У вас когда-нибудь бывало, что вы совершили огромную ошибку и сразу же это поняли? Вы когда-нибудь останавливались за порогом, осознавая, что вам нужно сейчас же вернуться, но не могли сдвинуться с места, как будто гордость, гнев и самооправдания связали вас по рукам и ногам? Вы когда-нибудь стояли в шаге от двери, проигрывая в голове, что сказали вы и что сказала она, и не знали, что вам делать: плакать или кричать, или молить о прощении? Вы когда-нибудь стояли на берегу омута слабости, настолько глубокого, что вам хватило бы одного шага, чтобы утонуть?

Со мной такого не бывало. Я же суперубийца. Я стою за дверью Ви и спокойно обдумываю мой следующий шаг. Чувства – это балласт. Он только сковывает, задерживает. Поэтому я от него избавляюсь. А остановился я, просто чтобы немного отдохнуть. Голова совершенно чиста. Только дышать немного тяжело. Не знаю почему. Да это и неважно.

Голодный я. Вот в чем дело. Ничего не ел с завтрака.

Я через силу отталкиваюсь от стены. Первые шаги даются так, будто я бреду по болотной топи – и это доказывает, что мне нужно поскорее убраться отсюда. Рядом с Ви я становлюсь слабаком. В будущем надо ее избегать.

Наверное, Дарзо все-таки был прав. Чувства – это балласт, говорил он. Отношения – это путы, говорил он. Любовь – это… Хотя сейчас речь точно не о любви, так что это неважно.

Почти умирая от голода, я иду обратно в Элизион и нахожу ресторан, где отдыхают дворяне. Он расположен на одной из верхних палуб; окна здесь – от пола до потолка, и зал освещен фантастически оранжевым заревом, цвет которого напоминает окрас ядовитых лягушек-древолазов. Это пыль, унесенная в море Великим Штормом, окрасила закат в столь насыщенные и грозные тона.

Едва переступив порог просторного зала, я слышу голос, который заставляет меня застыть на месте:

– Мне тебя не остановить. Теперь я это понимаю, – произносит женщина. Мне будто навалили на грудь гору камней. Я поворачиваюсь, надеясь, что ошибся и что лицо у этого голоса окажется другим. Но это она. Королева Дженин Джайр, жена Логана. Она сидит за столом, накрытым для двоих. Указывает жестом на пустое сиденье, будто заняла его специально для меня и уже давно ждет. Ее глаза похожи на гаснущие угли, медленно дотлевающие на ледяном лице.

Никакие уловки меня точно не спасут, но я все же добавляю в голос хрипотцы и говорю:

– Миледи, боюсь, вы спутали меня с…

Почти потухшие угли вспыхивают вновь, но ее голос остается спокойным.

– Кайлар. Присядь и поговори со мной. Я настаиваю.

Одна огромная ошибка за другой.

«Знаешь, я придумал название для моей истории! „Сага о Кайларе Стерне: Одна огромная ошибка за другой“. Фанаты будут называть ее „СОКС: ОООЗД“. Что думаешь?»

Ка'кари не отвечает.

Лично я аббревиатурой очень доволен.

Быстро окинув взглядом все шесть выходов из огромного ресторана, я убеждаюсь, что у каждого стоят маги и гвардейцы. Дворян в зале мало, они пьют и громко разговаривают, кто-то ужинает. Я облизываю губы, растягиваю их в скупой улыбке и сажусь.

Столик маленький. Поерзав на стуле, я чуть не задел стройные, скрещенные ноги Дженин. Я стараюсь не касаться ее, боясь, что это приведет к взрыву.

Она указывает на блюдо с канапе.

– Попробуй крабов. Они очень свежие. Не стесняйся.

Я беру канапе. Если бы она хотела меня убить, то могла бы сделать это быстрее, чем ядом. Я жую.

Проглатываю.

