Мое тело волочит ноги и движется вперед, как ему велят, но если хоть какая-то частица меня и осознает, что происходит вокруг, то она затерялась где-то глубоко внутри, в темных, душных подвалах моего рассудка, куда она сбежала от резкого дневного света и спряталась во мраке за бочками со старыми радостями, давно скисшими в уксус. Когда чудовище, от которого вы пытаетесь сбежать, это вы сами, то бежать некуда.

Я не считаю, сколько вокруг меня гвардейцев. Я не прикидываю, кто из них хорошо владеет своим оружием, кто слаженно работает в команде с другими, а кто путает пароли; не пытаюсь понять, кто из них – слабое звено, новичок или дурак. За последние десять лет я привык к тихому гулу, который издает мое вечно настороженное восприятие, но сейчас оно зловеще молчит.

Блуждая в подвалах рассудка, я вдруг вижу сверкающий образ Элены. Она одета в белое, держит в руках маленький сверток, смотрит на него, улыбается и чуть не плачет от счастья. Она качает малыша и, увлекшись, начинает кружиться в танце.

Меня захлестывают волны тошноты. Горячая, едкая желчь обжигает мое горло.

Сделав очередной оборот, Элена замечает меня, останавливается, заливается краской, смутившись, а затем смеется и машет, чтобы я скорее подошел. Я чувствую запах ее эвкалиптового мыла и дыхания. Она поворачивает сверток ко мне.

– Смотри! Он улыбается. Твой сын улыбается своему папе.

Она приподнимает сверток, и я вижу под ним зияющую рану, которую я же и нанес.

Ее голос становится неразборчивым; мой разум, отпрянув, бежит прочь от этих пронзительных призраков и снова прячется в катакомбах разума. Но призрачные пальцы впиваются в мой мозг так же глубоко, как и та неповторимая смесь запахов, которые я никогда больше не почувствую.

Снова тошнота. «Держись. Держись».

Вокруг меня смыкается тьма. Проходит время. Замечать его – значит испытывать боль.

Издалека доносится голос:

~– Кайлар?~

Я пытаюсь открыть глаза; один отек, открывается только наполовину. Боль от побоев – ничто в сравнении с зияющей раной в моей груди, которую оставили слова королевы Дженин Джайр.

Я снова закрываю глаза. Проваливаюсь глубоко.

~– Кайлар. Это еще не конец.~

Я прихожу в себя в камере, лежа на животе. Под моей щекой лужа рвоты. Я сплевываю, пытаясь избавиться от ее привкуса. Не помогает.

Дышать больно. Я чувствую, что мои ребра уже срастаются, понимаю, что нужно сделать мучительно глубокий вдох, чтобы они встали на место и правильно исцелились.

Но не могу.

У меня есть сын. В жизни я слишком часто видел, как невозможное оказывалось возможным, поэтому не могу не поверить чему-то лишь по той причине, что этого не может быть. Я ведь был в Черном Кургане. Приложил руку ко всему. Наверное, меньше, чем все остальные, но я дал Дориану воспользоваться моей силой, чтобы создать магический взрыв. Я позволил ему управлять моей волей как вздумается, и точно так же поступили все остальные. Он совершил то, на что не был способен никто. Разве не мог он в придачу совершить и то, чего делать не следовало?

Я не гожусь в отцы. Я сам ненамного перерос ребенка. Но я не могу бросить мальчика. Я был сиротой и не дал бы скитаться по улицам сыну моего врага, не говоря уже о моем собственном сыне. Я не могу позволить этому миру разодрать мальчика на части, покалечить, как он покалечил меня.

Но что происходит сейчас? Неужели Дженин намекала, что приемный отец не хочет возвращать малыша? Ведь его исчезновение решило для Логана множество проблем. Усыновляя близнецов, Логан действовал из лучших побуждений, но в будущем это решение грозило его семье раздором. Примет ли он ребенка обратно?

Конечно, ведь мой друг не способен на низость.

Хотя… Кто я такой, чтобы судить, на какие низости способны другие?

Ах, говорите, я ночной ангел? Тот, кто взвешивает души людей на совершенных весах правосудия?

