«Ты можешь пригодиться мне в любую минуту», – говорю я ка'кари.

Ответа нет.

«Эй, ты уснул, что ли?»

Клянусь, на этот раз я почувствовал, как он шевельнулся – ка'кари будто улыбается, притворяясь спящим. Боги, я узнаю эту штуковину все лучше и лучше.

А теперь он как будто вздыхает.

Впереди снова выстроились очереди. Все проходят через огромные порталы – гигантские проемы без дверей, над каждым из которых висит по крупному кристаллу. Наверное, ими определяют магию. Гостей с красными камнями и чокерами сгоняют к боковому проходу. Я замечаю Петарию; она на секунду зажмуривается, подходя к порталу, но больше ничем не показывает своего волнения. Переступает порог, и кристалл над ее головой наливается блекло-голубым сиянием.

Императорская чародейка сердито окликает ее – наверное, ругает? Но после этого беспрепятственно пропускает внутрь.

«Мне нужно, чтобы ты прикрыл мой талант».

Ка'кари конечно же не отвечает, но я не слишком переживаю и встаю в очередь, которая движется быстрее всего. Ради этого я сегодня и не прикасался к моему таланту – старался, чтобы на мне не осела остаточная магия. Впрочем, я не знаю, как именно работают эти обнаружители.

Я прохожу через него, гляжу вверх и ни капельки не волнуюсь. С кристаллом ничего не происходит, однако, окинув взглядом портал, я замечаю, что по его периметру тянется золотая проволока, и в одном месте она перерезана. Ничего удивительного.

В моей груди становится свободнее. Я даже не заметил, как затаил дыхание.

– Шагай давай, – бурчит кто-то за моей спиной. Это Жасмин Жаквет, крепыш из группы особого назначения.

Я оглядываюсь на очередь и вижу в ней еще Аяйю Мегану.

– Так-так, кто это у нас тут нашкодил? – спрашиваю я.

В ответ крепыш сверлит меня взглядом. Подозреваю, что чаще всего он только этим и занимается. Однако я пришел не к нему. Ни Жасмин, ни Аяйя не говорят мне больше ни слова – возможно, они еще не слышали о том, как я разоблачил Мелену перед Логаном. Жасмин проходит следом за мной, но я уже ищу Виридиану. Ее нет ни в очередях, ни у грандиозных дверей из мореного дуба с серебряной инкрустацией, за которыми находится Зал Посвященных.

Наверное, она уже внутри.

Жасмин Жаквет, похоже, не намерен продолжать разговор. Ну и ладно, я все равно плохо понимаю на языке ворчунов.

За огромными дверьми я раздвигаю тяжелые бархатные занавески, которые скрадывают звуки и отделяют тех, кто внутри, от толпы снаружи. Терпеть не могу занавески. Темноту мой взгляд пронзает запросто, но сквозь ткань я видеть не умею совсем. Проходя через них, я секунду раздумываю, не стать ли мне невидимым; но едва я коснусь таланта, как всякая маскировка станет бессмысленной, и я раскрою себя среди сотен императорских гвардейцев, которые бдительно ищут ровно таких людей, как я.

В Зале Посвященных намного тише; гости все еще переговариваются, но шепотом. Я вхожу внутрь, бросаю первый, беглый взгляд на роскошное сердце дворца, и тут же замечаю, что занавеска слева от меня раскрылась не полностью, словно ее задержала стена… или человек.

Не всякая неожиданность несет смерть. Подумаешь, столкнулся с кем-то на празднике. С кем не бывает? И разве все, с кем мы сталкиваемся, пытаются нас убить?

Я медлю, взвешиваю в уме, что опаснее – выкинуть прилюдно что-нибудь нелепое или сдержаться.

Мне на загривок ложится тяжелая рука.

Решение я принял неверное.

– Кайлар Стерн! Ночной ангел во плоти! – произносит жизнерадостный, знакомый голос.

По моей зажатой шее проскальзывает разряд. Пожалуйста, только не…

– Лорд Рефа'им. Вас-то я и надеялся встретить, – говорю я, глядя на великана снизу вверх. Мое сердце уходит в пятки и прячется в левом мизинце ноги. Не сомневаюсь, моя широченная улыбка даже не кажется искренней.

– Я и не знал, что вы здесь! Ка-а-а-ак же я рад видеть вас снова, – говорит он. – Идемте! Идемте со мной!

Он берет меня за правую руку и продевает ее под свою левую – модайцы теперь сочтут нас закадычными друзьями, а алитэрцы, наверное, любовниками. Второй рукой он накрывает мою и крепко держит, разыгрывая не то заботливого покровителя, не то старшего, более опытного партнера.

