Можно сказать вам кое-что бредовое?

Я в восторге.

Едва первая рука протягивается ко мне, чтобы поймать, остановить, предупредить мой побег, мир сжимается вокруг меня, превращается в пульс. Расширяется – я наблюдаю. Сжимается – действую.

Цепочка движений, тысячу раз отрепетированная, в мгновение ока превращается в единое волевое действие. Рука гостя хватает меня за тунику, и я успеваю подумать лишь одно слово: «Брысь!» – однако мое тело сразу же переводит: правая рука взлетает, прижимает чужую ладонь к моей груди, я делаю шаг вперед, за спину гостя, утягиваю его за собой. Он теряет равновесие, его кисть выкручивается, рука вытягивается, и моя левая ладонь резко опускается на нее, вывихнув локоть из сустава.

Когда он ахает, я уже ухожу, когда начинает кричать от внезапной боли, я уже в трех шагах. В моих ушах его крик звучит приглушенно – раз это не крик атакующего, значит, он неважен, – а мои чувства тем временем снова расширяются.

Смазанная череда лиц гостей, одинаковых, несущественных. Что бы ни выражали эти лица, страх, замешательство или гнев, язык их тел говорит о том, что нападать они не готовы – их центры тяжести смещаются назад, люди отшатываются.

Я пригибаюсь, бросаюсь в сторону, размазываю свой след. Высокий имперец с мэнкетчером в руках спешит обогнуть тяжелую повозку и выскочить из-за нее мне наперерез. Кажется, он потерял меня из виду.

Дарзо порой заставлял меня выполнять одно упражнение, которое я терпеть не мог: он просил меня что-нибудь плохо украсть у торговца на переполненном людьми рынке. Большинство воров стараются стянуть товар как можно незаметнее. А Дарзо говорил, что я должен уяснить, где пролегает грань между успехом и провалом. Насколько плохо можно что-то своровать и не понести наказание?

Он врал. Основной смысл тренировки заключался вообще не в этом, хотя правду он мне рассказал только много лет спустя. Дарзо учил меня убегать в толпе, где почти некуда ступить, где окружающие могут вмешаться, могут ничего не заметить, могут неожиданно сдвинуться с места или встать столбом. Вот что я тогда понял: свои козыри лучше держать при себе.

Если вскроется, что я талантлив, то ситуация сразу же изменится. О мэнкетчерах можно будет уже не беспокоиться. Если гвардейцам хотя бы покажется, что я использую талант, то никто даже не попытается поймать меня живьем. Маг – сам по себе оружие. Чтобы остановить мага и не подвергнуть никого опасности, его надо убить.

Но это не означает, что я вообще не могу прикоснуться к таланту.

Я пригибаюсь перед тяжелой телегой, нащупываю выступающую ось, подныриваю под нее, подтягиваюсь и, ускорив себя талантом, вылетаю из-под телеги с другой стороны.

Ногами я подсекаю имперца. Тот падает лицом вниз. Я вскакиваю, он успевает лишь охнуть, и я ударяю его обеими руками по стальному наспиннику, вышибая остаток воздуха из его легких.

Но при этом я подставляю спину его напарнице, которую не заметил. Вздрогнув от неожиданности, она бросается на меня с коротким копьем.

Я отклоняюсь в сторону, поднимаюсь, зажимаю копье под мышкой; жакет рвется, моя кожа, наверное, тоже. Но я уже проворачиваюсь на месте, быстро, неумолимо – в такой ситуации нет времени ни на что другое, кроме сплошного натиска. Копье ломается, и моя левая рука беспрепятственно летит к стражнице; лишь в последний миг я разжимаю кулак, который убил бы ее, и бью по челюсти раскрытой ладонью.

Обмякшая, она отлетает в толпу.

Окружающие ахают, отшатываются прочь и этим выдают мое местоположение, все равно что ткнув в него гигантским пальцем. Напарница гвардейца упала в ту сторону, куда я хотел бежать дальше, поэтому я проскакиваю в пустоту, оставленную ее отлетевшим телом. Заметив, что все еще держу в руке сломанную половину копья, я наклоняюсь и поднимаю свалившийся с головы стражницы шлем.

Уклоняюсь, толкаю, уклоняюсь. Пригибаюсь и цепляю шлем на голову. Он маленький и чуть не срезает мне уши. Освободив наконец руку, я прижимаю ее к подмышке и в то же время начинаю выкрикивать, вторя другим имперцам:

– Расступитесь, расступитесь! Имперская гвардия. Куда он подевался? – Я иду, выпрямив спину, и держу в руке половину копья.

Те, кому из-за спин и плеч других людей видно только мою голову, клюют на эту уловку. Они пятятся, освобождая путь.

Я проталкиваюсь через них так же быстро, как и мои преследователи. Большинство встречных, которые видят на мне имперский шлем и больше ничего из униформы, принимают меня за не успевшего переодеться офицера, или они вообще ничего не думают, стоят и ошалело таращатся. Пытаясь сообразить, что к чему, они замирают на месте.

