Когда в вас с двадцати или тридцати шагов стреляют восемь или десять опытных лучников, тогда то, сколько в вас попадет стрел, зависит лишь от вашей увертливости и удачи. Иногда я – нежданно-негаданно и чаще всего не тогда, когда это особенно нужно, – вхожу в такое состояние, что могу уследить за намерениями десятка противников и за траекториями десятка смертоносных снарядов и клинков; в эти секунды магия, что живет под моей кожей, решает помочь мне и сотворить шедевр самого уродливого из искусств.

Сейчас – не тот случай. Мне просто повезло. Я внезапно торможу, решив, что большинство лучников будут бить по мне на упреждение, затем пригибаюсь, подныриваю вперед, перекатываюсь и каким-то чудом оказываюсь за углом, у стены, целым и невредимым.

Я все сделал правильно, но врать не стану – мне просто повезло.

Погодите-ка, я сказал «невредимым»?

Забудьте. Что-то жгучее прочерчивает мне лопатки. Но я не чувствую стрелы, она нигде не торчит и не мешается, так что царапина несерьезная и сразу меня не убьет.

Врезавшись в стену, я становлюсь невидимым. Если получится через раз путать половину нападающих, сначала магов, потом немагов, то я удвою мои шансы. Правильно?

Я подпрыгиваю и вонзаю острые когти из ка'кари в каменную стену, чтобы начать мое восхождение.

Но пальцы отскакивают, ни за что не зацепившись.

Я падаю на землю, выглядываю из-за угла на строй лучников, которые уже бегут сюда, чтобы снова в меня прицелиться.

Я шлепаю ладонями о стену, сгибаю пальцы, снова превратив их в когти.

И ничего. Камень этот не обычный. Он укреплен какими-то чарами.

Однако ка'кари начинает мерцать и за секунду с дюжину раз меняет окрас, словно подбирая ключ к замку.

~– Неидеально, но… лезь!~

Я доверяюсь ему и снова прыгаю, так высоко, как только позволяет талант. На этот раз мои пальцы пробивают камень, но тот вспыхивает и искрит, когда ка'кари проедает и его, и магию.

Я будто карабкаюсь по стене изо льда, пинками вонзаю в нее ноги, изо всех сил бью руками. И всякий раз стена плюется расплавленными каменными осколками и трескучей магией, озаряя ими ночь.

Теперь меня увидят все, никакая невидимость не поможет.

Это плохо. А знаете, что еще плохо? Каждый пинок и удар нужно наносить с такой силой, что я отталкиваюсь от стены. Чтобы совсем не улететь от нее, мне приходится что есть мочи подтягивать к себе три конечности, в то время как четвертая ударом или пинком пробивает себе новый упор.

Стрела рикошетит у стены прямо под моим животом и пролетает на волосок от него. В воздух взлетают и другие, но мне нельзя отвлекаться на них. Так что я не отвлекаюсь.

Еще через несколько секунд у меня получается приноровиться к правильной череде движений, и я проворно начинаю лезть вверх, и в сторону, и вверх.

Позади меня ночь прожигают магические снаряды.

Что-то вспыхивает поблизости, ударившись о стену, прилипает к ней, а затем магическое нечто – многоногая крылатая тварь, вылепленная как будто из подожженной смолы, – начинает семенить по стене в мою сторону.

Я выпрямляю одну ногу и сбрасываю ее со стены.

Падая, тварь извивается, как живая, а через секунду взрывается и впечатывает меня в стену. Я чуть не срываюсь и на секунду повисаю на одной руке.

Затем у меня получается снова ухватиться за прежние точки опоры, одну за другой. Горящие смоляные останки твари прилипают к моей ноге, прямо поверх ка'кари, но он сбрасывает их магическим импульсом. Я подбираюсь к окну, закрытому тяжелыми ставнями. Ка'кари приподнимает задвижку, и я распахиваю ставни.