Я могу вырваться, если хочу учинить скандал.

Наверное. До сих пор ему удавалось меня обыгрывать. Так с чего же мне думать, что он не ждет от меня попытки отстраниться?

Я напрягаюсь и мысленно поливаю его потоком проклятий, а лорд Рефа'им тем временем уводит меня глубже в зал. Мы ступаем по ковру, настолько пушистому, что мои ноги на каждом шаге как будто проваливаются в снег. Зал Посвященных украшен пышно, и мне даже жаль, что я неспособен описать вырезанные на стенах сценки, сверкающие магией. Они иллюстрируют эпизоды древних сражений, знаменитые истории любви и героические жертвы. Сильнее всего в глаза бросаются религиозные образы, инкрустированные золотом, рубинами, жемчугом и перламутром, а в укромных, тускло освещенных углах, не привлекая к себе излишнего внимания, выставлены головы и чучела разных чудищ. С некоторыми мне даже доводилось сражаться.

Сейчас мне очень хочется выставить себя эдаким хладнокровным, собранным героем, который всегда знает, что надо делать. Но в ту минуту я теряюсь. Мой ум застывает. Я прохожу с Рефа'имом почти до середины комнаты, бреду, как послушный безмозглый теленок, который всю дорогу думает, зачем хозяин нацепил мясницкий фартук, взял огромный нож и сунул под мышку желоб для обескровливания.

Лишь заметив Ви, я выхожу из ступора. Она проходит перед нами с целым блюдом медовых кексов и глубоко, полной грудью вдыхает их аромат – делает она это конечно же нарочно, хотя даже мельком не бросает взгляд в нашу сторону. И лорд Рефа'им ее точно замечает.

Ладно, это хотя бы доказывает, что он из плоти и крови. Такой же, как и почти все вокруг.

Это я к тому, что они тоже ее замечают. А не к тому, что они из плоти и крови. Это тоже, но… а, забудьте.

Рефа'им негромко, одобрительно рычит.

– Мм. Я всегда был падок на человеческих женщин.

– Что-что? – переспрашиваю я.

~– О нет.~

– Повезло, что и они неравнодушны ко мне.

Я замечаю, что Рефа'им привлекает не меньше взглядов, чем Виридиана. Он отпускает мою руку, словно больше не заботится о том, сбегу я или нет.

Смело, но и неудивительно. Теперь мне уже не сбежать. Я в центре зала. Деваться некуда.

– И еда мне порой нравится. Но этих яств я не понимаю, – говорит он, указывая на стол с блюдами. – Соня, фаршированная чили? Если б я захотел снова питаться мышами, то вернулся бы… а, неважно. Зато вот эта кровяная колбаска – просто объедение, не находите?

– Мне больше нравится, когда кровь у меня на руках, а не во рту, – отвечаю я. Получается не так уж твердо, как мне бы хотелось, но я все еще не пришел в себя.

Рефа'им отвечает громким смешком и передает мне тарелку. Хватает нарезанные ломтики колбасы и шлепает их на нее.

– Знаете, что мне так нравится во власти? – спрашивает он.

– Вы ведь сейчас расскажете, да?

– Да. – Он со смаком облизывает пальцы, один за другим. – Ответ таков: мне все в ней нравится. Но самое приятное – смотреть в глаза людям, которые видят, как вы вытворяете что-то, что им никогда не сошло бы с рук. Вы можете рассказать несмешную шутку, и все засмеются, но в толпе найдется один умник, которого просто перекосит от ненависти. В этот миг очень здорово поймать его взгляд. Между вами проскакивает нечто божественное, вы оба видите истину, и оба знаете, что эта истина ни черта не стоит, потому что вы – особенный, а он – нет. Вы видите, как это понимание съедает его изнутри. Это одна из сторон власти, которые я обожаю. Их больше. Об остальных я расскажу вам как-нибудь в другой раз. Если представится такая возможность.

– Где мальчики?

– Кайлар, вы знаете, как превратить обыкновенного воина в совершенное оружие?

Знаю, и довольно неплохо, но отвлечь себя я ему не дам.

Он говорит:

– Нужно отсечь у него все неэффективное, все человечное. Из человечности оставить ровно столько, чтобы он оставался вам верен. Этот маленький рудимент станет эфесом вашего оружия, за который вы и будете держаться. Все остальное – лишнее. Вас кто-то так уже обтесал. Казалось бы – удобно, готовое оружие, но в вашем случае я не уверен, что остаток преданности хорошо ляжет мне в руку. Лучше выбросить острый клинок, нежели пораниться о него. Вы согласны?

