Воздух вторгается в мои легкие, как армия; растекается вокруг сердца, занимает опорные крепости, обращает в бегство всякую тревогу. Мое тело приходит в готовность, становится в стойку, мысли успокаиваются, волнения стихают, ощущения обостряются. В насилии есть нечто прекрасное. Уродливо в нем только то, что остается после. Чтобы заниматься моим ремеслом, нужно оставаться целым, но казаться двойственным. Половину моего лица освещает яркий, неумолимый свет, вторая скрыта тьмой, но все же я – один человек. Если, конечно, меня еще можно назвать человеком: ведь когда я начинаю мою исступленную медитацию, мой танец судьбы, когда я разыгрываю первый козырь дураков и последний козырь мудрецов, – тогда я становлюсь чем-то большим.

Семнадцать человек, почти все – техники, рассеяны по большому отсеку. Отсек занят четырехэтажными деревянными мостками для обслуживания, рядом с которыми крутятся шестеренки и железные втулки, воткнутые в гудящие магические ящики.

Я выдыхаю и кланяюсь. Только теперь замечаю, что почти обнажен. Ка'кари втянулся в мою кожу, оставив на мне лишь исподнее. Полуголый человек в бою не кажется сильным противником, он либо жалок, либо наводит ужас.

Значит, будем наводить ужас.

Ка'кари, пузырясь, вытекает из моих глаз и покрывает их матовой черной пленкой. Мои губы растягиваются в улыбке, обнажая во рту зияющее черное ничто. На выдохе вокруг меня на миг вспыхивает синее сияние.

Все выпучивают глаза.

Эти люди не вооружены. Они не имеют ни малейшего представления, с чем столкнулись. Брать в руки оружие будет бесчестно.

Заострив ребро ладони с помощью ка'кари, я рублю ею ближайший поручень. Он покрыт полированным деревом, внутри него – полоска железа. Я отрываю кусок длиной с посох. Уверен, для чести есть свое время и место, но я еще не разобрался, где оно.

Кто-то роняет инструмент.

Я с воем бросаюсь на техников.

Все разбегаются. Кроме одного парня. Всегда найдется какой-нибудь «один парень». На нем вычурная шапочка – видимо, он здесь главный, хотя еще молодой и таращит глаза не меньше остальных. Он держит в руках железный ломик, которым прежде орудовал только для того, чтобы что-нибудь вскрыть.

Не давая ему опомниться, я оказываюсь перед ним, выбиваю из рук ломик, хватаю за руку, рывком притягиваю к себе, зажимаю его шею между рукой и посохом, завожу другую руку за спину. Он ахает.

– Как тебя зовут? – с нажимом спрашиваю я, ища взглядом выходы. Солдаты уже колотят в дверь где-то внизу.

– Каравалди. Хм-м-ах-кл-л Каравалди, – отвечает он. На имени я надавливаю ему на горло, и он начинает задыхаться.

– Твоя жизнь могла здесь же и закончиться, Каравалди, – говорю ему я. – Ты храбрый человек. Настолько храбрый, что мог бы и не совершать глупостей.

Я нажимаю на болевые точки за его ушами, он обмякает, и я бегу навстречу солдатам, которые, обнажив дубинки, уже грохочут ботинками по лестнице.

В замках лестницы устраивают так, чтобы праворуким солдатам, занявшим оборону на верхних этажах, было сподручнее защищаться, а праворуким солдатам, вбегающим наверх, было труднее нападать. Очевидно, эти лестницы сделаны так же – просто потому, что их привыкли так строить, а не потому, что кто-то хотел в будущем помочь ночному ангелу, которому придется отбиваться от семи… нет, уже от восьми солдат, с криками бегущих к нему по ступеням.

Я подбегаю к лестнице, опередив первого бойца, бью посохом, как копьем, по нагруднику и пронзаю его насквозь. Похоже, я сразил солдата, когда он переносил вес с одной ноги на другую, потому что у меня без труда получается отбросить его назад, на остальных.

Четверо падают, еще двое спотыкаются и останавливаются, вместо того чтобы продолжить наступление.

Даже смешно, насколько легко оказалось их сдержать. Я сбит с толку. Что это за клоуны вообще?..

Ах да – теперь я замечаю их аляповатую униформу. Это не императорские солдаты. Это портовые стражники, которых учат не убивать, а водить стариков на горшок и разбираться с пьяной знатью.

Одну секунду я медлю, продумываю свой маршрут, а затем, едва стражники сдвигаются с места, вновь бросаюсь вперед. Они сильно вздрагивают, подумав, что я иду на таран, но я вскакиваю на поручень и спрыгиваю на этаж ниже; перекатываюсь, коснувшись площадки, играючи сбиваю посохом шлемы с подоспевшего подкрепления из двух бойцов, после чего делаю сальто и пролетаю между ними.

Двое техников стоят перед распахнутыми двойными дверями, которые ведут в просторный коридор. Оба поднимают руки, показывая, что сдаются, и пятятся к стене.

Не медля – вдруг от моего внимания ускользнул какой-нибудь лучник – я пробегаю между ними, выхожу в коридор и закрываю за собой двери. Затем просовываю мой кусок поручня в круглые ручки и скручиваю его с помощью таланта, чтобы запереть дверь.

Поручень-посох ломается напополам, щепки и стальные обломки летят в стороны, обжигая мне предплечье.

Я ругаюсь. Сталь. Я-то думал, что это железо.

Но длины большого куска еще хватает, чтобы воткнуть один конец в деревянные половицы, для упора, а второй продеть в обе ручки. Солдат это замедлит, но не остановит.

Я слышу топот ног в соседнем зале и голос командира, раздающего приказы бойцам. Это уже не портовая стража, а алитэрские воины, поднятые по тревоге. Теперь, когда дверь за моей спиной заперта, выход из коридора остался только один – тот, который ведет прямиком к ним.

~– Ты ничего не забыл?~

«Знаешь, если вместо того, чтобы задавать идиотские вопросы, ты захочешь помочь… А. Ну да. Ты про это».

Ка'кари обволакивает меня и превращает в невидимку за секунду до того, как в коридор врывается дюжина солдат.