– Снимай мундир. В шкаф его, – шепчет Ви.

Она роется в сумке рядом с выходом из гримерки. Я снимаю сержантский мундир и закидываю его в шкафчик одного из артистов. Взамен Ви протягивает мне фрак – красный с золотой вышивкой, дорогой, сшитый в точности по моим меркам. Она помогает мне одеться. Затем натягивает поверх моих темных волос парик. Предыдущий я, наверное, потерял, пока дрался.

Затем мы выходим из гримерной в коридор. Ви ведет меня быстро, бежит, когда на нас никто не смотрит, срезает путь через смежные залы.

– Хвоста нет, – говорю я ей.

Ее глаза сверкают. Ви всегда была вспыльчивой. Гневом она прикрывает чувства. Сейчас, наверное, это чувство вины за убийство Исмаены.

Еще несколько минут Ви тащит меня за собой и как будто игнорирует. Мы поднимаемся на два этажа и наконец заходим в одну из кают. Похоже, это каюта Ви.

– У тебя есть вопросы, у меня есть ложь, – говорит она. – Только давай быстрее.

– Прости, что?

– Я не могу торчать здесь весь день, Кайлар. У меня осталось несколько свободных минут, а потом я должна поработать над моим алиби. На какой минимум вопросов мне нужно ответить, чтобы ты к моему возвращению все еще был здесь?

Я лишь тупо моргаю в ответ. Все происходит слишком быстро.

– Давай начнем с самых очевидных, хорошо? – говорит Ви.

– Давай, – соглашаюсь я. Не знаю, какие очевидные вопросы она имеет в виду, но я всегда рад сделать вид, будто я умнее, чем есть на самом деле. Особенно когда мне нужно перевести дух от нашего бегства, а заодно и от мысленных попыток поспевать за Ви.

– Часовня послала сюда мою группу не только для того, чтобы помочь Логану добиться встречи с императрицей.

– Это я уже понял. Зачем вы здесь?

– Я как раз пытаюсь тебе рассказать, но ты все никак не заткнешься! – огрызается Ви.

– Ты сказала, что собираешься мне соврать!

– Я подразумевала не это! Я имела в виду, что расскажу тебе обо всем, о чем лгала до сих пор.

– Какое облегчение, – говорю я. Но затем прикусываю язык. Мамочка К уже намекнула бы мне, что слушать лучше с навостренными ушами, а не с раскрытым ртом. – Продолжай.

– Как ты уже, наверное, догадался, мы пришли за ребенком Логана.

– За которым из двух? – спрашиваю я, мгновенно позабыв, что собирался держать рот на замке.

– За самым важным. – Ви начинает снимать платье.

Я непонимающе смотрю на нее. Она поворачивается ко мне спиной.

– Не поможешь с пуговицами?

Я расстегиваю несколько пуговиц, хотя понятия не имею зачем.

– Возьми иголку и нитку, они в том ящике, – говорит Ви, указывая в нужную сторону.

Я роюсь в комоде, нахожу иголку, вытаскиваю белую нить, подходящую платью, и радуюсь, что мой мозг наконец-то снова заработал. Ви хочет зашить шов, порвавшийся под мышкой. За хорошей маскировкой нужно следить так же тщательно, как и за хорошим доспехом, и жизнь она спасает ничуть не хуже.

Платье Ви, похоже, нарочно сшили так, чтобы оно выставляло напоказ ее грудь.

Я слышал об одном колдовстве, очень болезненном и не всегда срабатывающем, которое в редких случаях может навсегда изменить фигуру человека. Не знаю, заставлял ли Хью Висельник пройти через это Ви – а такой подонок, как он, мог и заставить, – или же она просто из тех редких женщин, которые мало того, что стройные и подтянутые, так еще и очень пышногрудые. Прямо ведь о таком не спросишь, правда? «Эй, классные сиськи. От природы или от морального урода?»

Познакомившись с Ви, я очень долго учился не глазеть на ее грудь каждые несколько секунд.

~– Каждые несколько секунд?~

«Да не буквально же. Я преувеличил для красного словца».

Но сейчас со мной что-то случилось: не то от одиночества, не то от воздержания, не то просто потому, что Ви давно не было рядом, моя старая привычка, похоже, вернулась. Корсаж ее платья открыт до пупка, и я, как озабоченный юнец, все время поглядываю на ее декольте, позабыв о происходящем.