Когда я в последний раз заглядывал в глаза Логана и взвешивал его душу? Заглядывал ли я в них вообще? Или я слишком боялся увидеть моего друга нагим на скамье подсудимых?

Даже если я увижу его, откуда мне знать, насколько совершенны мои способности и суждения? Ведь каждый человек старается склонить чашу весов в свою сторону, и многие этого даже не осознают. Кто сказал, что я не поступлю так же?

Я всхлипываю, делаю для этого глубокий вдох, и мои ребра хватаются за эту возможность: кость трется о кость, и обломки с щелчком соединяются друг с другом.

Я ахаю, мое дыхание перехватывает, меня начинает рвать, отчего боль пронзает мое тело в тысяче мест и сплетается в невыносимую агонию.

Проходит время. Я неподвижно лежу на каменном полу, дышу часто и неглубоко, как раненый зверь, вижу перед собой только железные прутья клетки. Руки скованы у меня за спиной.

Сын. Раз у меня есть сын, значит, какая-то частичка Элены еще жива.

А его недостойный отец валяется на полу. Отец, который его подвел, который дал врагам выкрасть сына из хорошей жизни и, возможно, уже не сможет это исправить.

– С возвращением. – Стул скрипит, когда сидящий на нем великан подается вперед.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Король Рефа'им сидит за прутьями моей клетки в тесной, набитой людьми комнате. Вид у него такой, словно он долго ждал, давая мне поспать.

По старой привычке я замечаю рядом с ним магов. Их шестеро, стоят плечом к плечу друг с другом и с двумя телохранителями, шеи которых толще моей талии. Все внимательно следят за мной, как будто сломленный человек за решеткой может им чем-то угрожать.

– Не знаю, поверишь ты в это или нет, Кайлар Стерн, но я тебя недооценил… и я еще ни разу в жизни не был так рад ошибиться. Ты можешь поверить в то, что я пытался тебя убить?

– Могу, – хрипло выдавливаю я. – Своими глазами это видел.

– Брось переводить все на себя. Я имел в виду другое: можешь ли ты поверить, что я пытался тебя убить? Я! Тот, кто за версту чует в человеке потенциал. И я чуть от тебя не избавился!

Я сажусь, приваливаюсь больной спиной к стене, которая совсем рядом. К резкому запаху моей рвоты примешивается вонь застарелой мочи и немытых тел. Похоже, алитэрское чистоплюйство не распространяется на их карцеры.

Рефа'им произносит:

– Приведите мага.

Солдат распахивает люк в полу и спускается по крутой лестнице вниз, на другую палубу. Судя по кислому смраду нечистот, который доносится из люка, там находится еще более грязный этаж карцера. Приятно осознавать, что со мной они еще обходятся хорошо.

– Значит, сейчас ты от меня не избавляешься? – спрашиваю я.

– Потерпи. Ты все увидишь. У нас полно времени – аж до скончания мира.

Может быть, для него это и так, но не для меня. Я хочу лишь одного: чтобы меня оставили наедине с моим отчаянием. И меня раздражает то, что мой разум уже начинает искать способы устроить побег.

Ради чего мне бежать? На свободе меня ничто не ждет.

Кроме ребенка. Но думать о нем уже поздно.

Король Рефа'им все это время пристально смотрит на меня.

– Что у тебя с глазами? – спрашиваю я.

– Не при детях, дорогой, – отвечает он, слегка оскалившись.

Мое сердце уходит в пятки. Если бы то, что я видел раньше, было иллюзией, он бы так не ответил. Я поворачиваюсь к гвардейцам.

– Ну что, нравится вам ваш новый господин? Который зовет вас детьми? Вам уже хочется положить за него свои жизни?

Древко копья молниеносно просовывается сквозь прутья и ударяет меня в живот. Я со стоном падаю.

«Синий маг, значит», – думаю я, глядя в пол. С такой скоростью мог ударить только кинетург.

Я поднимаю голову. Нет, он – точнее, она, – била не древком копья. Древком трезубца.

К тому времени, когда у меня получается медленно, неуклюже подняться, из-под пола выводят лысеющего узника в грязных, запятнанных шелковых одеждах. На него нацеплен деревянный ошейник с тремя синими огоньками впереди и четырьмя широкими треугольными лезвиями, которые расходятся от него кругом, как лепестки. Это не ошейник, а настоящая гильотина.