– Где мальчики, Рефа'им?

Он тяжело вздыхает.

– Мне говорили, что вы станете самой большой угрозой моим замыслам. А я вижу лишь старого побитого пса. Или, быть может, внутри вас таится что-то, чего я еще не видел? Есть в вас неизведанные глубины, Кайлар Стерн? Какой-нибудь потаенный запас сил, к которому вы еще не прикасались… но в последний миг обязательно прикоснетесь и сделаете рывок? – Он холодно, презрительно улыбается. – Кайлар, моя цель – не вы. Я не желаю отнимать у вас все, что вы любите или на что надеетесь. Однако это не значит, что не отниму. Скорее всего, этим все и закончится. Но то будет случайность, побочный результат претворения в жизнь более масштабных замыслов. Вы просто не настолько важны. Если уйдете сейчас, если пройдете через те двери, не сказав ни слова, я не стану за вами гнаться. Вы не стоите моих усилий.

Он ставит свою тарелку на стол.

– Мне только любопытно, кто провел вас сюда: Часовня или кто-то другой? Простите меня за прямоту, но вы не похожи на человека, который в одиночку способен на многое. Вы скорее простой исполнитель, правда ведь? Я ставлю на Часовню. Просто поразительно. Они догадываются, кто я такой, но все равно думают, что смогут обвести меня вокруг пальца. Меня! А вы, люди, еще так уважаете Часовню за их долгую, вековую память.

И все-таки время от времени им нужно преподавать урок. Как собаке, что хватает вас зубами за пятки. Лучше один раз треснуть ее палкой по лбу, чем тысячу раз рявкнуть. Скоро я их проучу, причем жестко. И вас, возможно, тоже, если вы с ними. Но вы ведь не совсем с ними, правда?

– И кто же вы такой, что я должен так вас бояться? – спрашиваю я.

– Неужели ваши прежние подвиги были простым везением? Или все они – заслуга Дарзо Блинта? Быть может, Дарзо – боевой конь, который мчится напролом, а вы – листок, подхваченный его вихрем? Наверное, стоило разрешить Ишаэлю пырнуть вас ножом из-за занавески, как ему хотелось. Или даже раньше. Бросьте, вы ведь уже обо всем догадались. – Он пристально смотрит на меня. Морщит нос. Наконец, произносит: – Нет? В самом деле? Хм. Что ж, наслаждайтесь праздником. Или не наслаждайтесь. Как же вы меня разочаровали, Кайлар Стерн. Вы – обычный человек, не готовый совершать значимых поступков, чтобы самому становиться значимым. Сколько вам лет, Кайлар? Где-то под тридцать? Четвертый десяток вы еще точно не разменяли… и уже отжили свое.

Не знаю почему, но его слова сильно задевают меня. Где-то под тридцать? Да мне еще и двадцати пяти нет. Лорд Рефа'им презирает меня… а я еще более жалок, чем он думает.

– Прискорбно, – заключает он. Берет свою тарелку и удаляется.

Не проходит и минуты, а он уже вовлечен в разговор с шестью важными чиновниками и незаметно оказывается в центре их внимания.

На меня он даже не оглядывается.

Что здесь творится? И что сейчас произошло?

Ко мне уже давно не относились с таким пренебрежением. Почему это началось теперь?

А потому, что уже слишком поздно и мне не остановить Рефа'има.

Ну или он так думает.

Однако он же не может знать наверняка. Рефа'им даже точно не знает, попадет он сегодня на «Бегущего по шторму» или его оставят на берегу. Или знает?

Почему-то мне становится легче от того, что Рефа'им ушел. А от облегчения мне становится стыдно. Стыд жжет меня изнутри.

Я хочу ему врезать.

Я хочу сказать ему, что однажды утром он проснется, захлебываясь собственной кровью, и перед смертью увидит только меня, смотрящего на него с улыбкой.

Издевки? Угрозы? Я будто забыл все, чему меня учил Дарзо. Как… непрофессионально.

Угрозы – удел бессильного, который орет на равнодушный мир, рассказывает, как он его нагнет и отделает, в то время как мир смотрит на жалкое, вялое достоинство крикуна и посмеивается.

Угроза выдает ваши намерения, превращает их в обещания и усложняет их претворение в жизнь. Угрожать стоит только тогда, когда вас уже невозможно остановить и когда угрозой вы добьетесь большего, нежели просто расправитесь с врагом.