Ви в свою очередь пристально разглядывает каждый дюйм платья, выискивая пятна крови.

– Белое платье? – спрашиваю я. – В нашем-то ремесле?

Она ругается – замысловато, но без чувства, – после чего замолкает. На меня не смотрит.

– Сейчас в моде яркие цвета. Одев белое, я выделяюсь в море пестроты и узоров. – Она жестом указывает на свое декольте, подразумевая, что я, профессиональный мокрушник, должен понимать: это – тоже ее инструмент.

Я полностью ее понимаю, и в то же время не понимаю совсем. То есть да, я понимаю, что мы давно знакомы и что сейчас ты выставила свои сиськи напоказ не ради того, чтобы меня соблазнить.

И все же… Сиськи.

– Наверное, мне нужно поблагодарить тебя за то, что ты спасла мою жизнь, – говорю я, поворачиваясь к ней боком.

– Не надо, – отвечает Ви. – Я скорее всего… Боги, даже думать об этом не хочу. Эй, ты чего расселся? У тебя лучше получается управляться с иголкой и ниткой, чем у меня. Можешь помочь?..

Откуда она это помнит? Да, мы какое-то время жили под одной крышей – Элена, я и Ви; я тогда был женат на Элене и магически связан с Ви, и мы говорили Часовне, будто женат я на самом деле на Ви… Ну и времечко было! Однако я не помню, чтобы хоть раз что-нибудь зашивал.

– Шей. А я буду говорить, – произносит Ви, и я слышу в ее голосе извинение.

Я приступаю к делу и радуюсь тому, что мне есть чем занять глаза.

Ви говорит:

– После Черного Кургана первые Целительницы заметили, что наш огромный всплеск магии повлиял на всех. Только подумай: двенадцать магов одновременно воспользовались Иуресом и Кьюрохом. Ничего подобного не случалось уже несколько столетий. Наверное, даже множество столетий. Четыре чародейки из нашей дюжины, скорее всего, никогда больше не смогут творить магию. Но слабейшая вдруг стала одной из сильнейших ныне живущих сестер. Еще две могут накладывать узоры, но при этом испытывают страшную боль. Вскоре наши Целительницы испугались, что магия могла как-то повлиять на нерожденных детей. И, как оказалось, боялись они не напрасно.

– Сыновья Логана, – вырывается у меня. Выходит, я был прав.

– Да. Моей группе нужно было выяснить, не случилось ли с ними что-нибудь.

– А с тобой? – спрашиваю я. – Тебя это как-нибудь коснулось? Не считая волос. – Я указываю на локон, который изменил цвет с естественного рыжего на черно-оранжево-красно-желтый и стал похож на оживший язык пламени.

Ви смотрится в зеркало и вздрагивает. Бормочет под нос заклинание, и локон становится грязным, словно она пролила на все те цвета рыжую краску. Ви выдыхает сквозь зубы и снова что-то бормочет. Локон становится совершенно белым, а затем рыжим, под стать другим волосам.

Она говорит:

– Сейчас мне некогда об этом рассказывать. Гэндийцы, которых некоторые считают лучшими в мире Целителями, – даже лучше наших, из Часовни, – верят в то, что души младенцев соединяются с их телами только на третьем или четвертом месяце жизни. Они называют этот период четвертым триместром. Ты ведь видел малышей, да? И знаешь, что через несколько месяцев после рождения они как будто… даже не знаю, просыпаются, что ли? По всей видимости, с магией происходит то же самое.

– Но ведь магические таланты не проявляются до созревания.

– Правильно, обычно не проявляются. Если только ты не чудовищно сильный маг; но даже в этом случае талант редко дает о себе знать раньше. Наверное, здесь все решает случай. Или, может быть, я что-то неправильно понимаю. Но бывает, что талант пробуждается в ребенке и не исчезает. Поэтому время от времени начинают ходить слухи о четырехлетних карапузах, которые переворачивают все вокруг себя вверх дном.

– Я никогда ничего такого не слышал.