– Кайлар, это… а впрочем, неважно, как его зовут. Он – маг, который забыл зарегистрироваться. Такое случается. Но мы же не можем допустить, чтобы кто-то бегал по кораблю, который держится на магии, и творил незаконные чары, ставя все наши жизни под угрозу, верно?

Рефа'им смотрит на меня, как будто ждет, что я соглашусь. Я, не моргая, гляжу на него в ответ.

Он вздыхает и обращается к красивой телохранительнице в небесно-голубой форме, которая ткнула меня трезубцем в живот:

– Киниджи. Руку. Сделай так, чтобы все было видно.

На ней надеты черные кожаные сапоги со шнуровкой до бедра. Она делает шаг вперед, что-то бормочет, и в ее ладони вспыхивает голубое пламя, которое она протягивает Рефа'иму.

– Меньше. Пусть просто тлеет, – говорит Рефа'им, беря ее за запястье. Когда он поворачивается ко мне, огонь тускнеет и становится едва заметным свечением.

Я оглядываю чародейку, и она в ответ делает то же самое. Взгляд у нее холодный, мертвый. Часовня обычно не поощряет стремление выделиться, но гардероб этой дамочки иначе как «броским» не назвать. Светлые волосы убраны в боковую косу, в которую вплетены голубые и золотые ленты. За головой я вижу капюшон со стальными сегментами – складной шлем, что ли? Ее левый рукав толще и длиннее правого, рука выглядит не такой гибкой; похоже, это облегченный магический аналог маники[6] ретиария, то есть вся ее рука – это щит. Нос у нее орлиный. Фигурка стройная, как ее трезубец. Обычно такое оружие венчает вилка пошире, зато у этого зазубрены шипы. Она одета в корсет из черной кожи с голубыми вставками, которые перекликаются с лентами в ее волосах и магией, а поверх корсета, вместо красивого камзола, нацеплена увешанная оружием портупея.

Рефа'им щелкает пальцами.

– Кайлар. Кайлар. Хороший мальчик. Смотри сюда.

Я, все еще не в себе, перевожу взгляд на него. За те несколько секунд, что я рассматривал Киниджи – или времени прошло уже больше? – лицо узника покрылось потом. Почему?

Ах, магия.

– Я понял, – говорю я. Сплевываю, надеясь избавиться от привкуса тошноты. – Если он начнет творить чары, лезвия схлопнутся. Тебе не нужно его убивать и доказывать, какой ты жесткий и опасный.

Человек в ошейнике благодарно косится на меня.

Рефа'им тычет в меня пальцем.

– Вот это. Это меня радует. Ты не тупой. По крайней мере… не всегда. Скоро увидим. Но мои мотивы ты не угадал. Я не пытался тебя запугать. Угрожать? Тебе? Нет, я всего лишь хотел удостовериться, что ты понимаешь, как все работает.

Человек в ошейнике, кажется, впервые за несколько минут делает вдох.

Затем, когда Рефа'им подносит сияющую руку Киниджи к груди узника, ошейник-убийца издает низкий предупредительный сигнал. Бууп. Один из трех синих огоньков становится красным.

Четыре деревянные ручки проворачиваются наружу, а четыре клинка нацеливаются внутрь. Цветок из лезвий спрятал свои лепестки. Если треугольные клинки схлопнутся, то идеально соединятся друг с другом.

Рефа'им кладет руку Киниджи на грудь узника, и тон сигнала становится выше. Биип.

Снизу из ошейника выпадают четыре штыря, которые я до этого не видел, – наверное, они блокировали лезвия. Второй синий огонек становится красным.

Лицо узника искажается, он втягивает подбородок в шею, но задевает острый кончик одного из клинков. По его шее начинает бежать струйка крови, кадык ходит ходуном. Он дышит часто, прерывисто. Вырывается из рук молодого телохранителя, но упирается спиной в стену. Гвардейцы по обе стороны от узника крепче держат его за плечи и отворачивают головы. Ему не сбежать.

Рефа'им кивает, и Киниджи подносит сияющую руку ближе к ошейнику.

Биип! Последний огонек становится красным. Узник хватается руками за ошейник, судорожно пытается поддеть его пальцами, но они не пролезают. Глаза Киниджи расширяются в предвкушении.