Ее большие ореховые глаза пристально глядят на меня, и я, ощутив в горле липкий ком, думаю, что она все-таки могла меня отравить. Возможно, ей больше хотелось посмотреть, как я корчусь в предсмертных муках, вместо того чтобы быстро прикончить меня ударом копья.

Невзирая на все, что ей довелось пережить, Дженин молода. На ее гладком лбу нет ни намека на морщинки. И паутинки в уголках глаз тоже нет. Зато в ее взгляде молодости совсем не осталось. Передо мной женщина, живущая среди драконов.

Я в глубокой, глубокой беде.

«Ты здесь отредактировал, да? В „беде?“»

~– Да.~

Я доедаю поджаренную булку с кусочками нежного краба и зеленью.

– Вина? – Она жестом предлагает второй кубок, стоящий на столе.

– Э-э-э, нет, благодарю. Я…

– На работе? Конечно, ничего удивительного. Но, прошу, отложи ненадолго свои труды. Выпей. Я настаиваю. – На этих словах в ее глазах отражаются оранжевые блики заката, и я замечаю в них проблеск удовольствия. Возможно, яд в моем кубке.

Я отпиваю – по-настоящему, не маленьким глотком. Не хочу показывать страх и давать Дженин повод для радости.

К тому же, если бы я хотел отравить кого-то, кто может это заподозрить, я бы воспользовался ядом посильнее, чтобы убить малейшим глотком.

– Вино очень хорошее. Как они ухитряются подавать его холодным? – спрашиваю я.

– С помощью магии. Говорят, ее вплетают в сами кубки. Представляешь?

– Алитэрцы не знают слова «дорого». И всячески хотят это показать.

– О, несомненно. Причем показывают они не только это, но даже если ты понимаешь, что и зачем они делают, все равно невольно остаешься под впечатлением. Разве не забавно?

У меня внутри все сжимается, будто в животе заворочался только что проглоченный уж. Дженин настолько собранна, настолько не похожа на хныкающую умалишенную, какой я еще недавно ее видел, что меня прошибает пот.

– Алитэрцы, похоже, мастера в таких играх, – говорю я.

– Мастера, верно! – Дженин отвечает тихо, но с таким жаром, с таким чувством, что мне кажется, будто я только что раздул кузнечными мехами угли в ее глазах.

Я сглатываю. Снова отпиваю вино.

Что-то обжигает мне горло – надеюсь, это просто алкоголь.

Я не видел, чтобы Дженин подавала какой-либо знак, но за моей спиной раздаются шаги. Напрягшись, я готовлюсь к нападению, но стараюсь не подать виду, что слышу, как захлопывается западня.

Я жду.

Жду.

А потом, заметив, как ровно дышат эти люди и как они шаркают ногами, понимаю, что это слуги, которые принесли нам наши блюда. Я заставляю себя расслабиться, пока они, убрав одну тарелку, расставляют перед нами еду.

Слуга перечисляет наши блюда, но я его не слышу. Дженин смотрит на меня, ее глаза пугают, и время от времени в них отражается пожар сюрреалистичного заката. Я стал участником игры, правил которой совершенно не знаю.

Когда мы виделись в последний раз, Дженин пыталась меня убить. И у нее почти получилось. А теперь она здесь. Хотя должна быть вместе с Логаном на полпути домой. Какого черта она делает здесь? И почему она улыбается?

– Узнаешь? – спрашивает она. – Дома так сложно достать морские деликатесы, что я не смогла удержаться.

На ее тарелке лежит жареный луциан, целая рыбина… которую она явно не съест всю в одиночку, но алитэрцы ведь обожают показное расточительство. Блюдо на моей тарелке украшено красиво разложенными костями, благодаря которым я должен безошибочно понять, какую морскую тварь мне приготовили. Это иглобрюх.

Я снисходительно улыбаюсь. Вот она и допустила первую ошибку. До уровня Мамочки К Дженин еще не доросла.

Ее улыбка испаряется.

– Что? – с вызовом спрашивает она.

