Во мне бурлят чувства, а я безмолвно стою вместе со всеми, хотя по залу проносится восторженный, полный предвкушения, шепот. Слуга подает королю Рефа'иму меч. Нет, не меч – металлический жезл? Люди отворачиваются от короля и смотрят в конец зала.

На меня? В один миг мое сердце замирает. Лишь затем я вижу, что они глядят не в мою сторону, а куда-то над моей головой.

Король Рефа'им вставляет жезл в пол. Нет, не жезл – рычаг. Рефа'им жестом указывает на него, как будто спрашивая толпу, потянуть за него или нет.

Толпа одобрительно ревет.

Вот он, его миг славы. Рефа'им наслаждается им, затем наваливается на рычаг.

На стене за его спиной появляется доселе незаметная щель, после чего она распахивается, как дверь в ночь, такая широкая, что через нее смогли бы пройти три воловьи упряжки.

Я смотрю туда же, куда все, и сверху, с какой-то потайной галереи над Залом Посвященных, к нам устремляется нечто огромное. Оно пикирует вниз… и пролетает мимо, надо мной, и затем над толпой. Что-то пернатое, сине-желтое.

Я вздрагиваю вместе с половиной гостей и чуть не призываю свой талант, готовясь сражаться, – но это не орел; это человек, привязанный к рамам, которые висят под двумя широкими, жесткими крыльями. Сразу за ним спускаются еще двое, на крыльях поменьше.

Передо мной молодая дама хватает свою соседку и визжит от восторга:

– Крылопланы!

Огромный орел проносится над всем залом и вылетает в ночь, проскользив всего в нескольких футах от короля Рефа'има. Когда он оказывается снаружи, во тьме, на ногах пилота загораются два сигнальных огня: синий и желтый. Цвета Рефа'има.

Несколько секунд спустя я слышу далекие радостные крики, которые пробиваются даже сквозь шум крепнущего ветра. Затем в ночь вылетают и другие крылопланы, которые сворачивают налево и направо, после чего тоже зажигают синие и желтые огни.

Я запоздало понимаю: так они объявляют всем на нижних ярусах, на пристани и в городе, кто стал новым королем.

Неожиданно в дверях за моей спиной начинается суматоха: в зал вбегают слуги с напитками, блюдами и столами. Начинается праздник, который должен продлиться всю оставшуюся ночь и завершиться перед зарей, когда дворяне наконец пересекут верхний мостик и поднимутся на штормоход.

Слугам на широкой пристани внизу придется остаток ночи трудиться и грузить вещи нужных дворян. Не сомневаюсь, прямо сейчас надсмотрщики ищут в своих записях самый маловероятный план действий, озаглавленный именем лорда Рефа'има.

Когда императорские слуги устремляются в Зал Посвященных, десятки посыльных уже толпятся у выходов, чтобы передать новости наружу.

Меня окружает неспокойное море взволнованных лиц – затравленные взгляды тех, для кого только что случилась настоящая катастрофа, легкое разочарование других и жадный восторг третьих.

Я стараюсь раствориться в толпе, отойти к очереди посыльных, стремящихся покинуть зал, но не могу оторвать глаз от человека, который занимает почти всю сцену. Он будто стал больше. От него исходит осязаемая сила. Я вижу, как он нетерпеливо подгибает пальцы опущенной руки, едва заметно подзывая кого-то.

Императрица возвращается к середине помоста и собирается сойти вниз, к толпе. У ступеней она останавливается, поджидая короля Рефа'има.

Тот что-то быстро, резко шепчет подошедшему к нему человеку. Незнакомец худой, как хлыст, одет в черное с желто-синей полосой на груди, а его голову венчает шапочка с пером. Пока Рефа'им говорит, он цепким, ястребиным взором оглядывает толпу.

Я сразу понимаю, кто он и кого ищет.

Это однозначно Ишаэль, который хотел пырнуть меня ножом за занавеской… а ищет он меня.

Меня. Я хочу сразу же отвернуться, чтобы он не увидел моего лица, но вместо этого слегка пригибаюсь и поворачиваюсь, медленно-медленно. Быстрые движения привлекают взгляд.