– Милорд, – обращается ко мне незнакомая девушка. На ней нет ни тайного, ни явного оружия, да и боевыми искусствами она вряд ли владеет, – могу я…

Мы с ней мило беседуем. Я вскоре догадываюсь, что она со мной кокетничает – точнее, не со мной, а с четырьмя драгоценными камнями на моем браслете. У нее самой три камня, и я замечаю, что дворян с четырьмя вокруг нас не так уж и много, а девушка всеми ухищрениями пытается узнать мое имя. Я прерываю наш разговор и стараюсь чем-нибудь прикрыть браслет. Затем осторожно кружу по залу и стараюсь поговорить по нескольку минут со всеми подряд. А все потому, что я наконец увидел Ви.

Она тоже переходит от гостя к гостю. Разговаривает, смеется, запрокидывая голову и обнажая шею. Она притягательна, и если бы остановилась, то рядом с ней образовался бы круг поклонников. Хотя он все равно образуется и медленно тянется за ней всякий раз, когда она проворно, изящно сбегает от них.

Проходят минуты, и Ви быстрыми жестами говорит мне: «Нет».

Еще через минуту: «Уходи».

Еще через пять: «Перестань».

Она пытается сказать фразы подлиннее, передает их быстрыми, отрывистыми знаками, пока никто не смотрит, но я, признаться, не могу их расшифровать. Мне известны лишь самые начатки языка жестов Са'каге. Дарзо учил меня только тому, что обязательно пригодилось бы в наших с ним совместных делах: «Я вырублю того, что слева». «Щель в доспехе, у шеи». «Идешь на счет три». Он никогда не думал, что мне доведется работать в большой команде, и всегда говорил, что полезных навыков слишком много, а времени у нас мало, поэтому менее важным штукам он научит меня позже – если я до этого доживу.

Наконец Ви сдается, удаляется в укромный уголок к сестре Мелене и притворяется, что беседует с ней. Я подхожу и, остановившись у нее за спиной, нагибаюсь, чтобы перевязать сложную шнуровку на моих высоких красных ботинках.

Стоя лицом к Мелене, Ви тихо, гневно произносит:

– Ты что, не видел, что я говорила? – Она улыбается сестре.

– Ой, как чудесно! – восклицает Мелена. Затем еле слышно прибавляет: – Я полгода работала над моим прикрытием, а ты взял и разоблачил меня, шлюхин ты сын. И теперь подставляешь всех нас.

Ви достает из сумочки крошечное зеркальце и притворяется, будто поправляет макияж. Но на самом деле она смотрит на меня в отражении. Я понимаю, что у меня всего несколько секунд.

Часовне важнее всего узнать, что лорд Рефа'им видит в них врагов, которые плетут против него интриги, и что он, даже если не знает подробностей, все равно намеревается в ближайшее время преподать им урок. Еще я могу рассказать им, что он возомнил себя сверхчеловеком.

Но я подошел не за тем, чтобы помочь Часовне. Я подошел заручиться помощью Ви.

– Дети Логана у Рефа'има.

Произнося это, я отваживаюсь посмотреть Ви в лицо. Она замирает, словно ей ударили под дых. Зеленеет.

Затем приходит в себя, натягивает улыбку, промакивает пальцем уголок рта, будто стирая смазанную помаду, и убирает зеркальце.

И когда, по расчету Мамочки К, я должен был все понять? Неужели лист с описанием синего сундука был нужен только для того, чтобы я не догадался о настоящем задании? Бессмыслица какая-то. Нет, описание она дала мне верное, или хотя бы приблизительно верное. Такое, чтобы я, даже не догадываясь об истинных целях ограбления – а на самом деле спасения, – все равно нашел бы сундук, который, вероятно, и не сундук даже, а что-то очень на него похожее. Проверив это «что-то», я нашел бы младенцев. Наверное, сундуком окажется колыбелька, и Фаэна должна была рассказать мне об этом сегодня ночью, на празднике, когда я уже не мог бы выйти из дела.

Если подумать, Фаэна ведь пыталась мне все рассказать, даже чуточку раньше, чем следовало, но Ви ворвалась в нашу карету и взяла все в свои руки.

Стараясь как можно меньше шевелить губами, я произношу:

– Детей перевозят в синем сундуке или в колыбели, возможно, в двух. Золотые полосы, горностаевая тинктура[3] по краям, украшен изображениями птиц. Рядом, наверное, будет женщина, брюнетка в красно-белом платье. Я буду следить за зонами погрузки внизу. Мне нужно, чтобы ты проследила за трапами здесь, наверху.