– Знаешь, какая особенность есть у завуалированных угроз? Они действуют лучше, когда остаются завуалированными. Ты всерьез решила накормить человека моей профессии рыбой фугу? Это перебор. Если тебе очень уж хочется подать кому-то вроде меня такое блюдо, то лучше не привлекай к этому внимания. Это все равно что разжевывать придворному шуту смысл шутки. – Я закидываю в рот кусочек. – Просто совет от человека, который повидал много смертельных угроз.

Ее взгляд становится жестким. Ой, не стоило мне так с ней говорить. Но я никогда не умел тактично отвечать на угрозы.

– Мм, губы пощипывает, – говорю я. Это один из мифов, что от фугу якобы немеют губы. На самом деле, если съедите такую рыбу, с вами либо ничего не приключится, либо вы уже мертвец.

И зачем я над ней насмехаюсь?

Я в очень глубокой беде. Но почему-то, оказавшись по шею в воде, я всегда стремлюсь окунуться еще глубже.

Впрочем, гнев на лице Дженин уже сменился чем-то другим, чем-то непонятным. И только теперь я замечаю то, что должен был заметить сразу. Дженин выглядит в точности так, как и должна выглядеть королева; она не растрепана, не перевозбуждена, собранна и властна. Я бы радовался таким переменам, но сталь в ее взгляде меня настораживает.

Насколько хрупка эта иллюзия?

– Почему ты здесь? – спрашиваю я. – Где Логан?

– Логан уже едет домой. А я решила остаться, чтобы закончить дела. Конечно, пускать меня сюда никто не хотел. Но, видишь ли, мало кто может отказать королеве, когда она чего-то очень сильно желает.

– Неужели Логан отпустил тебя сю…

– Логан – мой муж, а не хозяин! – огрызается она.

Я делаю вдох, а затем оставляю ее последние слова без ответа. В этом споре мне не победить.

Дженин говорит:

– Как ты думаешь, справедливо ли ненавидеть человека за то, что он никогда не совершит… хотя не совершит он этого лишь потому, что у него не будет такой возможности?

Я потираю подбородок.

– Гм, думаю, что ненавидеть людей за то, чего они не делали, неправильно. Но, наверное, справедливо понимать, что большинство людей совершали бы гораздо больше дурных поступков, будь у них на то возможности.

Дженин подается вперед.

– А считаешь ли ты, что неправильно ненавидеть кого-то за то, что он обязательно совершит, но пока что не совершил?

– Это бессмысленный вопрос. Мы не знаем, что сделают другие в будущем. Мы можем только предполагать, но люди постоянно нас удивляют, разве нет?

– Ха! – восклицает Дженин. На ее лице невольно появляется глубочайшая горечь, однако мне не понять, на кого эта горечь направлена. Возможно, на нее саму. – Знаешь, несмотря на всю ту боль, которую мне причинил Дориан, в последние месяцы я начала сочувствовать ему.

– Дориану? – осторожно переспрашиваю я. Если и существует перечень тем, которые могут вывести Дженин из себя, то разговор о человеке, который обманом ввел ее в двоемужество и обрюхатил близнецами, должен значиться где-то в первых строках.

Перед этим Дженин как будто уставилась в даль, но теперь снова вернулась в реальность.

– Логан должен был совершить нечто непростительное. Теперь, благодаря тебе, он этого не сделает.

– Благодаря мне? Так это же хорошо?..

– Ему не придется ничего делать. Потому что ты сделаешь кое-что гораздо страшнее. Так стоит ли мне простить Логана за то, что у него не будет возможности совершить непростительное? Стоит ли мне думать о нем хуже за то, что он не прошел бы испытание, которое провалили бы почти все мужчины? Как мне теперь доверять моему мужу, зная, на что он способен?

Я хочу знать подробности – что такого ужасного не сделает Логан? – но я уже вижу, что прямыми вопросами ничего не выясню. Если Дженин будет думать, что я чего-то хочу, то она мне этого не даст.