– Потому что ты последние шесть месяцев не учился в Часовне. В общем, эти детки закатывают магические истерики и все в таком духе. И если ты думал, что нет ничего страшнее подростка, вдруг получившего огромную силу, то представь себе такого ребенка. Поскольку случается это очень редко, мы не можем понять всех закономерностей, но, похоже, с детьми все происходит приблизительно так: их способности ненадолго проявляются, затем полностью исчезают и возвращаются уже во время созревания. Но иногда у подростков проявляются совсем другие способности, не те, что в детстве. Мы точно не знаем, как станут развиваться силы Кейдана, но они у него есть, и они угрожают как Часовне, так и любому магу в мире.

– Значит, на корабле сейчас Кейдан? – А я держал на руках Кирна, верно?

– Ты даже этого не знал? – спрашивает Ви. – Тогда почему отправился за ним, а не за его братом?

– Я думал, что их держат вместе. Да и других зацепок у меня не было. – Стоит ли мне рассказывать ей, что я работаю на Мамочку К? А про компас Немезиды? Черт, я теперь даже не знаю, существует ли вообще этот компас. Если нет, то я выставлю себя дураком, а если он все же существует, то лучше не привлекать к нему внимание Часовни. Буду помалкивать.

– Час от часу не легче, – говорит Ви. Кажется, она хочет прибавить что-то еще, но передумывает. Видимо, тоже не все мне говорит.

Опустив глаза, я молча продолжаю зашивать платье.

– Мне нельзя тебе ничего рассказывать, Кайлар.

– Ты только что убила сестру Часовни. Если боишься их разозлить, то черту ты провела в странном месте.

Ви подходит ближе, чтобы посмотреть, как я работаю. Ее тело прижимается к моему и отвлекает меня.

– Сиськи убери, – ворчу я.

– Полегче, – огрызается она, но делает шаг назад.

Затем, когда я заканчиваю шить, Ви смягчается.

– Кайлар, почему мы всегда грыземся?

– А?

– Я так рада тебя видеть. Мне жаль, что мы столкнулись здесь, и жаль, что мне пришлось… сделать то, что я сделала. Но я все равно рада тебя видеть. Очень рада.

Я поднимаю голову, смотрю в ее большие глаза, затем отвожу взгляд. Отдаю ей платье.

– Я тоже рад, Ви. Виридиана, – быстро исправляюсь я.

Она ступает внутрь платья и натягивает его через бедра.

– А как тебе удалось попасть на корабль? – спрашивает она.

– Ты разве не слышала? – говорю я.

– По-твоему, я стала бы спрашивать, если бы уже знала?

– Да я вроде как на него… спрыгнул?

– С замка, – сухо говорит она.

– Ага. Перелетел прямо на борт. В крылатом костюме. Было весело. Пробовать не советую.

– Почему ты такой врун? – говорит Ви, с отвращением качая головой. – Я задала тебе простой вопрос. Если не хочешь отвечать, потому что прикрываешь свою новую подружку или еще кого-то, можешь так и сказать.

– Мою новую подружку?

– Это не мое дело, кто она тебе. Она ведь тоже на корабле, да?

– Я еще не знаю. Собирался разыскать ее, как только получится отдышаться. Но она мне не подружка. Я даже не уверен, что могу назвать ее другом. Она, э-э-э… Мы просто вместе работаем.

– Работаете? Вместе?

– Мы оба… – Я замолкаю. – А кто спрашивает? Виридиана или Часовня?

– Боишься, что я расскажу сестрам о твоей кормилице? – спрашивает Виридиана.

– А ты не расскажешь?

– Конечно расскажу!

– Ну так!

Ее лицо пылает. Мы стоим очень близко. Я замечаю, как она мельком смотрит на мои губы. Вытираю их, думая, что там, наверное, осталась еда.

– Почему мы кричим? – спрашиваю я.

– Надеюсь, она все-таки тебе друг, – говорит Виридиана, делая шаг назад и отводя глаза. Потянувшись руками за спину, она начинает застегивать пуговицы. Я не предлагаю помочь.

– Это как понимать?

– У Часовни есть одно правило: никаких одиночек. Тебя не станут повышать в должности, если ты не умеешь поддерживать дружеские отношения. Все сестры, с которыми я разговаривала, считают, что это одна из особенностей, которая делает нас лучше магов-мужчин. Еще они говорят, что талантливые одиночки – это вызревающая катастрофа.

– Вызревающая?

– Их слово, не мое. Вообрази себе одинокого гения.