– Я слегка занята, – шипит Ви. Она улыбается Мелене, похлопывает ее по руке и явно готовится уйти.

– Если я когда-нибудь хоть что-нибудь для тебя значил, Виридиана… пожалуйста.

Не знаю, как она восприняла эти слова. Другого выхода и другой надежды у меня нет. Я затягиваю шнурки и иду в противоположную сторону.

Мелена что-то резко отвечает, но я не понимаю кому – мне или Ви. Я не оборачиваюсь.

Не знаю, следят за мной или нет, но я снова обхожу гостей, болтаю со случайными людьми, стою рядом с ними и делаю вид, что разговариваю сам с собой. Я даже изображаю на лице вспышки эмоций, как будто тайком беседую с ними – в общем, подаю как можно больше ложных сигналов и оставляю побольше ложных следов, чтобы вконец запутать шпионов, которые могут за мной следить.

Атмосфера в зале меняется по мере того, как полночь сначала приближается, а затем – если верить самым затейливым водяным часам, что я когда-либо видел, – минует. Я замечаю, что выпивку гостям больше не разносят. Наверное, в прошлые года случались трудности с дебоширами. Кажется, мысль здравая – дать людям возможность протрезветь, пока они ждут самое волнительное объявление года или даже всей их жизни.

Я внимательно разглядываю водяные часы: это чудовище из меди и серебра жужжит шестеренками, роняет капли воды с размешанной в ней золотой пылью и вращает статуэтки героев из алитэрской истории и мифологии; каждые пять секунд два копейщика в разных галабеях вместе раскручиваются, ударяются копьями, а затем разъезжаются в стороны.

– Ты собираешься поговорить со всей группой или думаешь, что уже обрек на смерть достаточно людей? – раздается рядом женский голос.

Я не поворачиваюсь, хотя едва сдерживаюсь из-за ее тона.

Сестра Аяйя стоит рядом со мной; я тем временем наливаю в чашку какой-то розовый сок. Слегка отвернувшись от нее, я начинаю ковырять в носу, показывая, что думаю.

– Я надеялся поговорить с вами, – отвечаю я. – Не знаю, что вы затеяли, но лорд Рефа'им знает, что вы все здесь. Он играется с вами.

– Почему ты решил, что наши замыслы хоть как-то касаются его? И по какой причине уверился, что ему хоть что-то о нас известно?

– Потому что он сам мне сказал.

Сестра неожиданно успокаивается. Она мне не верит.

– Наше совместное дело завершено, Кайлар Стерн. Уходи сейчас, пока мы не решили, что нам все-таки стоит потратить время и изловить тебя. На последнем голосовании мы едва не приняли такое решение.

– И что же склонило чашу весов в другую сторону? Друг Логана вам больше не нужен, с этим делом покончено, однако вы до сих пор напряжены, значит, цель у вас была не одна.

Она скрежещет зубами.

– Каждая минута разговора с тобой навлекает на меня все больше опасности. Не заставляй меня становиться твоим врагом. Не надо.

– Вы пришли за детьми? – спрашиваю я и осмеливаюсь взглянуть на нее, чтобы увидеть выражение лица. Аяйя удивленно моргает и сразу же понимает, что выдала ответ.

– За ребенком, – еле слышно признает она, а затем решает сказать больше: – Их разделили. След первого мы потеряли сразу же. За ним тебе и стоит отправиться, Кайлар, если учесть…

Она замолкает.

– Если учесть?.. – переспрашиваю я.

– Если учесть, что мы уже готовимся вытащить второго.

– «Вытащить», не «вызволить». Потому что для вас он – вещь. Ценная собственность. – Мое лицо пылает, внутри все спирает от гнева.

– Вызволить, – легко поправляет себя сестра, делая вид, что оговорилась, но ее улыбка выглядит натянутой.

Мне в голову приходит мысль, от которой перехватывает дыхание.

– Вы не собираетесь его возвращать.

– Конечно же собираемся, – говорит сестра Аяйя. Но ее слова звучат как-то неестественно. Она лжет. Часовня никогда ничего не отдает просто так. Они будут мягко стелить и неявно торговаться за возвращение ребенка.

– Что вы собираетесь потребовать? Каких-нибудь концессий? Это же их ребенок! – Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать. – Вы хоть можете себе представить, что сделает Логан, если вы потребуете выкуп?..

Сестра Аяйя заливается краской.

– Мне больше нечего тебе сказать.

