Мощный восходящий поток чуть не ломает мне кости, забрасывает меня все выше и выше и выворачивает расправленные руки все дальше и дальше назад.
Но я слышу собственный смех; страх остался далеко внизу, на земле, и с каждым ударом сердца становится все более далеким. Радость захлестывает меня, и случается знакомый парадокс: мое восприятие расширяется, а мир – сужается. Мысли замирают, а вместе с этим исчезают все преграды между мной и моими действиями. Я чувствую, а не думаю о том, куда меня несет свистящий в ушах ветер, и не приказываю ка'кари сгладить неровности на перепонках, а просто адаптируюсь.
Я сам превращаюсь в крыло, обретаю форму не в подражании воздушным акробатам, а в единении и борьбе с ветром, становлюсь его идеальным дополнением.
Мысли снова искушают меня, когда я, катапультированный на огромную высоту, вижу, как растворяется вдали земля, однако я продолжаю цепляться за этот миг, пропускаю его через себя. «Ты станешь ночным ангелом, когда магия будет жить у тебя под кожей» – так мне однажды сказали. Ночной ангел все равно что зверь – он не знает, как быть собой, и не чувствует это сердцем, у него это просто в крови. Вот и теперь я не догадываюсь и даже не чувствую, что восходящий поток слабеет и вот-вот закончится, я понимаю это нутром. Тот же инстинкт подсказывает, что, если я хочу долететь до штормохода, мне придется изменить свою форму.
Но воздушные акробаты не ждут, когда я освоюсь. Они нападают.
Мое чутье поднимает крик… но слишком поздно.
Один врезается в меня сверху, пикирует так быстро, что я, в последний миг вильнув в сторону, не успеваю увернуться полностью, и он бьет меня по ногам.
От удара я лечу кувырком.
Страх вонзается в меня, как глефа бритвоклюва.
Ветер ревет в моих ушах, глаза превращаются в узкие щелочки, из которых ручьями льют слезы. Ослепленный, я кувыркаюсь, кувыркаюсь, кувыркаюсь и вылетаю из восходящего потока.
Я снова расставляю руки и ноги, а когда мои крылья расправляются и замедляют падение, понимаю, что перевернулся на спину и смотрю вверх, а не вниз.
Еще один силуэт пикирует на меня и, оставляя дымный хвост, проносится мимо, как ястреб, не сумевший схватить трепещущего голубя.
Я складываю крылья, переворачиваюсь, расправляю, и рядом, едва не задев меня, пролетает третий.
Пока я отчаянно барахтаюсь и стараюсь понять, откуда будет следующая атака, кто-то врезается в меня сбоку. Я камнем падаю вниз. Но нападающий хватается за меня.
Мы вместе летим к земле, и я замечаю блеск клинка. Бью врага лбом по голове, но на нем шлем. Он замахивается ножом, который держит по-дилетантски, не обхватив большим пальцем.
Я блокирую-выкручиваю-обезоруживаю-отнимаю-и-режу, не давая ему сообразить, что произошло. Отпускаю нож, хватаю акробата за шлем и едва успеваю притормозить резкое движение, чтобы не сломать ему шею. Убивать я не хочу. Оглушаю его сильным ударом по шее и отшвыриваю в сторону.
Я расставляю руки в стороны, а через секунду, ниже, он делает то же самое – и его сразу уводит в сторону. Я распорол ему левое крыло, и оно больше его не держит.
Еще два воздушных акробата пикируют вниз, мимо меня, чтобы спасти падающего товарища. Я уже выискиваю в небесах остальных.
Акробаты, которые пытались меня сбить и промахнулись, всячески стараются снова подняться, ищут оптимальный угол для крыльев. Если раскроют их слишком сильно, то потеряют в скорости – тогда ветер перестанет их поднимать, и они просто упадут. Если раскроют их недостаточно сильно, то сохранят скорость, но продолжат терять высоту быстрее меня.
С каждым вдохом земля и море становятся все ближе, а надо мной еще парят двое акробатов; у каждого есть кинжал и, что страшнее, годы опыта.
«Летать, кажется, просто», – думал я, позабыв, что, когда смотришь на профессионалов, любое занятие кажется простым. Похоже, что акробаты собираются напасть одновременно. Они уже зажимают меня с двух сторон, собираются отрезать от штормохода.
Вот только кое о чем они не знают: пусть мы все можем расставлять или прижимать руки и ноги, меняя форму крыльев, я вдобавок могу изменить их размер.