Щелк. Четыре лезвия с влажным чавканьем сходятся в центре ошейника, и голова узника слетает с его плеч.

Фонтан крови брызжет на незримую магическую стену, которую Киниджи выставила перед Рефа'имом, и на короля не попадает ни капли. Когда труп начинает падать, Киниджи стаскивает с него ошейник. Два гвардейца опускают тело на пол тесной комнаты.

Тело приваливается к решетке моей камеры, кровь льется из опустевшей шеи.

– Каждый год, – говорит Рефа'им, – губернаторам разрешают привезти к императрице нескольких заключенных для особого судебного разбирательства. В переводе с алитэрского бюрократического это означает «чтобы они исчезли». В этом году узников оказалось больше обычного. И у нас закончились ошейники. Итак. Теперь ты знаешь, как они работают. – Он отворачивается. – Уррик, пожалуйста, сходи к модайской посланнице и расскажи ей, что случилось с ее подчиненным.

Один из телохранителей собирается уйти, но затем останавливается.

– Э-э-э… Сказать, что он пытался сбежать, ваше величество?

– Нет. Скажи правду. У нас закончились ошейники, и нам понадобился один для кое-кого поважнее. – Вдруг Рефа'им поднимает палец. – Хотя нет, ты прав. Здесь нужна формулировка поделикатнее. Скажи ей… Скажи, что мы не желали нанести ей оскорбление, а просто не рассчитали, сколько нам понадобится ошейников. Кроме того, мы уверены, что и она не желала оскорбить нас, не зарегистрировав своего шпиона, а просто забыла об этом. Личные вещи шпиона ей передадут, но тело будет погребено в море.

Как ни странно, я гляжу на все происходящее безучастно. Даже ненависть, всколыхнувшаяся во мне при виде столь бессмысленного убийства, ощущается приглушенно. Когда ненависть безнадежна, апатия дает утешение.

~– Кайлар. Ты знаешь, что будет дальше. Почему ты не спрашиваешь, почует ли ошейник меня?~

«Это неважно».

~– Тогда я сам тебе скажу: я не знаю, почует он меня или нет. Я посмотрю, что можно сделать. Скорее всего, ты еще не скоро услышишь мой голос. Не вздумай меня призывать, понял? Если магия сомкнет эти лезвия прежде, чем я успею приспособиться к металлу, из которого они сделаны, то сожру я их уже после твоей смерти…~

Киниджи по очереди выкручивает каждую ручку на ошейнике, оттягивает лезвия, как оттягивают тетиву на арбалете, запасая огромную силу, которая в случае чего вонзит клинки в мою шею. Затем она расстегивает внутреннее кольцо, чтобы в него могла пройти моя голова, и протягивает ошейник мне.

– Надевай.

Я медлю.

Ее голос шелестит, как смятый бархат:

– Надевай, или мы изобьем тебя, а потом наденем сами. Добьешься ты этим только переломанных костей и морального удовлетворения от того, что ты сопротивлялся до последнего, но больше ничего.

Я надеваю окровавленный ошейник. Он мокрый и еще теплый. В мой нос ударяет запах крови, тела и пота мертвеца. Киниджи подходит ближе, чтобы затянуть ошейник, и тот один за другим издает два писка: бууп, биип. Я чувствую, как что-то проворачивается у моей шеи, и клинки навостряют свои лезвия внутрь. Киниджи замирает.

Мы оба опускаем глаза на ее руку, которая все еще горит едва заметным голубым светом.

– Забыла, – говорит она. – Как неловко.

Судя по тону, ей вообще не неловко, и она широко, дружелюбно улыбается мне, хотя только что чуть не убила. Похоже, я встретил очередного Хью Висельника. Она машет соседнему гвардейцу, который быстро возвращает лезвия в исходное положение, после чего затягивает ошейник на моей шее.

Меня ведут вниз по лестнице. Мои руки все еще скованы за спиной, кандалы на ногах не дают побежать, а ошейник грозит в любую секунду спустить пружины и убить меня.