Я вдруг вижу в ее взгляде знакомую ненависть – такую обычно испытывают люди, которые, злясь из-за собственных ошибок, хотят сорвать эту злость на других.

Я отворачиваюсь и ухожу прочь, мысли всмятку от того, что я узнал: ребенок один, не двое… если учесть… не вернут… Слова вертятся, не желая остановиться. Сестра Аяйя могла соврать или ошибиться, но мне почему-то так не кажется.

Я все размышляю, гадаю, не поздно ли еще что-то предпринимать, когда из-за занавески выходит глашатай и становится у фонарей в полу, свет которых направлен на него. Все остальное освещение в зале приглушается. Разговоры стихают.

К моему горлу подкатывает ком.

Кто-то легонько касается моего плеча, я поворачиваю голову, а затем поднимаю ее.

– Что сейчас начнется – вы будете в восторге, – говорит лорд Рефа'им.

Я даже не заметил, как он подошел.

Насладиться улыбкой врага можно лишь в одном случае. Когда вы знаете что-то, о чем не знает он.

Сейчас не тот случай.

Лорд Рефа'им откуда-то знает, что будет дальше. Выходит, ему известно, попадет он на корабль или нет. Или думает, что известно. А я даже не представляю, что ему выгоднее – попасть на него или остаться.

– Вы раньше бывали на таком празднике? – шепотом спрашивает меня лорд Рефа'им.

– Нет. – Я подумываю, не пырнуть ли его ножом. Нас обыскивали и переобыскивали, проверяя на оружие, но ка'кари ничто не остановит.

Вокруг много императорских гвардейцев. Очень много. Даже я не выберусь отсюда живым. Ради того, чтобы убить Рефа'има, придется погибнуть. А если я погибну, то за победу над ним заплачу жизнью невинного, который меня любит.

Может быть, это справедливая цена, но я не хочу, чтобы другие расплачивались за мою ярость, мои ошибки, мою никчемность.

Глашатай заканчивает свое объявление – я его не слушал и не услышал ни слова, – после чего в Зале Посвященных становится темно. Не «чуть-чуть темнее», а подчеркнуто темно, как в облачную, безлунную ночь.

Благодаря магии, тьма моим глазам не помеха, но секунды тянутся, и вскоре по толпе проходит тревожная рябь. Здесь эти знатные господа находятся не только среди друзей, но и среди врагов. Их защищают гвардейцы императрицы, но, если эти гвардейцы и сами ни зги не видят, разве хоть кто-то в безопасности?

В конце концов, тьма неподвластна уму. Ее сила сверхъестественна. Тьма широким шагом минует разум и, говоря на неведомом ему языке, обращается напрямую к сердцу.

Слишком поздно я осознаю, что, в отличие от всех остальных, мог бы воспользоваться темнотой – если бы был внимательнее, если бы думал наперед. Я украдкой кошусь на лорда Рефа'има.

Он смотрит прямо на меня; его глаза, прежде бледно-голубые, пылают нечеловеческим, ядовито-зеленым огнем, зрачки вытянуты в горизонтальные щелочки. Затем щелочки поворачиваются, становятся вертикальными, из козлиных – кошачьими, и он улыбается. Я невольно отшатываюсь, и Рефа'им снисходительно качает головой, как будто ожидал, что я нападу в темноте, и разочарован тем, что я испугался.

Оттолкнув от себя страх, я, опозоренный, разозленный, собираюсь Заглянуть в него…

~– Не надо!~ одергивает меня ка'кари, но негромко, словно боится, что его услышат даже внутри моей головы.

Так что я не Заглядываю в Рефа'има.

Мои кулаки сжимаются, зубы стискиваются, ярость накаляется. Поле зрения сужается до его насмешливой рожи, до этих чужих глаз. «Напряженный – значит медлительный, зажатый – значит дурак», – звучит в моей голове голос Дарзо.

Но Дарзо сейчас далеко, очень далеко. А я собираюсь совершить ошибку. Точно собираюсь.

~– Тебе сейчас нельзя допускать ошибок, Кайлар. Только не с ним.~

На сцене неожиданно вспыхивает свет.

Не успев подумать, я делаю выпад…

И мое запястье оказывается в огромной лапище лорда Рефа'има.

– Давайте не будем портить момент, – шепчет он.

И отпускает меня.

Рефа'им настолько уверен в том, что я сделаю и чего не сделаю, что я чувствую себя ребенком, который закатывает предсказуемые истерики.

И он не ошибается.