Когда я все-таки осмеливаюсь оглянуться, Ишаэль уже ушел, а Рефа'им взял императрицу за руку. Они спускаются по ступеням в море дворян, которые поздравляют их.

Его, безгранично самоуверенного, принимают, им восхищаются – им, чужаком, который вдруг стал своим и оказался у самого центра власти.

Ненависть пронзает мое нутро с такой остротой, что я спотыкаюсь и врезаюсь в молодую посыльную. Она гневно отталкивает меня, не обращая внимания на невнятные извинения.

Ребенка Логана вот-вот понесут на штормоход, если уже не понесли. Приспешникам Рефа'има нужно было вместе со всеми дождаться сигнальных огней. Время еще есть, но я должен поскорее спуститься вниз, к причалу.

Буду надеяться, что Ви приглядит за верхним мостом.

Иногда лучшим путем оказывается самый неожиданный. Поэтому я оглядываюсь и смотрю туда, где за спиной короля Рефа'има от замка к верхним палубам штормохода перекинут мост для дворян. В ночном воздухе полыхают вспышки фейерверков, синие и желтые, перемешанные с пурпурно-красными цветами императрицы. Я насчитываю не больше десяти императорских гвардейцев и, наверное, пятерых громадных воинов, каждый в непохожих на других доспехах; скорее всего, это и есть знаменитые преторианцы – телохранители императрицы.

Подозреваю, что где-нибудь около сцены стоят еще с полдюжины имперцев, которых мне не видно. Если получится миновать всех, то я смогу перебраться по мосту на штормоход… или, может быть, там найдется лестница, не замеченная мной с пристани.

Но в зал врывается ночной ветер, который растрепывает наряды и волосы, и прямо на моих глазах кто-то снова поворачивает рычаг. Огромные двери, ведущие к мосту, начинают со скрежетом закрываться. Думаю, снова они откроются уже только перед рассветом, когда половине знатных господ из этого зала придет пора отправляться в путь.

Двери слишком далеко. Если я побегу, то меня заметят. Если меня заметят, когда я буду очертя голову мчаться к императрице, на меня нападут гвардейцы, здоровяки-преторианцы и, наверное, даже кто-нибудь из дворян. Это самоубийство.

Я слишком долго мешкал. Круг моих возможностей сужается, как висельная петля, и затягивается, затягивается, лишая меня воздуха.

В толпе я замечаю тонкого, как кнут, Ишаэля в шапочке с пером. Он смотрит на меня как ястреб, разглядевший свою добычу.

Я отворачиваюсь и начинаю пробираться через скопище гостей: едва заметив пустоту, быстро ныряю в нее, а затем неторопливо ступаю дальше. Так Дарзо учил меня незаметно передвигаться в большой толпе. Здесь худоба и гибкость – мои лучшие союзники.

Выйдя в коридор, я примыкаю к посыльным, которые растекаются ко всем лестницам и выходам. Камерный музыкальный зал с деревянными панелями, где Мелена дала мне новую одежду, находится неподалеку, поэтому я бегу к нему. По пути я старательно прикрываю браслет с четырьмя камнями, но вычурная одежда все равно выделяет меня из толпы посыльных, которые спешат передать новости своим господам. Впрочем, они слишком заняты и не обращают внимания на странности окружающих.

Я нахожу сумку Мелены за ширмой, где та ее и оставила, когда помогала мне сменить образ. Я спешно раздеваюсь, натягиваю менее приметный дворянский наряд, в котором заявился на праздник, и с превеликой радостью прощаюсь с тесными белыми штанами. К счастью, у Мелены в сумке хранится целый набор косметики, поэтому мне удается оттереть с бровей густую тушь, которой она их намазала. Белой шелковой блузой я старательно стираю с моих волос маслянистую массу и расчесываю шипы и завитки, превращая их во что-то менее заметное. Затем я все прячу и спешу дальше.

Когда я выхожу, вокруг царит бурная, праздничная, шумная атмосфера. В каждом углу и на каждой верхней галерее играют музыканты. Гости чересчур звонко смеются, мужчины гогочут, женщины визжат. Один юноша безутешно рыдает. Людской поток распадается на комья необузданных, ярких эмоций, целые группы дворян мрачны и подавлены, скрывают под напускным весельем и шумом озлобленный рык.