Но, не успев открыть само окно, я замечаю второй огненный шар; он закладывает в воздухе вираж и, хлопая крошечными крылышками, устремляется ко мне. Я наваливаюсь на стекло, ка'кари покрывает меня жидким металлом, и взрыв вносит меня через окно внутрь.

В голове звенит, но я встаю и наглухо захлопываю ставни. Кажется, я оглох.

~– «Кажется» ему. Если бы не я, то оглох бы,~ говорит ка'кари, сползая с моих ушей.

Я развязываю затейливый шнурок, который стягивает занавески, и задвигаю их. Теперь, когда окно закрыто и затенено, снизу будет не так просто разобрать, в какое именно я влез.

Лишь обернувшись, я замечаю, что попал в роскошную спальню, а с кровати на меня ошеломленно таращится парочка, занятая одним грязным дельцем.

Но не тем, о котором вы подумали.

Между мной и слугой со служанкой – а это явно они – на кровати лежит раскрытый багаж. Слева сложена гора сумок и сундуков, украшенных гербами и пестрящих цветами всевозможных благородных домов. Еще одна столь же разношерстная груда лежит у двери; похоже, с теми вещами они уже разобрались. Слуга только что взвалил на кровать новую сумку. Служанка копается в уже открытой.

На покрывале блестит маленькая кучка драгоценностей.

Воры.

Я окидываю взглядом багаж. В голову приходит мысль. Но не может же быть, чтобы мне и впрямь настолько повезло, а?

Я быстро оглядываюсь, надеясь найти сундук с синими полосками и горностаевой тинктурой. Если найду компас Немезиды, то еще не все потеряно! Тогда я смогу…

Тут до меня снова доходит. Никакого компаса нет. Он – обманка, с помощью которой меня сюда заманили. Я ищу младенца в колыбели, к которой будут приставлены кормилицы. Ни один идиот не сунет младенца в сундук.

– Это не то, о чем вы подумали, – выпаливает слуга.

Ни на одной сумке я не вижу гербов или цветов тех дворян, что взойдут сегодня на штормоход. Это багаж неудачников, которые на корабль не попадут.

Так что нет. Мне не повезло.

– Пожалуйста, – произносит служанка и медленно убирает в сумку ожерелье, увешанное тяжелыми гранатами. Она как будто надеется, что я ничего не замечу.

Я быстро подхожу, заглядываю сначала в ее сумку, затем в его. Выхватываю плащ, тунику и брюки.

– Вы… вы не донесете на нас? – спрашивает она так, будто не может поверить своей удаче.

– Ваши дела меня не касаются. Мои дела не касаются вас, – говорю я, надевая тунику через голову. Затем поднимаю шляпу, что валяется рядом.

Размер не тот. Отбрасываю ее в сторону. Вижу целую коллекцию дамских париков. Беру тот, что с короткими светлыми волосами. Садится он на меня неидеально, но выбирать не приходится.

Я накидываю плащ на плечи и выхожу вон.

В коридоре останавливаюсь. Вздыхаю.

– Один вопрос, – говорю я, возвращаясь в комнату.

Слуги, уже начавшие складывать драгоценности в свой маленький мешочек, застывают на месте.

– Как сидит? – спрашиваю я, указывая на парик.

Ошеломленная служанка медленно, осторожно указывает себе на висок.

Слуга стоит рядом, заламывает руки, как будто не знает, куда себя деть.

Я подхожу ближе, даю ей поправить парик. Она чуть разворачивает его, убирает несколько прядей. Я стеснительно улыбаюсь.

– Лучше?

Она медленно кивает, хмурит брови, словно не до конца верит в происходящее.

Я хватаю слуг за головы и ударяю их друг о друга. Пока они не пришли в себя, связываю воров дорогим шнурком от занавески, после чего вываливаю на них драгоценности из сумки. Стягиваю со слуги браслет с двумя желтыми камнями. Проку от него мало – в том, что на мне, камней аж три, – но пусть лучше у меня будет выбор. Убрав браслет, я раздраженно смотрю на слуг.

– Ваши дела меня не касаются, но я постоянно сую нос не в свои дела, – говорю я, пока они стонут на полу. – Знаю, знаю. Страшный недостаток.

