– Сюда, – говорю я и тяну Исмаену к большой статуе посреди зала.

– Дверь на другой стороне, – отвечает она. Но Исмаена позади, а я двигаюсь быстрее нее. Если у меня и были хоть какие-то сомнения в том, нарочно она завела меня сюда или нет, ее ответ окончательно их рассеивает.

Выбора у меня не осталось. Я не знаю, кто устроил мне засаду и что им обо мне известно. Я знаю только то, что с каждой секундой, которую трачу на размышления, силок затягивается.

Дарзо однажды сказал: «Если возможностей много, значит, ты в опасности. Тысяча дверей – это тысяча узких мест, в которых тебя могут попытаться убить. Но если возможностей нет, это означает смерть. Тупик в конце переулка – это всегда засада. Чтобы жить, мы должны ступать по краю тени, по тропинке между опасностью и смертью. Другой дороги нет».

Сейчас надо мной относительно низкий потолок, потому что я стою под ярусами зрительного зала, но в самом центре, над партером, потолок парит в трех или четырех этажах над полом. Там у врага будет больше возможностей, больше углов атаки, но и у меня появится выбор. Вертикальный выбор.

Мой взгляд мечется из стороны в сторону, считывает окружение, избегает лишних деталей и выхватывает важные. Я не вижу насыщенно-зеленую обивку, расшитую золотистой нитью, зато вижу укрытие. В плохо спрятавшихся врагах я вижу не людей, а их способности: копейщик, копейщик, командир, лучник, чародейка, едва заметно водящая руками вокруг незримого шара, который она готовится превратить в свет и смерть. Она притаилась за занавеской, не понимая разницы между укрытием и маскировкой.

Судя по тому, как небрежно они прячутся, враги либо не знают о том, что я вижу во тьме, либо не воспринимают мои способности всерьез.

Все это я успеваю понять, не пройдя и пяти шагов вглубь зала. Тем не менее я продолжаю напрягать глаза. Сколько еще их здесь спряталось?

Исмаена сильно тянет меня назад, пытается остановить. Что-то говорит, но я ее не слушаю. Ее слова относятся к тем деталям, которые сейчас неважны. Она уже подтвердила свою причастность к засаде. Но из-за того, что Исмаена начала сопротивляться, у меня резко сократились варианты того, как с ней поступить: убить, обезвредить, взять в заложницы или отпустить.

Отпустить? Нет, нельзя отпускать кого-то, кто хочет вас убить, особенно если у этого «кого-то» за поясом спрятан нож.

За ее громкими возгласами я слышу скрип железа о дерево; он доносится от двойных дверей, в которые мы вошли. Их заперли на перекладину, закрыв нас внутри.

Краем зрения я замечаю, как чародейка выпрямляется и готовится дать команду остальным.

Я рывком притягиваю Исмаену к себе, – настолько резко, что вывихиваю ей плечо, – затем выхватываю у нее из-за пояса нож и бросаю его в чародейку, которая в ту же секунду выкрикивает:

– Сейчас!

Нож плоховат, для метания не годится, и я немного не рассчитал бросок – однако клинок задевает чародейку по лицу. Она отшатывается, спотыкается, и магический свет, которым она собиралась осветить комнату для нападающих, гаснет.

Оказавшись в кромешной тьме, я приказываю ка'кари спрятать меня от магического зрения и ныряю вперед.

В то же мгновение я создаю маленькую мерцающую световую иллюзию, которой научился сам: перед прыжком, едва успев напрячь мускулы, я вытягиваю ка'кари в сторону, противоположную той, куда собираюсь прыгнуть. Затем зажигаю подряд несколько коротких вспышек: первую на самом себе, вторую чуть дальше, раз, два… а затем прыгаю и в тот же миг втягиваю ка'кари обратно в себя. Если все правильно рассчитать, то со стороны покажется, будто мерцающее нечто бросается в сторону, куда я на самом деле бросаться не собираюсь.