Я мельком показываю мой браслет гвардейцам – они, судя по виду, едва справляются с гостями, – и прохожу в дверь для слуг. Гвардейцы ничего мне не говорят. Сворачивая за угол, я, кажется, слышу позади окрик, но никто не бежит за мной следом.

Стоит мне войти в провонявшую блевотиной картинную галерею, где слуги уже ползают на коленях с тряпками, как между двумя дворянами, молодым и пожилым, завязывается драка. Мужчины похожи друг на друга как две капли воды – наверное, это отец и сын. Раздается оглушительный свист, и я вижу, как имперцы бегут к ним с мэнкетчерами на шестах. Но они могут и не спешить. Отец и сын, похоже, в совершенстве овладели только одним боевым искусством – Истошного Ора и Толкания, и только изредка применяют приемы из Хватаний за Одежду и Размахивания Руками. Багровые, они в своем энтузиазме теряют равновесие и летят прямиком в искусно выполненный натюрморт гульфика.

Императорский маг с многострадальным видом ударяет ладонью по золоченой кнопке на стене, и перед всеми картинами в комнате выскакивают стальные защитные экраны. Драчуны отлетают от них, но я уже ухожу и не вижу, что с ними делается потом.

В помещениях для слуг царит энергичная, ритмичная активность. Никто не бегает, но все двигаются расторопно и, судя по лицам, понимают – им предстоит двигаться расторопно еще пять часов, поэтому изматывать себя никому нельзя.

Они не обращают внимания на человека, который мелькает рядом как тень. Этот человек не путается под ногами, и у каждой двери показывает браслет. Если у кого-то возникают вопросы, четыре камня быстро заставляют их замолчать.

Я за несколько минут спускаюсь вниз, к причалу, выхожу из бокового входа на теплый ночной воздух и оказываюсь на возвышении над вереницами фургонов, выстроившихся в двух направлениях – несколько колонн движутся в сторону корабля, несколько в сторону от него. Один фургон вдруг заваливается набок – наверное, сломалось колесо. В тот же миг его окружает рой грузчиков с рычагами и домкратами.

Но я уже отвожу глаза от аварии. Мне нет до нее дела. Я окидываю взглядом фургоны, ищу сине-желтые и надеюсь, что не увижу их…

В самом начале очереди.

~– Это… плохо.~

С моего места не видно, готовы они погрузиться или еще нет. Кроме того, мне не понять, сколько имперцев стоит между фургонами и кораблем. К моему горлу подкатывает ком. И хотя я догадываюсь, с чем столкнусь, все равно ныряю в толпу.

На то, чтобы протолкнуться к началу очереди, уходит слишком много драгоценного времени.

По пути я озираюсь по сторонам, ищу пути отхода, другие способы подобраться к штормоходу, новые возможности или новые опасности.

Любая деталь, что прежде виделась незначительной, теперь может оказаться жизненно важной, поэтому я разглядываю штормоход.

Мне приходится запрокинуть голову, чтобы окинуть его взглядом целиком. Я даже забываю моргать. Невозможно смотреть на этого гиганта и не осознавать, что перед вами одно из чудес света. Корабль в длину несколько сотен шагов, а высота у него такая, что мне кажется, будто я иду по дну громадного каньона. На постройку этого левиафана ушли труды многих тысяч человек, ресурсы целого утраченного мира и невообразимые чары; однако выглядит он настолько органично и монолитно, что становится ясно: этот корабль – плод воображения одного человека, не то сумасброда… не то гения.

Мне не вспомнить имени императора, который его заказал, но тот император был кретином, который верил, что нет добродетели превыше храбрости. Поэтому, когда настало время в очередной раз перевозить двор из одной столицы в другую, он подбил самых отважных из своих дворян проделать этот путь за десять дней, а не за несколько тягомотных месяцев, как это делали его предшественники.

Каким-то чудом император выжил и вместо посмешища стал знаменитым храбрецом.