– Чего?

– Просто вообрази, пожалуйста. Это упражнение, которое мне показали в Часовне. Представил?

– Подожди-ка… ну да.

– Как она выглядит? – спрашивает Ви.

– Она?

– Ты конечно же представил мужчину?

– Ну да. Дориана.

– Ладно, он, пожалуй, подходит. Хотя, по-моему, представлять надо не кого-то конкретного, а абстрактный образ. Так что, наверное, на тебе это упражнение уже не сработает. Но в Часовне сказали бы, что ты представил мужчину, потому что миф об одиноком гении – это мужской архетип. И к тому же ложный. Я, кстати, тоже представила мужчину, хотя отлично знаю Мамочку К, и она ничуть не глупее Дориана, намного опытнее его и еще она… ну, в своем уме. И про сестру Ариэль я тоже не подумала – ты ведь ее помнишь?

– Конечно помню. Но при чем здесь…

– Настоящий друг не даст тебе совершить страшных ошибок, Кайлар, если ты к нему прислушаешься.

– Для начала нужно завести друзей, – отвечаю я.

– Возможно, ты найдешь их гораздо ближе, чем думаешь, если только присмотришься, – говорит Ви.

– Что ты хочешь этим сказать? Что я никого не слушаю и ничего не вижу? Чем еще меня подденешь? Честное слово, ты сейчас говоришь, как Дарзо, когда он не в духе.

– Как он, кстати, поживает? – расстроенно спрашивает Ви.

– Не знаю. Он ушел – наверное, нашел себе занятие поинтереснее. Как и все мои друзья.

Вижу, эти слова сильно задели Ви. Хотя я вовсе не хотел ее ни в чем обвинять. Я даже и не замечал, что чувствую далеко не только радость за ее успехи, пока не сказал это вслух.

– Мне не стоило… Я не хотел… – начинаю я.

– Всякий раз, когда сестры говорят о том, как опасно быть одиночной, я думаю о тебе, Кайлар. Я беспокоюсь за тебя.

Она за меня беспокоится? Не знаю, что на это и ответить. Говорю:

– Я не одиночка.

Даже если бы я вдруг превратился в говорящий медовый кекс, то не удивил бы Виридиану так же, как этими словами.

– Я не… У меня сейчас нет времени спорить с тобой, – беззлобно, почти умоляя, говорит она. Она не хочет ругаться.

Но я вдруг вспоминаю, что сказал Дориан, когда приходил меня навестить. «Знаешь ли ты, что становится с человеком, который слишком долго остается один? Я знаю. Я».

Тогда я неправильно его понял. Дориан вовсе не имел в виду: «Я знаю, что становится с таким человеком»; он имел в виду, что этот человек становится им. Превращается в него. С ним становится то же, что стало с Дорианом. Я не знаю всю цепочку событий, которая привела Дориана к безумию, но, наверное, знаю достаточно. Он в одиночку ринулся навстречу опасности, напринимал страшных решений, которые в ту минуту казались правильными, посеял обман и смерть, а пожал только умопомешательство. Может быть, он хотел сказать, что всего этого не случилось бы, не будь он настолько одинок. Как я сейчас.

Как же радостно об этом думать. Я говорю:

– Странно, мне казалось, что из двух братьев Кирн важнее.

– Почему?

– Из-за вещих снов?

– Каких-каких снов? – У Ви вдруг отвисает челюсть. – Вещих? Они что, правда?.. – Ви вдруг садится, так и не застегнув до конца платье. Она потрясающе владеет своим телом в обычном, физическом пространстве, но совершенно не понимает, как оно действует на других, оказавшись в пространстве личном.

Я встаю у нее за спиной и начинаю застегивать маленькие жемчужные пуговки.

– Кайлар, сестры из моей группы… Если они считают, что мне необязательно что-то знать, то не рассказывают мне об этом. Но они очень долго спорили. Всякий раз, когда кто-нибудь держал Кирна на руках, им потом во сне являлись странные видения. Целительницы пытались понять, не галлюцинаторные ли это… Как же они сказали? В общем, не галлюцинации ли это. Но видения снились всем сестрам, которые его держали. Они думают, что Кирн действует на всех, в ком есть хотя бы намек на талант. Поэтому Логан преспокойно его держал, а Дженин… в Дженин, как и во многих женщинах, дремлет магический потенциал, пусть его и немного.