Я слышу, как воздух разрезают стрелы. Исмаена кричит от боли. Кто-то удивленно восклицает, а через секунду начинает отдавать приказы. Я приземляюсь за спиной чародейки, чуть в стороне от нее. Ее лицо окровавлено, хотя порез неглубокий. Крупный телохранитель помогает ей подняться на ноги, а два копейщика тем временем смыкают перед ней щиты и, щурясь, вглядываются во тьму.

Нож, который я метнул, лежит на земле за ее спиной. Слишком далеко.

На секунду я прихожу в отчаяние – как же мне одолеть стольких противников и никого не убить?

Потом вспоминаю. Это в прошлом. Меня охватывает странное ликование.

«Вы хотите драться? Давайте подеремся».

Я успеваю все сделать за три счета. Выхватываю короткий меч из-за пояса ближайшего бойца – раз; без малейших колебаний и без оглядки на мораль вонзаю острие ему под мышку – два; проворачиваю и вытаскиваю клинок – три. На четвертый счет я делаю еще один выпад, но лезвие проходит на волосок от горла чародейки – а все из-за того, что я наступил на какую-то невидимую тряпку, валявшуюся на полу.

Промахнувшись, я вытягиваю руку слишком далеко, теряю ритм и на целую секунду остаюсь беззащитным, растянутым… а затем вяло шлепаю чародейку клинком по горлу и перекатываюсь.

Низко присев и крутанувшись на месте – на случай, если кто-то ускользнул от моего внимания и уже атакует меня, – я рублю ближайшему копейщику подколенные сухожилия. Мой клинок задевает обе ноги, хотя целился я только по одной.

Мне очень хочется напасть на последнего бойца, пока он сбит с толку, но сейчас крайне важно двигаться быстро. Я делаю нырок, перекатываюсь… и, вставая на ноги, понимаю, что это было лишним, но угадать, нужно сейчас уворачиваться или нет, получается не всегда.

Лучнику не повезло – он оказался рядом со мной. Он ставит плечи перпендикулярно тому месту, откуда доносятся стоны умирающих, поднимает лук с наложенной стрелой, щурится, всматриваясь во тьму… однако я, пробегая мимо, разрубаю тетиву и его лицо. Он падает, обезоруженный, ослепленный и, возможно, даже мертвый.

В первую очередь я хочу вывести из строя магов, но отнюдь не маги зажигают первый факел. Отважный молодой офицер решил, видимо, рано уйти на покой, и потому сделал все правильно, вовремя, но не с тем противником. По его щекастому, бледному лицу катится пот, оно блестит в красноватом свете поднятого им факела. Я бегу на него с «длинным хвостом», считаю шаги и готовлюсь развернуться. Его рот открыт, он выкрикивает приказы, и вдруг, в последнюю секунду, прислушавшись к какому-то шестому чувству, пытается пригнуться.

Вместо того чтобы разрубить мягкую плоть шеи и отсечь ему голову, мой клинок врезается ему выше глаз, сносит верхнюю треть черепа, которая, кувыркаясь, улетает прочь и вырывает украденный меч из моей руки.

Офицер роняет факел, его тело мерзко бьется в конвульсиях и продолжает цепляться за жизнь – хотя, казалось бы, куда уже.

Но наверху, на круге балконов, уже вспыхивают другие огни. Я замечаю там чародейку; она зажигает прожектор, который прорезает тьму толстым, ярким лучом.

Я уклоняюсь от удара копьем, хватаюсь за него одной рукой, подтягиваю копейщика к себе и бью его кулаком в шею. За секунду до соприкосновения ка'кари превращается в шипы на моих костяшках. Удар ногой с разворота отбрасывает в сторону тяжелый щит другого бойца и полностью гасит об него мою инерцию. Остановившись, я несильно бью его этой же ногой наотмашь по лицу. Он подается назад, уклоняется от моей стопы, но не от ка'кари, слегка удлинившего мой удар острым серповидным клинком. Окровавленный, мой противник оседает на пол.