– Мне кажется, теперь ты можешь доверять мужу еще больше, именно потому, что знаешь, на что он способен.

– Ах, ну конечно. – Дженин взмахивает маленькой вилкой для рыбы. – Воистину, люди постоянно нас удивляют. Я забыла, насколько ты предан ему. Кайлар – воплощение самой верности… по крайней мере, когда дело касается моего первого и третьего мужа. – Она криво улыбается, но улыбка получается ядовитой.

– Если позволишь этой язве изъесть твою душу, то потеряешь все, что любила и уважала в самой себе. И Логан, боюсь, любит тебя настолько сильно, что не оставит, а отправится следом за тобой в бездну.

Кубок с вином ненадолго замирает на полпути к ее губам.

– Ах, я… Да. – Дженин ставит кубок на стол и хватает меня за руку, как дорогого друга. – Знаешь, мне в голову пришла внезапная идея! Не хочешь остаться при дворе, Кайлар? Стать моим шутом?

– Потому что больше никто не осмелится сказать тебе правду? Ты такой королевой хочешь стать? – Я опускаю взгляд на наши руки. Она убирает свою. – Вижу, нам не поговорить с тобой по-человечески, хотя я ровным счетом ничем не заслужил твоей неприязни. Мне жаль…

– Не вздумай говорить, что тебе жаль! Не смей! – Она повышает голос, и я замечаю, что многие имперцы бросают на нас косые взгляды. Дженин как будто не видит этого и не отводит от меня пылающих глаз.

– В таком случае мне остается лишь пожелать вам хорошего дня, ваше величество. – Я начинаю вставать.

– Сядь, – шипит она, не повышая голоса, но в ее прежнем хладнокровии уже слышны нотки безрассудства. Дженин не знает, что случится, если она натравит на меня имперцев. Скорее всего, она понимает, что любая потасовка может выйти ей боком. Как будто я допущу, чтобы ей причинили вред! Но она, кажется, об этом даже не задумывается, или ей все равно.

Я сажусь.

– Я пыталась остановить тебя, – произносит Дженин. – Я говорила людям, где ты окажешься. Они либо не верили мне… потому что я теперь слыву истеричкой, ты ведь слышал об этом? Либо они пытались тебя остановить, но не смогли. Поэтому я хочу, чтобы ты кое-что знал о грядущем; то, что мне помогли понять как бессонные ночи, так и ночи, полные нескончаемых кошмаров.

Судьба – не похититель, который перекидывает тебя связанного через седло и скачет во весь опор к пропасти, чтобы сбросить вниз. Судьба – это твой собственный характер, который пришпоривает коня, подгоняет его плетью и не дает отвернуть голову от этой пропасти, не дает выбрать другой путь. Мне довелось узреть обрывки будущего, да, но я понимаю, что все увиденное может оказаться обманом. Знаешь, я ведь даже спрашивала об этом Дориана. Он сказал, будто мы с ним видим чуть больше догадливого мудреца, просто наблюдающего за игроками. Поэтому я хочу, чтобы в решающий миг ты знал: никто не заставляет тебя этого делать. Если бы заставлял, наверное, ты бы еще мог жаловаться или даже считать себя невиновным. Возможно, тогда тебя бы не ждало проклятие. Но ты не можешь. И будешь проклят. Я не приму от тебя никаких извинений, и ты не получишь ни капли прощения.

– О чем ты говоришь? Что я, по-твоему, совершу? – спрашиваю я. Мне ясно, что Дженин повредилась умом. Я понимаю, что она не виновата, но мое лицо пылает.

– Ты спрашиваешь, как будто правда хочешь знать, но я вижу, зачем ты это делаешь. Это ловушка. Ты хочешь снова выставить меня сумасшедшей. Потому что, если я… – Ее нижняя губа дрожит; ей хочется одновременно оскалиться и заплакать. – Если я скажу это вслух, то снова сорвусь. И тогда ты сбежишь. Снова.

Снова сбегу?