Так зародилась эта глупейшая традиция. Его преемник не смог бы удержать власть, если бы не показал, что не уступает в смелости прошлому монарху, а затем его преемнице пришлось доказывать уже свою смелость, и так продолжается по сей день.

В зависимости от того, кому вы больше верите, спустя столько лет путешествие в Борами стало либо совершенно безопасным, либо еще более рискованным. За поколения маги и навигаторы накопили огромный опыт, но штормоход строился при помощи технологий, которые ныне живущие не в состоянии даже понять, не говоря уже о том, чтобы воспроизвести. Очевидно, с важными чарами, на которых держится судно, беда та же, поэтому какой-нибудь сбой и крушение либо маловероятны, либо давным-давно назрели. Императорские маги говорят, что с каждым годом им все труднее не давать судну развалиться, однако дворяне отмахиваются и отвечают, что маги уже несколько поколений это твердят и просто выпрашивают больше денег.

Но я говорил об облике штормохода: в нем нет нагромождения идей или каких-либо украшений. Вся красота корабля лаконична и подчинена его единственному предназначению.

«Бегущего по шторму» настолько тщательно приспособили к тому, ради чего он создавался, что корабль стал по-звериному красив и чем-то напоминает белых акул – огромных королев здешних вод, которые рассекают волны неподалеку. Корпус судна сделан неестественно гладким, чтобы снизить сопротивление ветра, и на нем нет ни одной открытой палубы. Единственная уступка прихотям пассажиров – смотровая площадка на носу с панорамным остеклением, которое наверняка усилено магией. Если смотреть на корабль прямо, он кажется серебристым, но под углом его борта зловеще искажают сияние луны и отражают кроваво-красные отблески. Корпус, скругленный над ватерлинией, уходит под воду резким, глубоким клином – для устойчивости, – а центральная мачта выступает над ним, подобно спинному плавнику, призванному рассекать встречные порывы ветра.

По обе стороны гладкого рыбьего корпуса выступают крылья, изогнутые, как у чайки, и слегка приподнятые над водой. Их кончики упираются в узкие, плавные боковые корпуса тримарана, которые похожи на дельфинов, сопровождающих огромную белую акулу. У каждого бокового корпуса – свой глубокий киль и скругленные спинные плавники.

Похожий на паутину мост, перекинутый от Зала Посвященных к огромному центральному плавнику, парит высоко над моей головой. Все остальные попадут на корабль с пристани, через которую я и пробираюсь.

От моста вниз уходят отвесный склон горы и стéны высеченного в ней замка. Слуги уже закрыли ставни тех немногих окон, что выходят на южную сторону, и, скорее всего, наложили на них чары, чтобы защитить от надвигающегося шторма – и от людей вроде меня.

Даже если бы я смог открыть одно окошко, расстояние между замком и кораблем слишком огромно, чтобы забросить на него крюк; да и за что этот крюк зацепится?

Я проталкиваюсь через толпу, она старается отбросить меня назад, а ком в горле все душит и душит.

Может быть, у меня получится разбить окно и перебраться на судно под дворянским мостом?

Но, подумав об этом, я замечаю пучки шипов, что торчат из моста снизу через каждые десять шагов. Чрезмерно подозрительные алитэрцы, стремясь защититься от наемных убийц, посоветовались с мокрушниками, иммурскими охотниками, всевозможными наемниками и взломщиками, каких только смогли подкупить. Шипы эти явно необычные. На каждом из них и между ними будут стоять магические ловушки.

Будь у меня время, я, вооружившись ка'кари, наверное, смог бы перебраться.

Но мне нужно проникнуть на корабль, найти ребенка и унести его оттуда – и сделать все это до рассвета.

О, и я уже не говорю о том, что после этого мне нужно выбраться из города. Что-то я стал частенько забывать про эту часть. Про отступление. С младенцем на руках.

Не сдержавшись, я фыркаю. Просто смешно. Я же иду на верную смерть.

Мне даже не нужно задаваться вопросом: «А как поступил бы Дарзо?» Ответ всплывает в моей голове рефлекторно, постоянно. Хотя в личных делах я отвергаю догадки, принципы и суждения учителя, в делах профессиональных он – мой верховный жрец и король; он – закон, пророк и толкователь; он – насмешливый дракон в мире чванливых ящериц.