Но прежде чем я успеваю переместиться, в меня, сомкнув щиты, врезаются двое бойцов. Мощь их натиска относит меня к ближайшей стене. Я вот-вот буду раздавлен. Опустив головы вниз и подняв щиты, мои враги ревут.

Стена приближается, и я, вместо того чтобы сопротивляться им, падаю, хватаюсь за нижние края их щитов и рывком перекатываюсь под них.

Бойцы пробегают по мне, один даже наступает мне на живот… и сами врезаются в стену. Щиты они все еще держат перед собой, но без меня им некем погасить удар.

Ка'кари возникает в моей руке в форме стилета, и я трижды бью каждого бойца по почкам, после чего отскакиваю в сторону и скрываюсь от обычного зрения.

Пробегая по скамьям и столам, я на ходу расправляюсь еще с двумя солдатами, рассекаю их на бегу, словно незримый ветер, каждую секунду быстро меняю направление, но двигаюсь все время к центру зала и к стоящей посреди него статуе.

Прожектор опускается вниз и тычет в меня. Он перемещается следом за мной слишком быстро, и я догадываюсь, что зачарован не только луч, но и механизм, который двигает прожектор вслед за взглядом чародейки.

Проклятые алитэрцы и их бесконечное золото. Чародейка с прожектором, похоже, видит меня в магическом спектре, поэтому я меняю невидимость, чтобы спрятаться от нее.

Как можно быстрее я карабкаюсь по темной стороне статуи, тут и там отрывая куски дерева и краски от вычурного подобия кого-то из старых императоров. Затем я прыгаю с его головы вперед, лечу по дуге, на секунду попадаю в луч прожектора и приземляюсь в дюжине шагов от чародейки. Она впадает в панику.

Ее одинокий телохранитель остается на месте, пытается прикрыть ее бегство, даже несмотря на то, что она бросила его на произвол судьбы.

И почему храбрым людям приходится гибнуть ради трусов? Сила чародейки была для меня в сто раз опаснее силы этого солдата.

Он ведется на мой ложный выпад, и я, перехватив его копье, прыгаю ему за спину, делаю сальто, уворачиваюсь от контрудара тупым концом древка, нацеленного мне в лицо, а затем ка'кари распарывает ему левый бок от пуза до спины.

Я догоняю улепетывающую со всех ног чародейку, едва она успевает подбежать к лестнице.

Магический прожектор гаснет, когда тело чародейки с влажным стуком валится по ступеням вниз. Отсеченная голова скачет следом, после чего перекатывается через него.

Несмотря на внезапно наступившую темноту и тишину, я продолжаю двигаться – потому что нельзя оставаться на месте, когда не знаешь, какие еще опасности тебя поджидают. Однако я ступаю бесшумно, остаюсь начеку и осторожно спускаюсь по мокрым, скользким ступеням.

Снаружи доносятся приглушенные крики, которые становятся громче, когда я миную последнюю ступень. Солдаты безрезультатно колотят в двери. Судя по всему, те заперты и снаружи, и изнутри.

Кто-то что-то кричит про короля и требует, чтобы его впустили.

Вокруг больше не осталось людей, которые хотели бы со мной сразиться. Я возвращаюсь к тому месту, где оставил Исмаену.

Она исчезла.

Мне нужно выбираться отсюда. Причем побыстрее. Я иду к двери напротив той, через которую вошел.

У солдат не получается пробиться через первый вход, значит, скоро они пошлют кого-нибудь проверить другие двери – если уже не послали, – и только потом начнут их ломать.

В этом вся прелесть работы против старых, укоренившихся сил – пехотинцы обычно не имеют права принимать решения. Если вам приходится гадать, за что вас накажут сильнее: за то, что вы выломали дверь, или за то, что не подоспели вовремя к сражению, то к сражению вы не подоспеете никогда.