Следом за мной идет король Рефа'им, разодетый в пурпурный плащ с высоким воротом, который накинут поверх бледно-голубой туники и украшен множеством цепочек и колец. Спустившись на нижний этаж карцера, король останавливается у открытой камеры. В глубину и ширину она чуть меньше шага, а в высоту доходит ему лишь до груди. Сама камера – уже орудие пытки. Она настолько низка, что в ней невозможно встать в полный рост, и настолько узка, что в ней невозможно лечь.

Но Рефа'им не приглашает меня внутрь.

– В ближайшие дни, Кайлар, набожные люди этого мира станут говорить, что вы безрассудно прикоснулись к магии, к которой человечеству испокон веку было запрещено прикасаться, и освободили ею чужаков, которые отныне станут сеять разрушение по всему Мидсайру. – Он приподнимает брови. – Запреты эти были установлены неспроста, и человечество о них действительно предупреждали. Но жрецам сказали в лучшем случае половину правды, поскольку недалекие простолюдины не могли понять ее всю, не были к ней готовы.

В Черном Кургане халидордцы пробудили разных созданий. Это так. Нарушили равновесие. Вюрдмайстер разбудил тварей на земле и под землей. Древних тварей… но тварей, рожденных в этом мире. Однажды эти грозные создания уже бродили по Мидсайру, и у вас хватило бы сил снова отправить их на покой. Но понимаешь ли ты, почему Черный Курган был куполом? Потому что Джорсин Алкестес, много веков назад обратившийся к почти тем же чарам, что и вы, догадался перед этим возвести энергетический барьер – до того, как уничтожил внутри него всех врагов. Он сделал это, чтобы удержать внутри не только чудовищ, но и собственную магию.

А что сделали вы? Чтобы сжечь своих врагов, вы, безмозглые дикари, устроили из них костер. Сигнальный костер на вершине холма. Взявшись за орудия, которые вам не дано понять, вы послали во вселенную мощный магический импульс. По сей день он продолжает расходиться как волна, мчится во все стороны и один за другим достигает каждого из тысячи миров.

Большинство существ не заметят этого света. Некоторые увидят его, как вы, люди, видите новую звезду, возникшую на небесах. У других будет столько магии, что ваша их не заинтересует. В ком-нибудь еще вы пробудите любопытство, но они не смогут к вам прийти. Однако рано или поздно найдется кто-то… Теперь ты начинаешь понимать? Высвободив столько чистой магической энергии, вы повлияли не только на волшебных существ этого континента, вокруг него и под землей, а заявили паразитам из дальних мест, что здесь они смогут найти себе легкую добычу. Вы не уничтожили своих врагов. Вы позвонили в колокольчик и сказали голодной вселенной, что обед подан.

Я твержу себе, что Рефа'им – лжец. Но последнее описание пробирает меня до костей. Лжецы часто сдабривают свой вздор щепоткой правды, чтобы он казался вкуснее. Может быть, Рефа'им просто давит на мои страхи, связанные с Черным Курганом. Может быть, я – тот невежественный простолюдин, который боится, что прикоснулся к запретной магии.

Но у меня не получается избавиться от мысли: что, если он говорит правду?

Чувствуя, как внимательно Рефа'им смотрит на меня и как ждет моей реакции, я стараюсь сделать так, чтобы на моем лице не дрогнул даже мускул.

Он пожимает плечами, словно ему все равно, поверил я ему или нет.

От этого его слова кажутся еще более правдивыми. Лжецам важно, чтобы вы им поверили; они хотят убедиться, что успешно одурачили вас. Тот, кто говорит правду, знает, что она останется правдой, даже если вы в нее не поверите. Особенно если эта правда тяжела.

Рефа'им глядит на крошечную камеру, затем на меня, а потом, похоже, принимает решение. Он закрывает камеру и идет к выходу, запертому на множество замков. Он отпирает их самостоятельно и тем временем говорит:

– Боюсь, то, что произойдет дальше, покажется тебе излишним. Пройдут годы, и ты поймешь, что столь высокая плата была не только необходима, но и стала необходимой лишь из-за твоего упрямства. Поэтому, прошу, не прерывай урок до тех пор, пока полностью не убедишься в моей правоте. Если у тебя не получится его усвоить, урок придется повторить, и плата за него станет еще более высокой. Идем.

Он говорит так, будто у меня есть выбор.