.

Ты смотришь на эту девушку и знаешь, что нельзя пожертвовать ради нее жизнями восьми человек. Это просто. Но ты сам? Ты стоишь сотни таких узников, тысячи, десяти тысяч! Поэтому я готов пожертвовать ими, чтобы спасти тебя. Поэтому то, что делаю я, правильно. Да, за такие действия не похвалят, и, наверное, их можно назвать прискорбными, но осудить их нельзя, потому что награда очень, очень велика.

Ты знаешь, что ты – важная фигура, Кайлар. Ключевая. Ты – особенный. Это пугает тебя. Но не должно пугать. Я прошу тебя сделать шаг к собственной силе. Я осмеливаюсь говорить тебе правду, хотя знаю, что она тебе омерзительна, знаю, что ты сочтешь ее неприглядной, знаю, что ты сначала воспротивишься ей, отвернешься от нее; знаю, что ты будешь меня ненавидеть. Хотя бы поначалу. Кто еще в твоей жизни готов пойти на это, кто готов сказать тебе правду? Со временем ты увидишь, что даже в неприглядных истинах есть своя неизбежная красота.

– Ты хочешь сказать… столько смертей… все это… Ты пытаешься завербовать меня?!

Мне становится дурно, и я чувствую, как к горлу подкатывает едкая желчь.

– Конечно! Зачем мне бороться с тем, кто однажды – если проживет достаточно долго, – поймет, что во всех наших разногласиях виноват он сам? Ведь это ты не смог правильно оценить, что стоит на кону. И нет, я не говорю, что мы с тобой одинаковы. Мы разные. Ты решил заламывать руки и быть бесполезным, оставил все сложные решения мне. На нас надвигаются враги. Враги настолько ужасные, что от одного их вида ты можешь потерять рассудок. Сейчас ты сражаешься с единственным, кто пытается организовать против них оборону. Если хочешь, чтобы через двадцать лет этот мир остался узнаваемым, присоединись ко мне, возьми на себя этот малоприятный труд. Впрягись вместе со мной в это тяжелое ярмо и тяни.

– Нет, – отвечаю я. Но в моем голосе не слышно непокорства, он больше похож на шепот.

– Взгляни на них, Кайлар. На этот раз я не буду спрашивать, кого ты хочешь спасти. Я спрашиваю, кого ты хочешь убить. Если не выберешь, то убьешь всех.

Я уже проиграл. Причем, наверное, давным-давно. Мне уже не назвать себя невинным и не заявить о своем моральном превосходстве в чем-либо.

– Девушку, – говорю я, глядя ей прямо в глаза. Сглатываю. Снизу поднимается ледяной ветер, и по моей коже пробегает мороз.

– Правильный ответ, – говорит он. – А теперь убей.

– Что?

– Снимите с его рук кандалы, – велит Рефа'им своим телохранителям.

Они повинуются. Мне стоит воспользоваться заминкой, что-то придумать, как-то сбежать, но я обмер и стою на месте.

«Ты здесь? – зову я ка'кари. – Помоги мне!»

Ответа нет. Ка'кари помалкивает, чтобы не сработали чары ошейника и чтобы моя голова не покатилась с плеч.

Мои руки, свободные от пут, повисают по швам. Императорские солдаты пристально следят за мной, держат оружие наготове. Кандалы все еще сковывают мне ноги. Ка'кари не ответит. Проклятие, я даже не знаю, слышал ли он все это время мои слова.

– Кайлар, твоя жена погибла, чтобы спасти тысячи жизней. Десятки тысяч. Она ведь не спрашивала твоего разрешения, верно? Однако она решила, что твои страдания стоят того, чтобы спасти стольких людей… а ведь она знала, что тебе, Кайлар, будет больно. И что ты будешь страдать еще очень, очень долго. Она сделала этот выбор и за вашего нерожденного ребенка. Выбор был непростой – убить дитя, чтобы спасти весь мир, – но правильный. Она была великой женщиной. Хватит ли тебе храбрости последовать ее примеру?

– Не надо… пожалуйста…

– Кайлар, я прошу тебя понять ровно то, что понимала Элена. Страдания наших близких могут казаться нам печальными. Даже трагичными. Но в какой-то миг они становятся несущественными по сравнению с тем добром, которое мы можем совершить для тысяч других людей.

Эта девушка умрет в любом случае, – продолжает говорить Рефа'им. – Если ее не убьешь ты, это сделаю я… и следом за ней я столкну всех остальных.

Он кренит голову набок и, как ни странно, я вижу в его глазах то, чего увидеть не ждал: сочувствие.

– Я знаю, что это тяжело, Кайлар. Я знаю, что обагрить свои руки кровью гораздо сложнее, чем смотреть. Но мне нужно, чтобы ты разобрался в себе. То, что ты сделаешь здесь и сейчас, изменит все как для нас с тобой, так и для всего мира. – Вдруг Рефа'им причмокивает губами и бросает беглый взгляд на выход. – Понимаю, что тебе хочется помяться, упиваясь своим несчастьем и болью, но мне нужно уйти, причем сейчас же. Выбор ты уже сделал. У тебя есть пять секунд, чтобы подтвердить его действием.

Помните, я обещал предупреждать вас перед тем, как начнутся страсти? Чтобы вы успели отвернуться?

– Четыре.

Девушка видит, как изменилось мое лицо, и мужество покидает ее. Она начинает причитать.

Мне не нужно, чтобы ка'кари записывал то, что сейчас произойдет. Вам не нужно этого слышать, а я никогда не забуду деталей случившегося. Я все запомню сам. Как и многое другое, мой позор выжжен на страницах моей жизни неизгладимым клеймом.

– Три.

Друг, сейчас самое время отвернуться.