К сожалению, если я слишком сильно задержусь, они успеют проверить все двери. И если поймут, что остальные тоже заперты, то, готов поспорить, какую-нибудь да выломают.

Стоит мне протянуть руку к перекладине, на которую заперта нужная мне дверь, как снаружи в нее начинают колотить солдаты. И я слышу, как их товарищи колотят в другие двери, ведущие в тот же коридор.

Наверное, солдат там около дюжины, но их может оказаться вдвое больше. Дюжина бойцов в одном хорошо освещенном коридоре. И сколько среди них будет магов? Учитывая, что мы совсем рядом с носом корабля… Не знаю. Наверное, много.

Я бегу к дверям в передней части зала.

Но не успеваю пробежать и половины пути, как слышу крики и за ними.

Солдаты теперь у каждого входа. Если повезет, они еще минут десять будут спорить о том, что им можно делать, а чего нельзя, и координировать группы у каждой двери. Или же они прямо сейчас вышибут какую-нибудь из них.

Нет, подождите. Я проверил не все двери – только те, что были на этом этаже. Мы же на корабле. Даже если проектировщики хотели, чтобы бóльшая часть зрителей входили в зал снизу, наверняка на одном из балконов…

Раздается далекий грохот, и через самую дальнюю дверь самого верхнего балкона в зал начинает литься свет. Внутрь врываются солдаты с факелами.

Мое сердце екает. Куда подевалась Исмаена? Выскользнула в коридор? Разве она могла открыть дверь так, чтобы я не заметил в темноте поток света? Нет, нет, когда я проверял, все нижние двери были заперты изнутри.

Я спешу на темную сцену, а солдаты, оставив нескольких бойцов прочесывать балкон, успевают тем временем подбежать к первой лестнице. Я окидываю взглядом пространство за сценой, надеюсь увидеть какую-нибудь маленькую боковую дверцу, которая вела бы в коридор или куда угодно.

Дверцы нет.

Зато в полу сцены есть крошечный люк. Он закрыт, но кольцо ручки торчит вертикально, словно его недавно открывали. Встав сбоку и надеясь, что я таким образом спрятался от любых атак, я распахиваю люк. Вниз ведет почти вертикальная лестница. Осторожно обойдя люк кругом, я вижу внизу вешалки с одеждой. Гримерка. Под сценой. Разумно.

Но мне это не нравится. Спускаться придется вслепую. Мне не видно всей комнаты, и я не смогу защищаться, пока не спущусь по крутой лестнице в самый низ.

Если здесь есть один вход, значит, где-то должен быть и второй. Актеры обожают всякие хитроумно спрятанные лифты, с помощью которых они могут эффектно подняться на сцену прямо во время представления.

Но я ничего такого не вижу. Есть у спрятанных лифтов такой недостаток – они спрятаны.

Я слышу крик, и большая дверь слева от меня вдруг выгибается от тяжелого удара. Да и солдаты, бегущие с верхнего балкона, уже добрались до самого нижнего.

– Еще раз! – кричит снаружи офицер.

Они снова врезаются в дверь, и древесина вокруг замка трескается.

Внезапно до меня снизу доносятся звуки, которые нельзя спутать ни с чем – звуки потасовки. Удивленный возглас. Женская ругань.

Шлепок кулака о плоть, глухое «треньк» арбалетной тетивы и сразу же за ним – треск дерева, в которое вонзился болт. А затем звон стали, скрестившейся со сталью… но только один раз.

– Сестра! Что ты здесь делаешь? – спрашивает женщина. Кажется, это Исмаена.

Надеясь, что внизу все отвлеклись, я прыгаю в гримерную.

В тесной комнатке я вижу четверых мертвецов или умирающих: два тела лежат неподвижно, два еще дергаются. Воняет паленой одеждой и паленой человеческой плотью. В воздухе клубится черный дым. Чувствуется остаточная магия. Исмаена сидит в дальнем углу, лицом к лестнице, на ее колене лежит разряженный арбалет, а одна рука безвольно висит, вывихнутая моим рывком. Арбалетный болт торчит из стены рядом со мной, но смотрит Исмаена не на меня.