Дарзо был упорен и терпелив. Он бы отступил, поскакал бы на лошади в Борами, связался бы с какой-нибудь надежной местной сетью шпионов и выполнил бы заказ из… Хотя нет, не так. Дарзо вообще никогда не подписывался на спасение людей. Если его нанимали убить кого-нибудь важного, этот человек рано или поздно объявлялся. Власть ведь нельзя вечно удерживать издалека. Но младенец? Его может спрятать кто угодно.

Отправившись в Борами верхом, я прибуду туда на месяц позже короля Рефа'има, если не больше. В городе ему наверняка доверят целую сеть агентов, которые смогут увезти ребенка, куда он только пожелает. В его руках будет вся власть и все связи Алитэрской империи. А я приеду слишком поздно, окажусь в чужой стране, в городе, в котором никогда раньше не был, где у меня нет ни друзей, ни даже знакомых, и буду пытаться найти малыша, которого укрывает самый богатый и влиятельный человек во всем мире, малыша, которого к тому времени может уже и не быть в стране.

Мамочка К говорила, что я не смогу помочь поискам ребенка в Эленее, в городе, где в наших руках были все карты. Так на что же мне надеяться в Борами?

Даже потратив на поиски годы, я вряд ли нападу на желанный след. Я даже не знаю, с чего там начать. Неудивительно, что Дарзо никогда не брался за такую работу.

Я очень хочу сказать вам, что мне в голову сразу же приходит новый план.

Но нет. Меня душит отчаяние. Я перестаю проталкиваться через толпу и просто бреду в потоке, который несет меня ко входу. Впереди последний фургон Рефа'има вкатывается на широкие наклонные сходни.

Я опоздал. Вокруг тьма солдат, императорских гвардейцев и магов. Ради всего святого – по краям пристани даже стоят ныряльщики; они дрожат на холодном ночном ветру, одной рукой кутаются в длинные плащи, прикрывая почти полную наготу, а во второй держат длинные кинжалы. Они не сводят глаз с воды. Здешняя стража готова разобраться даже с теми, кто решится спрыгнуть с причала и поплыть к штормоходу.

Я стреляю глазами направо и налево, с трудом дышу, сглатываю, пытаюсь найти хоть какой-нибудь другой путь. Но через несколько минут становится ясно, что все намного хуже, чем я думал. Солдаты, гвардейцы и маги стоят почти что стеной тел. На глазах у такой армии невидимость бессмысленна – кто-нибудь из чародеев непрестанно проверяет, не используется ли магия; кроме того, на меня со всех сторон давят люди.

«И на них тоже», – думается мне. Может, у меня получится как-то этим воспользоваться?

Но нет, этого мало. Несколько магов дежурят на невысоких башенках, следят за толпой сверху. Другие стоят на земле. Все владеют боевой магией. Пространства для маневра у меня нет, и если я попытаюсь пробиться на корабль, то мне придется схлестнуться как минимум с сотней лучших воинов Алитэры. И с многочисленным подкреплением. Даже не сказать, что у меня будет «лишь крошечный шанс». Это просто самоубийство.

На сходни поднимается женщина в красно-белом платье. Перед тем как исчезнуть в недрах корабля, она оборачивается. Фаэна!

Она пробралась на борт! Но она отворачивается прежде, чем я догадываюсь ей помахать. И не замечает меня.

Впрочем, помочь она бы все равно ничем не смогла. Поразительно, что ей вообще удалось попасть на корабль.

Ком надавливает на горло еще сильнее.

Моя очередь почти подошла. Что же делать? Надеяться, что стража запутается в списках и каким-то чудом пропустит меня на борт?

Бывает, конечно, что мне везет, но не настолько же.

Едва я решаюсь повернуть назад, как вдруг вижу полосу света, будто что-то сияющее спускается на нити с вершины замка к одной из сторожевых башенок. Кажется, это листок пергамента? Офицер выхватывает его из воздуха; похоже, это какое-то послание.