Что бы еще ни значили ее слова, они подтверждают мои подозрения: в конце этого разговора меня ждет западня. Просто так Дженин меня не отпустит.

Я должен уйти прямо сейчас. Должен сбежать. Она, конечно, закричит, но любое промедление будет ей только на руку. Я напрягаю органы чувств, смотрю на отражение в ложке, проверяю, не приближается ли ко мне кто-нибудь со спины.

Затем снова, не спеша, оглядываю ресторан. До сих пор я не видел ни намека на то, что на меня вот-вот нападут. Я бы заметил, если бы все слуги вдруг покинули зал по команде гвардейцев, готовящихся меня схватить. Этого не происходит. Точнее, не происходило.

На другой стороне огромного ресторана почти одновременно встает компания женщин. Пока они сидели, скрываясь за столами, растениями, статуями и другими украшениями зала, я их не видел, но сейчас их синхронные движения настораживают меня. Три женщины одеты в одинаковые белые платья с красными отворотами, еще у одной на плече добавлена красная вышивка. Их сопровождают двое солдат.

Я узнаю одного из сопровождающих – это Ишаэль, телохранитель Рефа'има! Я отклоняюсь влево, чтобы голова Дженин оказалась между ним и мной. Ишаэль знает меня в лицо.

Дженин, похоже, не замечает ничего странного, но стоит мне снова сосредоточить внимание на ней и убедиться, что моя мимолетная разведка ее не насторожила, как я кое-что вспоминаю. Однажды я уже видел белое платье с красными отворотами. Точно такое же было на Фаэне!

Женщины далеко и уже стоят у двери, которая ведет к тщательно охраняемому носу корабля. Несмотря на то что они всего несколько минут назад проходили через ту же дверь, гвардейцы снова проверяют их. Женщин мне видно плохо, но я убежден, что две из них – точно не Фаэна.

– Ты говорил с Целительницами на похоронах?

– Прости, что? – вежливо спрашиваю я, гадая, не пропустил ли чего-нибудь. Возможно, Дженин что-то сказала, пока я смотрел на Ишаэля, а я прослушал. Но нет, она точно молчала. Я ничего не пропустил. Возможно, так снова проявляется ее умопомешательство, неочевидное и потому более жестокое. Болезнь Дженин не похожа на бессвязные бредни Дориана. Ее разум продолжает нетвердо держаться за реальность, то усиливая, то без предупреждения ослабляя хватку, и довершается это агрессивной паранойей. – На каких похоронах? – мягко спрашиваю я.

Одна из женщин разворачивается у самого выхода и, что-то бросив через плечо остальным, подбегает к оставленному ими столу. Это Фаэна.

Она меня не видит. Мне хочется встать, замахать руками, закричать – но рядом с ней Ишаэль и его напарник, да и Дженин готовится с минуты на минуту захлопнуть свой капкан. Если я привлеку внимание Фаэны, то погублю ее. Но теперь я хотя бы знаю, где она.

Вот только что она делает?

– На похоронах одна молодая девица из Часовни кое о чем мне проболталась. Наверное, тогда сестры еще не успели решить, какую ложь хотят нам скормить, – говорит Дженин. – Они ведь вообще не собирались мне ни о чем говорить, представляешь?

На другом конце зала Фаэна нагибается к столу и подбирает белую шаль. Подняв голову, она на секунду встречается со мной взглядом. Но не замирает, не продолжает смотреть мне в глаза и ничем не выдает удивления. Она выставляет одну руку перед шалью, так, чтобы я все видел, а ее спутники – нет, после чего шевелит пальцами, как будто отбивая ими ритм. Одновременно с этим она отворачивается. Движение получается таким естественным, что даже если бы Ишаэль и следил за ней, не отрывая глаз, то не заметил бы ничего подозрительного.

Фаэна присоединяется к остальным женщинам, и они уходят. Я не гляжу им вслед. Не осмеливаюсь.

– Змеи, – произносит Дженин тихо, но с таким чувством, что ее начинает бить дрожь.