Почувствовав, что я закончил с пуговицами, Ви встает, поправляет платье, а затем завязывает шнуровку спереди.

– Боги, – говорю я. – Так это же все объясняет! И что сказали Логан и Дженин, когда сестры им все объяснили? А то, знаешь, когда я говорил с Логаном, он все еще был уверен, что его жена – сумасшедшая…

Ви морщится. Я застываю с открытым ртом.

– Вы им не сказали, – говорю я. – Вы им не сказали?

– Я здесь ни при чем! Я вообще ничего не знала про малышей, пока мы были в столице. Знала только, что мне запретили брать их обоих на руки.

– Какие же они суки. – Типичная Часовня. Пришли, предложили помочь, долго искали причину бедствий, нашли, а затем решили не говорить новому королю и королеве о том, что происходит с их малышами – даже несмотря на то, что королева все это время, не переставая, бредила, и все вокруг, включая ее мужа, считали, что она теряет рассудок.

– Полегче! – осаживает меня Виридиана.

– Подожди, – говорю я, не обращая на нее внимания, – но если Кирн насылает на людей вещие сны, то что же такого делает Кейдан, раз он важнее?

– Никто не говорил, что он важнее.

– А говорить и не нужно, вы же все здесь. Или вы только его и смогли выследить? – Виридиана посмеялась надо мной, когда я сказал, что у меня нет других зацепок, но я уже не знаю, насколько могу доверять ее словам.

– Нет, не только его.

– Значит, Часовня считает, что он важнее.

– За Кирном наши тоже отправили группу.

– Но ты ведь в этой группе, и эта группа – лучшая. Ты сама так сказала. Что он может, Ви?

Она вскидывает руки.

– Разве не очевидно?

– Нет.

– Ты видел, какую тревогу подняли на корабле, Кайлар? Это все из-за него. Ну и совсем немного из-за тебя.

– Что?

– Мальчику почти исполнилось три месяца, Кайлар. Его душа привязывается к телу. Слышал, как заглох корабль? У малышей проявляются их таланты. У Кейдана он менее заметный, чем у его брата. Поначалу Целительницы думали, что у него вообще нет способностей. Тем более таких потрясающих, как у Кирна. Наоборот, когда Дженин держала Кейдана на руках, она успокаивалась. Но потом… Кайлар, мне пора идти. Мы можем?..

– Что было потом? – требовательно спрашиваю я.

– Кейдан казался здоровым, поэтому Целительницы его почти не трогали. Но потом одна заметила, что не может творить чары, когда держит его на руках. Другие эксперименты это подтвердили. Поначалу дар мальчика действовал, только пока его держали. Затем еще несколько минут после. Затем целый день после. Потом Целительницы прекратили эксперименты; они испугались, что вообще лишатся талантов, если будут слишком долго находиться рядом с ним. А теперь… Он сотворил кое-что помощнее. Ту обнуляющую волну. Он заглушил магию на всем штормоходе.

– Младенец. Не верю.

– Поэтому мы здесь. Его талант мог сойти на нет, но вместо этого становится сильнее. Сестры боятся, что если не научить мальчика контролировать этот дар, то он, когда вырастет, обнулит всю магию. Не только вокруг себя. Вообще повсюду. И поэтому для нас он важнее своего брата. Заполучив Кирна, враги, может быть, получат видения о будущем. Но если в их руки попадет Кейдан, Часовне конец. И не только Часовне. Короли, императрицы и вожди всего мира незаметно поддерживают с помощью магии свою власть. Что случится с миром, если она вся в одночасье исчезнет?

– Он же совсем малыш.

– Думаешь, я этого не знаю? Я поклялась, что с этими мальчиками ничего не случится, и сдержу клятву!

– Еще ты клялась повиноваться Часовне. – Мне не стоило этого говорить, но слова вылетают из моего рта быстрее, чем я успеваю подумать.

– И кого я только что убила, Кайлар? – срывается Ви. – Сукин ты сын! Ты еще смеешь сомневаться в моей преданности? Ты хоть знаешь, чего мне это может стоить? Чего уже стоило? Я сделала это ради тебя! И уже жалею. – Ви снова ругается, трет лоб, отводит взгляд.