Я кладу в карман изящную, украшенную драгоценностями повязку на глаз, затем ухожу. Закрываю за собой дверь, иду по коридору. Подхожу к первому встречному императорскому гвардейцу.

– Любезный, простите, – говорю я, пряча мой браслет, – кажется, я только что видел, как в той комнате слуги обшаривают багаж и воруют драгоценности. – Указывая в нужную сторону, я отворачиваюсь, чтобы у него не было времени рассмотреть мое лицо.

– В какой комнате? – резко спрашивает он. – Во второй или в третьей?

– Во второй, точно во второй, – отвечаю я, когда он проходит мимо. – Э-э-э, или, может быть, в третьей?

Я миную его пост и дохожу до угла. Сразу за ним, там, куда мне нужно пройти, я вижу полдюжины имперцев; они толпятся вокруг листка с приказами и обсуждают его.

– Не-не, это значит вот такого роста, – говорит один из них и поднимает руку ровно на уровень моей макушки. – Стройный, лет двадцати, в узких белых штанах, в блузе с красной портупеей и в красных ботинках. Волосы темные, глаза светлые, брови черные, но он профи, так что может и замаскироваться…

Я прячусь обратно за угол.

В висящем рядом на стене зеркале я вижу ровно такого молодого человека: стройного, лет двадцати, но в черных штанах и со светлыми волосами. Вот же дрянь. Гвардейцев шестеро, и если из-под моей тесной накладной шевелюры вылезет хоть один волосок…

А они конечно же вылезают – тут и там из-под парика торчат мои же черные волосы. Я всем видом почти что кричу: «Это маскировка!» Подойдя ближе к зеркалу, я стараюсь побыстрее спрятать волосы.

Затем гвардеец, которого я отправил разбираться с воришками, поднимает шум в третьей комнате.

– А? – доносится из-за угла. Я не осмеливаюсь выглянуть и посмотреть на гвардейцев. Теперь все они наверняка глядят в эту сторону.

Я отнимаю руку от парика; пусть он сидит неидеально, но если я продолжу с ним возиться, то все поймут, что на мне парик. Нет, в таком виде мне нельзя обращать на себя внимание.

Заслышав шаги, я подступаю еще ближе к зеркалу, открываю рот и начинаю ковыряться в зубах, будто между ними что-то застряло.

Все шестеро пробегают мимо, даже не глянув на меня.

Я скрываюсь за углом, делаю глубокий вдох, после чего иду дальше. Ну надо же. Спасся благодаря тому, что сунул нос не в свое дело. Иногда правильный поступок, совершенный не вовремя, все-таки оказывается к месту.

Может быть, удача наконец повернулась ко мне лицом. Может быть, с этого момента все пойдет гладко, как в штиль.

Несколько минут я, рискуя быть раскрытым, ищу дверь, которая ведет на балкон с крылопланами. Мое сердце шумит в ушах, бьется все сильнее и сильнее, и я наконец подхожу к служанке.

– Простите, я здесь недавно, – говорю я и, хмурясь, показываю браслет – причем быстро-быстро, чтобы она не увидела, сколько на нем камней. – Не скажете, где балкон с крылопланами? Никак не найду дверь. Я должен записку передать. Вообще это не моя обязанность, но сегодня – моя, понимаете?

– Конечно понимаю, милый. Самая паршивая ночка в году, – отвечает она. – Тебе в Зал Грифонов. Большие двери сейчас заперты, так что тебе в ту, что справа, в черную.

Я благодарно улыбаюсь и ухожу.

Добродушная, отзывчивая служанка, которая не проверила, кто я такой. Мне повезло уже дважды.

Удача ведь любит троицу, правильно?