Я все еще потрясен встречей с Фаэной, поэтому у меня не сразу получается прийти в себя и перестать гадать, что за сигнал она мне подала. Когда я снова смотрю на Дженин, она выглядит так, словно готовится кого-то убить.

Что-что там сделала девица из Часовни? А, я понял: Дженин имеет в виду Целительниц, которые приехали ей помочь. Они что-то от нее утаивали. Я раньше не замечал, чтобы между Дженин и Часовней был какой-то разлад, но о чем же она говорит?

Похоже, мое недоумение ее не смущает. Она пристально смотрит мне в лицо, как гадюка, подползающая все ближе к своей добыче. Только Дженин не так холодна. Она переполнена злобой и будто горит желанием укусить.

– Элена не была беременна, – говорит она. – После Черного Кургана Целительницы тщательно осмотрели тела погибших, опасаясь того, как на нас могло повлиять такое количество магии. Мертвые не могут возразить, а мы все были слишком заняты другими делами и не остановили их.

Я вздрагиваю, словно в меня ударила молния. Дженин говорит о похоронах Элены. Часовня что-то наколдовала с телом моей жены?

Не спросив ни у кого? Не спросив меня?

Я мотаю головой, внутри у меня все сжимается. Я не желаю говорить об этом.

– Срок был еще ранний. Просто Целительница была неопытной и не заметила. Элена сама сказала мне, что беременна. Она не стала бы ничего говорить, если бы не была в этом уверена, и она не стала бы лгать.

Когда-то я думал, что стану отцом. Жестокая реальность лишила меня этого, и я не хочу, чтобы чье-то жестокое безумие сделало это еще раз.

– Другие Целительницы – те, которых вызвала я, – сказали то же самое, – холодно отвечает Дженин. Она продолжает смотреть на меня так пристально, что мне становится не по себе. Солнце уже зашло, но небо и ее глаза все еще окрашены в темно-багровые тона. – Они были не из Часовни. Майстеры Дориана погибли в бою, но среди мудрых женщин севера далеко не все пользовались оскверненной магией. Я нашла моих повитух – тех, что заботились обо мне до возвращения Логана.

– Я не понимаю.

– Мой срок тоже был ранним. Возможно, столько же недель.

– Значит… – Я все еще пытаюсь следить за тем, что происходит вокруг, но слова Дженин связывают меня по рукам и ногам. Если она несет бред, то этот бред подобран идеально, чтобы приковать меня к месту. – И что это значит?

– Ты знаешь, где учился Дориан в молодости, после того как покинул Халидор?

– Мы снова говорим о Дориане? – недоуменно спрашиваю я. – Он где только не учился. Странствовал по всему континенту.

– И побывал даже за его пределами! Он был искусен во всем, не так ли? Ты ведь заезжал в Тоувер и говорил с синими о том, как он у них учился?

Я настороженно киваю. Откуда Дженин об этом знает?

– Еще он учился у красных магов. Но первым делом, покинув Халидор, он отправился в Хорачи, чтобы овладеть мастерством Хот'саларов.

– И там стал величайшим из зеленых магов. Да, да, я все это знаю. Он хотел выяснить, как исцелить свое грядущее безумие.

– Живя среди них, Дориан прославился чудесами, которых не мог сотворить больше никто, – говорит Дженин, и теперь ее глаза как будто светятся. – И сколько невероятных Исцелений он провел! Причем без Иуреса с Кьюрохом. Представь, что он мог сотворить, владея ими.

– В Черном Кургане у него не было времени на Целительство. Он был слишком занят – уничтожал армию чудовищ. – Всю нашу магическую мощь направлял Дориан. Из всех нас он был единственным, кто мог увидеть картину целиком, и поэтому именно он собрал наши силы воедино и сплел из них свое произведение искусства.

– А еще возвел город, – напомнила Дженин. – Так почему же он не спас Элену, если у него хватило времени на все остальное? Ведь он наверняка мог отложить зодчество на потом и сначала спасти твою жену.