Из-под потолка на сцену, без видимых тросов и опор, плавно опускается кокон из перьев. Вспышка молнии озаряет завороженных зрителей, тимпаны гремят, подражая раскатам грома. На коконе загораются синие линии, они пульсируют в такт сердцам, очерчивают силуэт перьев, силуэт крыльев. Кокон разворачивается, и все видят голову орла, спрятанную под крылом. По толпе проходит шепот, как будто все удивлены.

Здесь куда ни глянь орлы. Чему удивляться?

Крылья внезапно расправляются, всех снова озаряет вспышка. Под вздохи и аплодисменты дворян с орла спускается императрица; она разводит руки и благословляет их то одним, то другим религиозным жестом. От каждого взмаха руки с нее осыпается золотая пыль, напитанная магией; падая на пол и на счастливых подданных императрицы, она переливается всеми цветами радуги.

Императрица одета в сверкающее, бело-серебристое платье. Она буквально светится.

Но все очарование теряется, едва она начинает свою речь – ведь императрица в первую очередь не артистка, призванная развлекать публику, а глава государства; так что впечатление от яркого, но бестолкового волшебства быстро душится словами благодарности ко всем, кто устроил этот замечательный праздник, и к дворянам, что так верно служили на своих постах весь последний год… в общем, всеми теми скучными банальностями, которыми смазывают шестеренки бюрократии.

Всякий раз, когда императрица называет очередного дворянина, пятно магического света озаряет его лицо. Я вижу, о чем думает каждый из них: «Все остальные – лишь скучная массовка; их именами просто заполнили список; но мое имя звучит музыкально и сладко, и все мои соседи и соперники слышали, как императрица лично отметила мои заслуги».

Рефа'им шепчет мне:

– Не сомневаюсь, императрице хотелось бы подольше потянуть с главным объявлением, но едва зазвучат имена дворянишек из нижних чинов, все сразу поймут, что случится с чинами верхними, которым они служат. Поэтому здесь, в отличие от других скучных приемов, нам не придется долго ждать веселья.

Я поднимаю на него глаза, все еще гадая, на что же он рассчитывает.

– О! Вот подошли и мои несколько секунд славы, – с залихватской улыбкой говорит он. – Не моргайте. А то все пропустите!

Рефа'им начинает пробираться вдоль стены в полутьме и даже никого не задевает, что удивительно для человека с его могучим телосложением.

Человека?

Может, и не человека.

Глаза можно поменять иллюзией. Наколдовать такое не очень-то сложно.

Но мое нутро сжалось при виде его глаз. Никакой иллюзии я не почувствовал. И Рефа'им назвал себя не человеком. Что, если это правда?

Мне лучше сбежать. Все это представление, наверное, ловушка. Если он так счастлив, то вот-вот произойдет нечто плохое, а я ни к чему не готов.

Я отхожу к дверям Зала Посвященных, проверяю, что никто не помешает мне уйти… но после этого не могу заставить себя переступить порог. Уйти нужно. Но я должен все выяснить.

Он еще не выходил на сцену. Несколько важных дворян выступили на ней, произнесли удивительно короткие речи, но лорд Рефа'им еще ни разу не выходил. Впрочем, я на сцену и не смотрел, а зыркал по сторонам, тайком пробираясь через толпу.

Мог я пропустить его по пути сюда? Неужели «миг славы» Рефа'има и правда оказался настолько коротким, насколько он и предупреждал?

Императрица снова берет слово.

– Вам известно, – начинает она, – что время от времени мы тешим себя одним из любимейших удовольствий – выбираем и нарекаем одного из вас королем Запада, которому вверяем половину нашей империи и другие… места, не менее для нас драгоценные.

Публика смеется. Я не понимаю почему.

~– Шутка ниже пояса.~

А, вот оно что.

Почему к сексу везде относятся так странно, пусть даже в каждой культуре эти странности свои? На этом празднике знатные господа сношались в половине комнат. Каждый год императрица официально выбирает себе любовника, а нередко и двух… и неужели даже неявный намек на это считается настолько скандальным, что люди смеются?

Мне этого не понять.

– Без нашего нового короля, несущего службу вдали, я бы рвала на себе волосы. Но рядом с ним я буду наслаждаться тем, как за волосы меня тянет кто-то другой.

Она заговорщически подмигивает толпе, которая начинает сходить с ума.

Затем императрица, якобы смутившись, опускает глаза, подносит руку ко лбу, чтобы ненадолго прикрыть лицо, – но так, чтобы не смазать макияж, – а затем машет рукой, чтобы остальные притихли.

– Зря я это сказала, ой как зря. Друзья мои, пообещайте, что никому не расскажете.