Моя задумка, которую даже планом не назвать, настолько глупа, что мне не хочется вам о ней рассказывать. Я знаю, что не смогу управиться с огромным крылопланом. Я сразу же расшибусь. Красть его было бы неописуемо глупо, правильно? Правильно. В этом мы согласны. Значит, красть я ничего не буду. Я угоню его вместе с пилотом. Готов поспорить, тот, что побольше, выдержит вес двух человек… хотя бы до тех пор, пока мы не долетим до штормохода. Скорее всего, я все равно расшибусь, но хотя бы не насмерть.

Ребенок Логана на том корабле. Он совсем рядом. Я не могу сейчас сдаться.

Я спускаюсь в зал низшей знати; в начале праздника я этого не заметил, но он украшен грифонами. Грифоны здесь повсюду. Грифоны большие и грифоны маленькие. Сотни грифонов. Захочешь – не пропустишь их, хотя я вот как-то пропустил.

Когда я вхожу в зал, на меня обрушивается шум сродни неритмичному грохоту кувалды. Слуги дворян, которых раньше было не видать, теперь снова при своих хозяевах и хозяйках, держатся от них на почтительном расстоянии. На моих глазах один слуга подскакивает ближе и ловит своего господина, который потерял сознание на середине предложения. Другие знатные господа лишь смеются.

Я догадываюсь, что в этом зале праздник выродился по большей части в попойку неудачников. Все присутствующие на весь год остаются здесь. Для большинства это дурные новости, и приняли они их ожидаемым образом.

Но у меня нет времени глазеть на дворян.

Прокладывая себе дорогу между слуг и господ, я замечаю нужную мне дверь – маленький лаз рядом с огромными двойными дверями, высотой в три человеческих роста. Поблизости стоят дворяне, они о чем-то шушукаются, но… нет, не может быть. Не может же мне настолько повезти.

Видимо, может. Служебную дверку никто не сторожит.

Ладно, ладно. Не будем радоваться раньше времени. Наверное, мне придется взламывать замок.

Я гляжу на дворян. Их лица серьезны, они стоят близко-близко друг к другу и всего в двух шагах от двери. Мое ликующее сердце замирает.

Среди них я вижу королеву Дженин Джайр. Нет. Не может быть. Как она вообще здесь оказалась? Почему не пошла наверх, к высшему обществу?

Она стоит вполоборота ко мне. Ее взгляд проскальзывает по моему лицу…

…И не задерживается на нем. Маскировка сработала.

С беспечным видом я становлюсь к Дженин спиной и, весь напрягшись, толкаю дверь.

Заперто.

Я притворяюсь, что отстукиваю по двери кодовый ритм, и тем временем засовываю ка'кари в замочную скважину.

Четыре секунды. Ну не больше пяти. Иначе замок совсем расплавится, и у меня появятся новые проблемы.

Сувальды замка щелкают – щелк, щелк… щелк. Еще один…

Кто-то стучит пальцем по моему плечу.

– Извините, вы не повернетесь?

Щелк. Вот и все.

– Виноват, миледи, – бурчу я, опустив голову и пытаясь изменить голос. – Занят я. Дел по горло.

Но женщина хватает меня за руку, делает шаг ближе и рывком поворачивает к себе. Ее знатные друзья с тревогой глядят на нее.

Глаза Дженин широко распахиваются. Затем тут же сужаются до щелочек, а лицо искажается гримасой ярости и горя.

– Ты! Убийца! – Она держит мою руку железной хваткой.

Кровь застывает в моих жилах, от ужаса я не сразу понимаю, что сказать или сделать. Я никогда в жизни не причинял ей зла. Я всегда только помогал ей и ее супругу. Я отдал ради них все. Если бы не я, у нее не было бы королевства. И она нападает на меня?

Пока что все в радиусе пятидесяти шагов смотрят на нас с любопытством, гадая, не разыгрываем ли мы какую-нибудь шутку.

– Дженин, клянусь тебе, я всего лишь…

Но на ее лице вдруг появляется омерзение.

– Я это видела, – бормочет она. – Я не сошла с ума. Именно это я… – Затем она начинает вопить, указывая на меня пальцем: – Убийца! Остановите его! Помогите! Помогите!

Со всех сторон ко мне бросаются гвардейцы.