– Тебе нужно остаться здесь, – говорит она. – А мне нужно показаться на людях. Я и так уже слишком задержалась, хорошее алиби мне теперь не светит. Вернусь через час. Ведро вон там. Еда в буфете. Пожалуйста, будь здесь, когда я вернусь.

Не дожидаясь моего ответа, она уходит.

Я не знаю, стоит ли мне оставаться. Не знаю точно, могу ли доверять ей. Но Ви действительно убила четверых наемников и одну из своих сестер, спасая меня, так что я не знаю, чем еще она может доказать свою преданность.

Наверное, я просто чувствую себя слишком беспомощным.

Впрочем, выбор у меня небольшой.

Я решаю прилечь на минуту и обдумать, что делать дальше.

Где-то среди ночи я слышу, что Ви вернулась. Она тихо закрывает дверь, запирает ее, затем раздевается в темноте и вешает платье. Достает длинную мужскую тунику и натягивает ее через голову вместо ночной рубашки. Я отлично вижу в темноте и мог бы хорошенько рассмотреть ее, но не делаю этого, потому что недавно стал зрелым человеком. Или просто потому, что сильно устал.

Но я буду думать, что дело в зрелости.

– Двигайся, – несколько секунд или несколько лет спустя говорит Ви.

Я вопросительно мычу в ответ.

Она толкает меня, и я отодвигаюсь в сторону.

Когда я просыпаюсь, моя онемевшая рука лежит под головой Ви вместо подушки. Вторая рука держится за подушку, причем явно не за мою. И не за подушку вовсе.

Мне, наверное, должно быть стыдно, если не за то, куда легла моя рука, так за то, как на это реагирует мое тело. Уже второй раз за две недели я просыпаюсь и случайно лапаю женскую грудь.

Однако сейчас мной овладевает вовсе не стыд.

Я негромко извиняюсь, одну руку отнимаю от груди Ви, вторую вытаскиваю из-под ее головы и сажусь. Она что-то бормочет, но, кажется, не просыпается.

Притянув колени к самому лицу, я пытаюсь подавить свои чувства, затолкать их глубже, глубже, и не разбудить ее. Но мои старания равносильны попытке сдержать пальцами волну прибоя. Я будто вытягиваю перед собой руки, говорю ей: «Остановись!», но волна вмиг просачивается сквозь пальцы и накрывает меня. Передо мной возникает женский образ, но я вижу не Фаэну, а Элену.

Сколько раз мы с ней так лежали, пока она была еще жива?

Мне и сейчас снилось, что это она; снилось, что я проснусь и займусь любовью с моей драгоценной женой, что это она жмется ко мне, что она примет мои ласки, возьмет мое лицо в свои ладони, будет, невзирая на все мои недостатки, смотреть на меня с любовью, а потом эта любовь вдруг полыхнет и превратится в страсть, и она притянет мои бедра к своим.

Элена могла с легкостью переходить от нежности к страстному вожделению, сначала наслаждаться легкими прикосновениями, и тут же игриво кусаться, а затем смеяться и снова возвращаться к нежности. Вместе с ней я, пусть и неуклюже, мог делать то же самое, постепенно-постепенно-постепенно начиная верить, что она любит меня, постепенно-постепенно оставляя попытки заслужить ее любовь, постепенно забывая про мои многочисленные страхи, просто потому что она рядом. В ней я нашел хрупкое умиротворение. Ее объятия были крошечным раем и целым миром. Своей любовью она создала для меня этот мир, пригласила в него, сказала, что я могу здесь расслабиться и что здесь – мой дом.

А теперь все это исчезло навеки. Мне больше не суждено найти ничего столь же прекрасного. Никогда.

Мои рыдания сотрясают кровать, хотя я изо всех сил стараюсь не шевелиться.

Я слышу, как дышит Ви, и понимаю, что теперь она лишь притворяется спящей. Наверное, я сильно ее напугал.

– Со мной все будет хорошо, – говорю я и стыжусь того, как дрожит мой голос. – Все будет хорошо.

Но это, конечно же, ложь. Даже если я проживу семь веков, хорошо мне уже никогда не будет. И я понимаю, что нескончаемое одиночество – единственное справедливое наказание за мои прегрешения. У меня был шанс на незаслуженную благодать, и я ее потерял.