«Насколько ты крепкий?»
~– Ты сломаешься раньше меня.~
Ка'кари, похоже, бессовестно радуется своему ответу.
Мы летим вдоль самого края восходящего потока, но оба акробата настолько опытны, что их это ничуть не смущает. Один летит внутри потока, другой снаружи, однако они умело маневрируют и занимают позиции по обе стороны и чуть выше меня. Свернув внутрь восходящего потока, я широко расставляю руки, пропускаю через них талант и вмиг делаю крылья вдвое больше…
Ветер снова подхватывает меня, уносит вверх, а я сразу же прижимаю крылья к себе и превращаюсь в снаряд, которым выстрелили в небо. Я проношусь между двух акробатов, они пытаются полоснуть меня клинками, но промахиваются.
Снова расставив руки, я растягиваю и увеличиваю крылья.
Все небесные акробаты теперь подо мной, и я вижу, как они поворачивают к замку, над которым парят широкие воздушные змеи.
Самый нижний акробат врезается в змея и каким-то образом цепляет его к своей груди. Я гляжу на то, как его притягивают лебедкой к безопасному месту. Снизив скорость, он не долетает до конца, а падает в большую сеть, как раз для этого и установленную.
В ту же секунду ко мне наконец возвращаются мысли, и я, потеряв то чудесное единение с инстинктами, понимаю: когда-нибудь мне придется приземлиться.
А я никогда не приземлялся. Я не знаю, как нужно приземляться.
«Бегущий по шторму» впереди и далеко внизу, но мне хорошо видны световые дорожки на огромных распахнутых воздухозаборниках. Не сомневаюсь, огоньки были установлены специально, чтобы зрители во дворце знали, когда нужно прекращать празднество и идти смотреть на то, как отчаливает судно. Дорожки горят уже почти целиком.
Восхитительно.
Рассветные лучи рассеиваются в облаках пыли, поднятой ветрами-предвестниками Великого Шторма; из-за них небо затянуто мельчайшей взвесью, которая приглушает окружающие виды и окрашивает все в насыщенные рыжие тона. Зрелище великолепное. Прекрасное. Хотелось бы мне побыть в воздухе подольше – и не только потому, что я, наверное, расшибусь при приземлении.
Пассажиры и багаж уже погружены на корабль, и тот готов к отплытию: все сходни убраны, все двери герметично задраены. У иллюминаторов наверняка толпятся тысячи дворян, желающих перед путешествием в последний раз взглянуть на замок Стормфаст, но на гладкой спине гигантского чудища нет никого. Никто не хочет оказаться снаружи, когда нагрянет близящийся шторм.
Не считая огромной, похожей на акулий плавник мачты, из верхней палубы штормохода ничего не торчит; она скругленная и настолько огромная, что кажется плоской. Это хорошо – когда буду садиться на нее, ни во что больше не врежусь.
Воздухозаборники расположены в хвосте судна, поэтому я захожу на посадку с носа, теряю высоту, а вместе с ней и скорость – есть между ними какая-то арифметическая зависимость, которую я понимаю очень смутно и которая становится все более насущной по мере того, как я приближаюсь к железной палубе.
Без сильного ветра даже лучшему воздушному акробату было бы не провернуть то, что собираюсь сделать я.
Крылопланы способны парить на ветру и подниматься, но акробаты в костюме-крыле могут в лучшем случае скользить в потоках воздуха или управлять своим падением. Чтобы хоть немного подняться, такому пилоту нужно развить невероятную скорость.
Без постоянного, мощного ветра о безопасном приземлении не было бы и речи. Малейший порыв или воздушная яма подкинули бы меня вверх или уронили бы на несколько десятков футов. Но с таким-то ветром, стремительным и непрерывным? В нем я буду лететь быстро относительно воздушного потока, и медленно относительно земли… и палубы.
Значит, моя задумка возможна. Наверное.
Надеюсь.
Тот, кто умеет летать, точно бы справился.
А я не умею.
Но это неважно – я уже спрыгнул со скалы и не могу не упасть. Остается лишь выбрать место приземления, и на такой скорости белоснежные шапки морских бурунов кажутся мне ненамного мягче палубы.
Я тщательно выверяю траекторию полета, думаю, что попытаюсь приземлиться на нос штормохода, на случай, если…
Я перебрал с высотой.
Ой, черт, я сейчас вообще промахнусь мимо корабля.
Я ныряю, торможу. Ныряю, торможу. Передо мной высится огромная мачта-плавник.