– Исцелить можно не все. Безумие, например, нельзя. Или смерть. Элена была убита Кьюрохом. То, что сделано Кьюрохом, невозможно исправить другой магией. Вообще нельзя исправить. Отчасти этого и добивался его творец. – Кьюрох сотворили ради того, чтобы люди могли убить даже существо вроде меня. Или ради того, чтобы убить именно меня. Если меня сразит Кьюрох, воскреснуть я не смогу.

– Но ты признаешь, что у него было время на другую магию.

– И что?

– В Элене еще тлела искра жизни.

Я не хочу об этом думать. Я и сам знаю, что искра еще тлела. Желания Элены воплотились в созданном нашей магией городе. Принеся себя в жертву, она спасла всех нас, и Логан почтил ее память, назвав в честь Элены свою новую столицу. Частица моей жены, сплетясь с магией, прожила еще достаточно долго, чтобы по всему городу расцвели те красные весенние тюльпаны. Они были ее даром, и, хотя их красотой она поделилась со всем городом, заключенное в них послание предназначалось для меня одного. Я пытался спасти и оживить последний тюльпан, пока ко мне не наведалась Мамочка К.

– Я говорю не образно, Кайлар, – произносит Дженин. Ее голос внезапно становится твердым. – Прежде Дориан уже совершал подобные чудеса.

– Какие? – спрашиваю я, хотя в мыслях отчаянно хватаюсь за руки Элены, вспоминаю наши последние, уродливые объятия. – Какие чудеса?

Глаза Дженин сверкают от предвкушения. Теперь я понимаю, что значит этот блеск. Она жаждет сделать мне больно.

– Когда я говорю о том, что в Элене после твоего удара еще теплилась искра жизни, я не имею в виду ее жизнь. В утро, когда состоялось сражение, я была беременна, но не близнецами. Когда Элену хоронили, она не была беременна вообще.

У меня пересыхает во рту. Мой разум отказывается осмысливать вывод, на который намекает Дженин.

Она продолжает:

– Часовня считает меня глупой, или безумной, или незрелой. Сестры до сих пор не сказали мне, какой магией обладают мои дети. Как будто я сама не в состоянии догадаться. Дориан умеет заглядывать в будущее. Когда я держу на руках Кирна, мне порой снятся сны о будущем. Когда я держу на руках Кейдана, он дарует мне покой. С ним я могла отдохнуть от безумия. Поначалу я считала его неталантливым, затем решила, что он родился Целителем, как его отец Дориан. Но он не целитель. Он – поглотитель. Его дар подавляет магию. Тебе не кажется это странным? Дети порой наследуют дарования своих родителей, и у Дориана есть множество, превеликое множество магических талантов, но такого нет. Загадка. Ты не припоминаешь, в Черном Кургане был хоть кто-нибудь, чья магия подавляла другую магию?

Отвращение и надежда, сплетаются внутри меня, сдавливают мне грудь, и я не могу выдавить ни слова.

– Дориан хотел как лучше, Кайлар. Он хотел помочь тебе. Твоя жена умирала, но он мог спасти твое дитя. А сейчас ты, как и я, узнаешь, что доброта Дориана всегда затмевается его жестокостью. Меня он обвел вокруг пальца. Я вступила в порочный брак и верила, что, став его королевой, сделаю много добра. Я же спасала целую страну, уводила ее народ и культуру от темного прошлого! Мне скормили плод лжи, и я с радостью пустила лжеца в мою постель. Мое сердце переполнилось любовью к нему, а мое лоно – его семенем. Никто не удостоил меня выбора, Кайлар, поэтому я рассказываю тебе правду… хотя ты и не скажешь мне за это спасибо.

Пусть я не могу тебя остановить, но зато могу сделать так, чтобы ты отчетливо понимал, что делаешь. Но не подумай – это не милость. Ты ее не заслуживаешь. Я рассказываю об этом, чтобы отнять у тебя последнее оправдание. Ты никогда не заявишь, будто не знал, что творишь. Ты знаешь. Теперь ты знаешь. Я не могу тебя остановить, но, когда все свершится, знай: Кейдан не сын Дориана. Он – твой сын.