~– А она хороша.~

Я понимаю, что имеет в виду ка'кари. Дворяне жадно упиваются зрелищем. Вот, что им дает власть. Они видят то, что другим не дано. Ради того, чтобы стать приближенными императрицы – самыми приближенными, – они плетут интриги и ударяют в спину друзьям. А после этого сама императрица делится с ними своими секретами и травит непристойные шутки.

Она даже перестала называть себя величественным «мы», перешла на личное «я». Не знаю, поступила она так по наитию или нарочно, но получилось гениально. Императрица знает, как сильнее очаровать публику. Даже проведя на троне столько лет, она не воспринимает преданность своих подданных как само собой разумеющееся. Она заставляет их дорого заплатить за приглашение в этот зал, но при этом делает так, чтобы оно того стоило.

Перед нами женщина, которая умеет оседлать тигрицу по имени Власть.

– Посему… – Императрица прокашливается, обмахивает себя веером, как будто ей стало жарко от прилившей к лицу краски. Я стою слишком далеко и не вижу, так это или нет. Затем она выпрямляется и снова принимает официозный вид. – Посему мы, более не медля, безмерно рады объявить имя нового короля Запада…

Свет снова театрально приглушается.

Мой взгляд пронизывает тени, и я смотрю по сторонам от сцены. Может быть, Рефа'им состоит в свите нового короля? Все остальные политические тонкости меня сейчас не волнуют. Хотя, если бы я разбирался в них получше, то уже давно бы выяснил, кто сюзерен Рефа'има. А это важно, ведь, вспоминая его намеки, я наконец догадываюсь, откуда ему известно, что сейчас произойдет: от сюзерена, который и станет королем Запада.

Это плохо. Не знаю, насколько плохо, но плохо – для меня, для Логана, для Часовни.

Затем на сцене, в темноте, я вижу дворянина, который приближается к императрице. Одного-единственного дворянина безо всякой свиты.

Нет. Нет-нет-нет! У меня спирает дыхание. Так быть не должно! Не может…

Свет загорается.

Зал Посвященных наполняется аханьем.

– Лорд Рабису Рефа'им, – объявляет императрица, беря его за руку. – Ваш новый король Запада.

Я не слышу дальнейших вздохов, не слышу аплодисментов, хотя замечаю, как движется между мной и Рефа'имом расплывчатая масса толпы, как люди делают движения, которые должны сопровождаться шумом. Но я слышу лишь рев крови в моих ушах, вижу только его, стоящего как будто в конце длинного туннеля.

В этом зале по меньшей мере семьсот человек. Может быть, тысяча. Я стою в самом хвосте толпы, не там, где меня оставил Рефа'им. Совершенно немыслимо, чтобы он мог найти меня среди стольких людей – но я клянусь, даже не пробежавшись по ним взглядом, он обращает взор на меня, будто никого больше и не замечает.

– Консорт мой, верный и преданный, вот твой народ, – объявляет императрица. – Мой народ, вот твой король.

Все в зале падают на одно колено. Все склоняют головы.

Я медлю. Недолго, но другие успевают посмотреть на меня – косо, вопросительно, возмущенно. Императорские гвардейцы напрягаются, всем видом как бы спрашивая, почему я стою. Кто я – соперник? Смутьян? Изменник?

Я тоже опускаюсь на одно колено и с едкой, едкой горечью опускаю голову. Выжидаю, сколько положено, чтобы не показаться предателем, и сразу же поднимаю глаза.

Лорд Рефа'им – теперь король Рефа'им – купается во внимании и ведет себя как подобает королю: слегка кивает нескольким фаворитам в зале, любезно принимает поклоны и реверансы знатных особ, затем переводит их внимание обратно на императрицу и первым начинает аплодировать ей.

В миг, когда все отводят от него глаза, он снова бросает взгляд в мою сторону и ухмыляется. Я не могу точно знать, что он смотрит именно на меня – ведь у него здесь так много друзей, – однако чувствую, что его глаза прикованы ко мне. Рефа'им хочет, чтобы я знал: он видел, как я преклонил колено. Он окончательно победил меня и теперь, всего на миг показав свой торжествующий оскал, переводит взгляд дальше. Я стал для него ничем, и он продолжает наслаждаться победой.

Мое сердце уходит в пятки и пробивает пол. Я еще не знаю, что все это значит, но не сомневаюсь – это не мелкая неурядица, а настоящая катастрофа. Она сулит лишь беду, и смерть, и, наверное, войну.

А я в самой гуще событий. Вляпался по уши.

И не вижу, как отсюда выбраться.