Зычным криком он начинает отдавать приказы гвардейцам внизу, но я слышу лишь обрывки фраз, и те полны незнакомых мне кодовых словечек.

Но обстановка сразу же меняется. Все гвардейцы и маги вдруг приходят в боевую готовность.

– …Приблизительно такого роста, – говорит офицер, показывая рукой. Затем описывает приметы. – В последний раз его видели с браслетом о четырех сапфирах!

Я опускаю глаза на мое запястье и на браслет с четырьмя сапфирами.

Испускаю едва слышную череду проклятий. Я хотел проверить на прочность укрепления самой Смерти. Теперь Смерть ищет меня. Сунув руку в карман и убедившись, что браслет с желтыми камнями, отнятый у Изюминки, еще у меня, я начинаю ковырять сапфировый браслет. Он не желает открываться, поэтому я с силой дергаю за него. Что-то с громким треском ломается, и несколько человек в толпе оглядываются, стараясь понять, откуда шум. Я прячу запястье и не смотрю вниз.

Когда у меня наконец получается незаметно опустить глаза, я вижу, что защелка браслета открыта, а все четыре камня треснули и больше не светятся. Вот и все. Хорошо, что не случилось чего похуже, все-таки я сломал волшебное охранное устройство.

Как неразумно, Кайлар. Я надеваю браслет с тремя желтыми камнями.

Призвав на помощь весь мой многолетний опыт, я начинаю двигаться против течения толпы. А это непросто. Когда люди идут плотной массой, вокруг любого затора образуются воронки и рябь. Я уворачиваюсь, скольжу из стороны в сторону, стараюсь не задерживать никого дольше чем на долю секунды, держу голову как можно ниже. Ищу пустоты.

Мне навстречу движется семья, восемь человек в ряд, и из-за них мне приходится остановиться. Родители крепко держат детей за руки, боятся, что потеряют их в толкучке или их раздавят повозки. Здесь у меня не получается избежать затора, поэтому я поднимаю голову и делаю вид, будто засмотрелся на кружащие над нами крылопланы.

Не всякая воронка в толпе означает, что через нее пробирается беглец. Зевак здесь тоже много, да и наемный убийца не стал бы останавливаться, чтобы поглазеть на представление.

Ветер уже окреп, и полдюжины крылопланов пикируют и закладывают виражи на разной высоте, оставаясь привязанными к замку длинными тросами, как воздушные змеи.

Тросы ведут к центральному балкону.

Что-то ворча, недовольный отец отпускает свою дочку и, обойдя меня, снова хватает ее за руку.

Дарзо однажды сказал: «Не импровизируй. Никогда не импровизируй. Разве что другого выхода не останется. Тогда импровизируй как Пифарий, которого поймали в постели с женой его господина. Если действовать очень быстро, то даже огромная глупость может сработать так, что твои противники остолбенеют от удивления».

Я – ловок и скоординирован лучше многих. Иначе Дарзо не взял бы меня в ученики. Я отлично владею телом, и мелкая моторика у меня не хуже. Но я не дурак.

~– Эй.~

Хорошо, обычно я не дурак. Я знаю, что не могу схватить один из этих планеров и преспокойно полететь на нем с первой попытки. Это все равно что сказать: «Послушайте, я всю жизнь пользуюсь голосом. Много кричу. Значит, могу стать солистом Уэддринского королевского хора».

Но, может быть, у меня получится…

~– Эй, Кайлар. Кайлар! Я не об этом. Тебе нужно пошевеливаться. Скорее.~

Я иду вперед. Что случи?..

Воздух сотрясает пронзительный свист.

Все переводят глаза на женщину-гвардейца, что стоит в пятнадцати шагах от меня. Она еще два раза подает оглушительный сигнал, после чего все любопытные взгляды обращаются к тому, на кого она указывает – на меня.

Алитэрский гвардейский корпус – это настоящая оборонительная стена, толстая и тщательно сконструированная, состоящая из прочно переплетенных обязанностей и приверженности делу, укрепленная постоянной муштрой и дисциплиной.

И теперь вся эта стена в одну секунду обрушивается на меня.