Благодаря этому у меня получается выиграть время и продвинуться дальше.

Я замечаю в толпе еще одного солдата, он хмурится. Я кричу ему, тычу пальцем влево, будто приказываю искать в той стороне, и нарочно пригибаюсь, чтобы мой жест было видно хуже. Мне неизвестно, какие сигналы подают друг другу имперцы, и я кляну себя за то, что весь вечер не обращал на это внимания.

Через несколько секунд я снова вижу его, он сделал несколько шагов в том направлении, куда я указал, но остановился, задумался и теперь пробивается обратно, расталкивая недовольных людей, уставших от того, что их гоняют туда-сюда.

Я пригибаюсь, будто хочу завязать шнурки, и снимаю шлем, снова чуть не оторвав себе уши.

Затем, вихляя, я прокладываю себе путь через толпу, бегу зигзагом как крыса, над которой кружат ястребы.

Раздаются четыре пронзительных свистка. Я прыжком ложусь на землю, где на меня чуть не наступает здоровяк-крестьянин, затем переворачиваюсь.

На меня никто не нападает, но если вы слышите непонятный вам сигнал, то не стоит оборачиваться и ждать, что произойдет; наоборот, нужно подумать о худшем и спасаться. Я прячусь под телегу, даю ей протащить меня немного в обратном направлении. Плохо то, что видны мне отсюда только ноги. Через несколько секунд мы проезжаем мимо солдата. Наверное, это тот, последний, – я снова перекатываюсь и поднимаюсь на ноги у него за спиной.

Он стоит во весь рост, машет рукой с тремя вытянутыми пальцами. Затем опускает ее.

– Да иду я, иду, – ворчит он. После чего ругается на своего командира.

Меня он не замечает, поэтому я семеню за ним следом, стараюсь поспевать, пока он криками расчищает себе дорогу.

В пылу борьбы, когда противник сильно превосходит вас числом, очень легко ослепнуть. Когда вы сосредоточены на том, что перед вами, и даже секундная невнимательность может грозить смертью, вы забываете обо всем остальном. Но забывать нельзя. Не оглядываясь по сторонам, или назад, или чуть дальше вперед, вы рискуете загнать самого себя в тупик.

Я уже забрался дальше, чем рассчитывал. Я почти подобрался к концу широкого моста… но впереди, за моим солдатиком, который разгоняет для меня толпу, имперцы решили применить новую тактику. Они перекрывают весь мост. Выстраиваются шеренгами, перегородив его стеной из тел.

Позади них остались несколько сотен человек, ждавших посадки на корабль, а перед стеной, которая уплотняется с каждой секундой, образуется пустое пространство. Люди, успевшие пересечь черту, поднимаются на борт штормохода, очередь уменьшается, а стена солдат стоит на месте, лицом ко мне и к растущей пустоте; они ждут, когда я попаду прямиком к ним в пасть, которая с каждой секундой распахивается все больше.

Вширь стена гвардейцев и магов занимает весь мост, глубиной она в три человека. В первой шеренге бойцы стоят плечом к плечу, ощетинившись копьями – хотя копья тут и там приподнимаются, когда солдаты вроде моего подбегают и встают в строй. В задних шеренгах маги и лучники стоят не настолько плотно. По бокам и за ними высятся низкие сторожевые башни, выстроенные вдоль моста через равные промежутки, и теперь они кишат лучниками и магами.

А еще дальше виднеется плотная толпа людей, растянутая на пятьдесят шагов, почти до самых дверей дворца. Двери теперь тоже заперты и перегорожены солдатами.

Когда мы подходим к пустому промежутку, я мысленно спрашиваю:

«Как думаешь, какие у меня шансы?»

~– Три к одному.~

«Правда? Я и не думал, что ты настолько в меня веришь. Даже как-то теплее на душе стало».

~– Да не в твою пользу. В их.~

Ка'кари покрывает мою кожу за миг до того, как мы выходим из толпы, и делает невидимым для обычного зрения. Вот почему не стоит демонстрировать свой талант заранее.

Только благодаря ему у меня вообще есть шанс.

Пригнувшись, я продолжаю поспевать за моим солдатом и жалею, что он не очень крупный. Для магов, которые ищут магию, я видим, но пока я закрыт его телом, они могут меня и не заметить. Если вокруг него засветится моя аура, они могут подумать, что талантлив сам солдат.

Мы пересекли половину разрыва.

Еще чуть-чуть.

Кто-то из шеренги требует от солдата назвать пароль.

Он отвечает.

Копья услужливо поднимаются, чтобы пропустить солдата на его место в строю, и я вижу, как передо мной открывается брешь.

Я должен успеть нырнуть туда за миг до него и проскочить в эту узкую щель. Если потом я и задену кого-то во втором или в третьем ряду, то на это не обратят внимания, ведь в толпе беспокойных солдат толкотня – это обычное дело.

Брешь полностью открыта, и я устремляюсь вперед… но тут же слышу в стороне звонкий выкрик.