А-а-а! Я же врежусь в…
Я вскользь задеваю мачту и отскакиваю от нее, переворачиваюсь, расставляю руки, чтобы затормозить… больно ударяюсь о палубу и скольжу по ней по инерции. Ка'кари, моя вторая кожа, визжит и высекает искры, но палуба слишком гладкая. Мне не затормозить.
Я ударяюсь, отскакиваю, качусь кубарем и мельком вижу огромные горбатые воздухозаборники в хвосте корабля. Сначала кажется, что они далеко, но я вдруг вкатываюсь на один из них, соскальзываю сбоку, снова шлепаюсь на палубу и продолжаю скользить.
Изгиб палубы уходит вниз. Я вот-вот упаду в воду.
Стремясь зацепиться когтями, я расставляю руки, но ветер надувает мои крылья, переворачивает меня и уволакивает дальше, чуть не вывихнув мне руки. Я стараюсь припасть к палубе, но качусь по ней кувырком – прямо в пасть огромным, ревущим, распахнутым воздухозаборникам, внутри которых мельтешат стальные лопасти, похожие на ветряную мельницу. Раскрученные сильным ветром, они почти слились в одно смазанное пятно и превратились в смертоносные лезвия.
Я скребу пальцами палубу, растворяю крылья из ка'кари, но за миг до этого ветер бросает меня на передний край одного из воздухозаборников. Я выпускаю когти, но магия, обволакивающая стальной корпус судна, отличается от той, что защищала стены замка Стормфаст, и мои пальцы соскальзывают.
Внезапно звук, исходящий из глотки воздухозаборника, меняется, как будто механизм, работавший под нагрузкой, вдруг от нее освободился; однако лопасти, похожие на бело-серебристый размытый круг, продолжают вращаться быстро.
Я вонзаюсь когтями в какой-то стык и изо всех сил держусь за него. Мои ноги болтаются совсем рядом с лопастями.
Но они уже замедляются, замедляются, и наконец останавливаются.
Я судорожно вдыхаю, раз, другой, и несколько секунд не могу пошевелиться. Лопасти турбины с гулом и треском меняют положение, отворачиваются от ветра и становятся параллельно ему.
Теперь, когда они остановились, я вижу за ними техников, укутанных в теплую одежду и защищенных от ветра очками. Все они перевязаны ремнями и подстрахованы толстыми тросами, чтобы их не унесло. Лиц за очками и шлемами мне не разглядеть, но некоторые техники прекращают работу, потрясенные тем, что в воздухозаборнике мог оказаться кто-то живой.
Корабль издает низкий рокот, и воздухозаборник начинает целиком погружаться вглубь корпуса, прячась от ветра. Я встаю на колени, и ветер бьет мне в спину, чуть не отбросив за лопасти. Я неуклюже падаю вперед, проползаю на четвереньках между гигантскими лезвиями и валюсь на площадку для обслуживания.
Поднимаюсь на ватных ногах, дрожу, мускулы в груди и руках болят и непроизвольно сокращаются. Техники застыли на месте и таращатся на меня.
Затем воздухозаборники с грохотом останавливаются, полностью спрятавшись в теле штормохода. Кусок палубы над ними с шипением встает на место и наглухо задраивается.
Ветер стихает.
Я не просто жив, я внутри.
Я велю ка'кари слезть с моей головы и лица, закрытых шлемом и маской – не помню, чтобы я их создавал. Наверное, само так получилось. Все еще нетвердо держась на ногах, но уже приходя в себя, я иду к столу, укрытому от ветра. На нем я уже приметил кружку с вином. Я салютую техникам, которые тоже настороженно снимают шлемы и глазеют на меня, разинув рот и позабыв о своих делах.
Я кручу плечом, на которое приземлился, проверяю, не повредил ли чего-нибудь сильно, и тем временем бегаю глазами по отсеку. Улыбаюсь вроде как дружелюбно. Оружия нигде не видно, и бросаться на меня, похоже, никто не собирается. Передо мной техники, рабочие, а не воины. Слава сотне богов и Богу Единому. Мое тело жалобно стонет, но, похоже, серьезных травм нет.
– Ну и ветер сегодня, – говорю я. – Наружу лучше не выходите. Хотя… наверное, и не получится, все выходы ведь задраены. – Я отпиваю вино из взятой кружки и продолжаю: – Рад встрече.
Невероятно, но один из техников – наверное, тот, чье вино я выпил, – решает отплатить мне за дружелюбие тем, что поднимает тревогу.