Она смотрит на рыжеволосую женщину, стоящую над телами умерших и умирающих. В одной руке у нее стальной окровавленный клинок, в другой полыхает огненный шар. Ви!

При виде меня ее лицо озаряется радостью. Я не сменил магическую невидимость на обычную, допустил ошибку, поспешив спуститься в светлую комнату – но, к счастью, на этот раз ошибка не смертельная.

В ту же секунду меня замечает Исмаена.

– Убей его! – говорит она Ви.

– Нет, – отвечает Ви.

– Сестра, это приказ!

– Нет.

– Твоя группа подчиняется моей. Тебе это известно, – говорит Исмаена. – Ты даже не представляешь, насколько этот человек опасен. Нам нужно…

– Не вздумай прикасаться к магии, – угрожающе прерывает ее Ви. – Сама знаешь, чем это для тебя закончится.

На Ви все еще надет чокер с красным камнем, но сейчас он светится чуть-чуть по-другому. И он не сдавил ей шею, несмотря на сверкающий в руке огненный шар, так что, наверное, его обезвредили, и теперь Ви может свободно пользоваться всей своей мощью. Чокер Исмаены выглядит так же – видимо, все сестры их обезвредили. На корабле за этим следят не так строго, как на празднике.

На секунду нас отвлекает треск выломанной двери, донесшийся сверху. Глаза Исмаены загораются, и она открывает рот, собираясь выкрикнуть заклинание.

Короткий меч Ви молниеносно пронзает ее шею, прервав возглас Исмаены жутким бульканьем. Исмаена потрясенно, с ужасом смотрит на Ви снизу вверх. Она пытается сделать глубокий вдох, крикнуть что-то дерзкое, невзирая на неизбежную смерть…

И втягивает в легкие кровь. Любой пловец расскажет вам, что происходит с ней дальше.

Она заходится громким кашлем, давится, и из ее рта вылетает облако кровавых брызг. Брызг, которые пролетают мимо Ви – опытной убийцы, предвидевшей это и уже отступившей назад.

Выругавшись, Ви с каменным лицом делает плавный выпад и в следующий же миг вонзает меч точно за ключицу Исмаены, так глубоко, что протыкает ей сердце. Резко, профессионально провернув клинок, она вытаскивает его и снова отскакивает, уворачиваясь от очередного возможного фонтана крови. Исмаена обмякает.

Ви со злостью бросает мне клинок.

– Сделай хоть что-нибудь полезное, – резко говорит она, указывая на двух раненых солдат, которые еще шевелятся на моей стороне комнаты. – Если кто-то узнает, что я тебе помогла, мое прикрытие мне не поможет.

Я первым делом закрываю люк, а она тем временем колет мечом трупы, лежащие на ее стороне комнаты, и проворачивает клинок в их уже не бьющихся сердцах. Мне везет меньше.

Дважды я вижу, как солдаты распахивают глаза, и дважды я ухожу прежде, чем жизнь в них успевает погаснуть. Я двигаюсь быстро, но недостаточно быстро, и все равно успеваю многое Увидеть в тех глазах.

Ви бегло оглядывает комнату и внимательно смотрит на свое платье. В нем – в белом платье – она убила четверых мужчин и сестру Часовни, но на него не попало ни капли крови. Бормоча ругательства, Ви замечает, что у нее под мышкой разошелся шов.

Она останавливается у двери, поворачивается ко мне.

– Ты ведь понимаешь, что если не будешь слушаться моих указаний, то все станет только хуже, да?

Я прислоняю опущенную голову Исмаены к стене. Полные губы, которыми я еще несколько минут назад так наслаждался, залиты кровью, красная струйка сбегает по ее подбородку на декольте. Я закрываю ее невидящие глаза.

– Куда уж хуже.