Я едва успеваю поднять магический щит, как в него врезается мощный заряд, сбивающий меня с ног.

Проехав по мосту, я подтягиваю ноги к себе, перекатываюсь и вскакиваю – но удар лишил меня невидимости.

Я стою в полуприседе перед строем из нескольких сотен хорошо обученных императорских гвардейцев, которые меня разыскивают, – и теперь, когда я снова видим, они меня нашли.

Атакуют они без промедления.

Я мигом создаю перед собой иллюзию самого себя, которая со страшной скоростью мчится вперед, а потом становлюсь невидимым и падаю на деревянный настил моста – то есть становлюсь мишенью поменьше, чтобы тем, кого не обманет моя уловка, было сложнее по мне попасть. Через иллюзию я запускаю в имперцев плотный сгусток силы, и, когда их атаки разрывают иллюзию на части, эта сила врезается в их стену.

Стена начинает схлопываться, солдаты окружают место, где видели лжеменя, и пытаются помочь своим товарищам, которых сбило с ног.

Я, невидимый, уже бегу вдоль шеренги.

Несколько магов смотрят прямиком сквозь меня и не замечают; в суматохе они переключились на обычное зрение. Но одна чародейка устояла, а когда первый ряд рассыпался, она вдруг оказалась впереди. Она замечает меня. Кричит…

Но они все кричат, орут друг на друга, не соображают, что происходит.

Чародейка уже сотворила между ладоней огненный шар, уже прыгает вперед и заносит его, готовясь швырнуть в меня… но затем останавливается и, как всякий хороший стрелок, примечает, что находится за мной. Если она промахнется, то испепелит перепуганных людей в толпе, поэтому она не спешит.

Пробежав мимо нее, я на всех парах сворачиваю вбок и наконец прыгаю через строй. Из-за этого ей приходится целиться вверх, но она все равно запускает пламя в ночное небо.

Второй шар чародейка бросить не может, потому что я проношусь между ней и сторожевой башней, где толпятся ее боевые товарищи.

Одному из этих магов не хватает выдержки, и он выстреливает в меня голубым зарядом магии.

Я изворачиваюсь в воздухе, как кошка, заряд задевает мою стопу… с такой силой, что дальше я лечу кувырком.

Камни, обрамляющие вход на мост, мчатся мне навстречу, и, хотя я тысячу раз отрабатывал падения, мягко приземлиться на бок с высоты в пять шагов попросту невозможно.

При ударе из моей памяти выпадает секунда…

Но, кажется, только одна, потому что я все еще жив. Всюду поднимаются новые крики.

Я неуклюже встаю на ноги, спотыкаюсь, но не падаю. Вновь натягиваю на себя невидимость.

Охая от боли, пытаюсь заставить себя двигаться, вернуться к темпу боя. Тело болит, но шевелится. Сейчас важно только это. Правая лодыжка еле держит, лучше задействовать ее поменьше.

Ровная стена людей сломлена неумелым выстрелом молодого мага. Все разъярены, дезориентированы, кричат; офицер в сторожевой башне взял незадачливого синего мага за грудки и, брызжа слюной, орет ему в лицо, а молодой маг тем временем пытается указать на меня.

Я поднимаю голову, уверенный, что императорские гвардейцы, перегородившие вход в замок, сорвутся с места и поспешат на подмогу к своим товарищам.

Они стоят на месте.

Я мотаю головой, снова смотрю. Они стоят на месте?

Дисциплина у них просто железная. Их братья по оружию разбиты, но солдаты у входа сделали лишь одно – заставили толпу, застрявшую между ними и стеной гвардейцев, лечь на землю лицом вниз.

– Все маги, во фронт! Бегом, бегом, бегом! – ревет в заднем ряду кто-то из офицеров. – Лучники, товсь!

Через них мне не пробиться. Я заставляю ка'кари изменить невидимость; теперь он поглощает магию, а не свет. Здесь, в полутьме, лучше быть маленьким и худым человеком, который бежит на мельтешащем, хаотичном фоне, чем невидимкой для смертных глаз и пылающим маяком для всех магов.

Дверь находится слева от угла, который сейчас находится прямо передо мной, а справа я вижу высокую, неестественно гладкую каменную стену дворца – и, говоря гладкую, я имею в виду не то, что камень отшлифован, а то, что этот камень скользкий, как стекло.

Так отполировать его могли только магией. А это не утешает.

Если магия сотворила такое со стеной, то какие же еще чары могут быть на нее наложены?

Кто-то кричит, показывает на меня пальцем, и внезапно все это становится неважно.

Я могу сбежать. Могу прыгнуть в воду, сдаться, признать, что это дело оказалось невыполнимым даже для меня.

Но ночной ангел не сдается. Ночной ангел не проигрывает.

Я сгущаю ка'кари на кончиках пальцев, выпускаю маленькие коготки. Еще десять шагов, и я окажусь у стены.

«А теперь какие у меня шансы?»

~– Еще хуже, чем были.~

– Лучники! – ревет офицер. – Стреляй!