– Что я, по-твоему, совершу? – спрашиваю я, шипя и стараясь не повысить голос. – Я только ради того и пробрался сюда, чтобы спасти твоего… прости, что? Что ты сказала?

Я вдруг чувствую, словно меня уносит в бушующее море, как кораблик, который забыли пришвартовать к пристани и штурвал которого бешено крутится без твердой руки штурмана. Голос в моей голове твердит: «Только не вздумай устроить сцену, тебя же поймают». А сама голова тем временем вспоминает.

Кажется, гранд-мастер Витрувий рассказывал о том, как Дориан жил среди зеленых? Придется вернуться к нашему разговору и найти, что именно он говорил. Хорошо, что я все записываю. Могу вспомнить его слова в точности. Вдруг Дженин ошибается.

~– Я что-то не пойму: мне пересказать тот разговор, или ты просто рассуждаешь?~

«Не знаю». Каждый вдох дается мне с трудом. Мои веки трепещут, как будто я пытаюсь отмахнуться ресницами от услышанного.

~– Гранд-мастер Витрувий сказал: «Однажды к нему пришла недавно забеременевшая девушка, почти доведенная до смерти легочным червем. Она молила спасти не ее, а нерожденного ребенка. Говорят, Дориан перенес плод в утробу ее сестры…»~

Я почти не слушал Витрувия, когда он рассказывал мне эту историю. Даже на секунду не подумал, что…

Сын?

Вздернув подбородок, Дженин холодно произносит:

– На мой взгляд, Кейдан совершенно на тебя не похож. Но если посмотреть на его способности, то сомнения отпадают. Согласен?

Я не знаю, похож он на меня или нет. Я даже не смотрел на Кейдана. Я на Кирна-то почти не смотрел, хотя держал его на руках. «Какое мне дело до малышей?» – думал я.

Мне чудится, будто я вылетел из тела и парю в шаге от него. Это невозможно.

Дженин говорит, что ей нужно в уборную, но я почти не замечаю, что она ушла. В моей голове проносится водоворот мыслей, который утягивает меня все глубже и глубже на дно.

Черный ка'кари пожирает магию.

Дар Кейдана пожирает магию.

Дженин была беременна. Но не двойней.

Элена была погребена с пустой утробой.

Дориан – Целитель. В руках которого были Кьюрох и Иурес. Одновременно.

Я смотрю невидящим взглядом на свою золоченую вилку, как вдруг позади раздается молодой мужской голос:

– Сэр?

Это снова слуга.

– Да? – Я поднимаю голову. Слишком поздно.

Рядом со мной полукругом стоят полдюжины имперцев, и все они целятся в меня из арбалетов. За их спинами выстроились трое магов, которые следят за тем, чтобы ничто не помешало арбалетным болтам настичь меня. Еще дальше слуги выводят из зала притихших дворян, чтобы те не пострадали в бойне, которая, как им кажется, вот-вот начнется.

– Пройдите с нами, пожалуйста, – говорит официант. Он держит арбалет уверенно, словно знает, как им пользоваться.

За первым кругом имперцев стоит второй круг, побольше.

Дженин захлопнула капкан, как я и ожидал… но меня все равно застали врасплох.

Какова вероятность того, что у меня получится одолеть так много противников? Один к ста?

~– В лучшем случае.~

Значит, нет – ведь сегодня явно не мой день. Голова раскроена потрясением, как палицей. Нутро вырвано и распорото удивлением, как крюком. Мои конечности неуклюжи, налиты тяжестью, истекают надеждой, словно кровью. Нет, для меня битва окончена.

Я поднимаю руки, и солдаты, взмахнув черными крыльями дубинок, обрушиваются на меня, как стая ворон на усеянное трупами поле брани.