Едва первые лучи солнца поджигают самый высокий шпиль на зиккурате, я запрыгиваю на балкон Фаэны. Вскрываю замок на двери. Проскальзываю во тьму и тепло ее комнаты.

Почуяв дуновение сквозняка, влетевшего следом за мной, Фаэна переворачивается во сне на другой бок. Я останавливаюсь, когда она скидывает с себя покрывало и снова замирает, провалившись в сон. Мне вдруг вспоминается, как сильно Фаэну напугала мысль о том, что она проснется и увидит меня, нависшего над ней; от этого я застываю и нерешительно мнусь на месте.

Пока я стою, мне в голову лезут непрошеные воспоминания. Однажды Элена, повернувшись на кровати, обнаружила, что я не сплю, а в очередной раз маниакально проверяю нашу старую комнату – вдруг где притаилась опасность! Жизнь, прожитая с Дарзо, отпускала меня очень неохотно. Но Элена ласково, сонно улыбнулась мне – как отчетливо я помню эту улыбку! – и поманила пальцем. «Иди сюда», – сказала она, и я пошел. Вернулся к ее объятиям, к ее теплу, и все было хорошо, и буря внутри улеглась. А еще я вспоминаю Ви, ее волосы, похожие на водопад из лучей восходящего солнца, ее лицо во сне, неожиданно мягкое, неомраченное заботами.

Но Фаэна – не Элена и не Ви; она, будучи столь беззащитной, до смерти перепугается, если я разбужу ее вот так.

Я отпираю дверь комнаты и выскальзываю в коридор. Очутившись там, стучусь.

Фаэна что-то отвечает и через минуту открывает дверь. Она надела толстый халат, и вид у нее озабоченный.

– Как все прошло? – спрашивает она, жестом приглашая меня внутрь. Подходит к балкону и отодвигает одну занавеску, впуская в комнату утренний свет. Затем останавливается. – Ты выглядишь ужасно. Изнуренно. Тебя ранили?

– Меня-то? Я в порядке, – отвечаю я.

– Садись, – говорит она. И через несколько секунд опускается на кровать рядом со мной.

Я протягиваю ей браслет, украшенный единственным, слегка светящимся синим камнем и двумя прозрачными кристаллами.

– Ты его достал! – восклицает Фаэна.

Сам не понимая почему, я погружаюсь в уныние.

– Неужели у нас нет других вариантов?

– Что? Почему? – Она пристально смотрит мне в лицо.

– Не нравится мне наш план, – говорю я. – Уэссеросу сильно недоставало профессионализма.

– Недоставало? – переспрашивает Фаэна.

У меня нет сил отвечать.

– Трудно было? – спрашивает она.

Какое-то время я подбираю слова.

– После того как я кое-что о нем узнал – нет. Бессонница меня из-за него мучить не будет. – Стоит мне договорить, как я задумываюсь, а правда ли это. Пусть кто-то и заслуживает смерти, однако это не означает, что убийство не оставляет свой след на убийце.

– Но браслетом ты воспользоваться не хочешь? – спрашивает Фаэна, взмахивая им. – После всего, через что мы прошли, чтобы его раздобыть? – ее голос звучит ровно, но я слышу в нем прикрытый гнев. Я не отвечаю. Не знаю, что со мной не так.

– Что собираешься делать вместо этого? – спрашивает она. – Попытаешься напасть в лоб? Сразишься с самой грозной императорской стражей во всем Мидсайру, с их боевыми магами, охотниками, искателями, творцами иллюзий, с отрядом преторианцев, наверное, и одним богам известно, с чем еще?

– Нас же наняли для ограбления, верно? – говорю я. – Я могу тихонько пробраться внутрь. У меня такое хорошо получается, знаешь ли.

– Будь все так просто, герцогиня не потратила бы столько сил, чтобы мы могли раздобыть браслет. В замке Стормфаст обитают сотни магов – больше, чем в любой другой твердыне мира, не считая Часовни. И только боги знают, какая там магическая защита. Кайлар, серьезные люди уже пытались подсылать туда убийц. Сколько времени понадобится, чтобы придумать план и собрать команду, которая поможет тебе проникнуть внутрь – не говоря уже о том, чтобы после выбраться наружу? А ведь сегодня – последняя ночь фестиваля. – Вдруг Фаэна делает глубокий вдох и смягчается: – Я все понимаю, Кайлар. Это задание с самого начала было отчаянным, полагалось больше на нашу находчивость и, наверное, вообще окажется невозможным. Но ты же сам хотел попытаться его выполнить, несмотря ни на что. – Фаэна замолкает, чтобы дать словам время подействовать на меня, и я в очередной раз убеждаюсь, что она все-таки кое-чему научилась у Мамочки К – например, ее убийственному молчанию.

– Ладно. Если мы не справимся, то никогда не вернем детей Логана, – говорю я. – Ничего не поделаешь. Придется рискнуть. Я, наверное, просто устал.

Напряжение покидает Фаэну.

– Тогда хорошо. Хорошо… Но у меня две новости.

– Говори.

– Первая: ночью кто-то входил в эту комнату.

– Что?

– Когда я тебя впустила, дверь была не заперта.

– А. Это был я. – Отмахиваюсь. – Не хотел будить нашу гостеприимную хозяйку со слугами и оставлять свидетелей тому, что я где-то пропадал всю ночь. Решил, что будет быстрее просто забраться к тебе.

– То есть ты прокрался мимо меня и вышел в коридор, чтобы постучать? А почему просто не разбудил? – спрашивает она.

– Я… не хотел тебя напугать, и… ты почти полностью сбросила с себя покрывало.

Фаэна опускает глаза на недавно надетый халат.

– Ой. – Откашливается. – Я, э-э-э, дома всегда сплю нагишом. Наверное, сегодня наконец-то почувствовала себя в безопасности и вернулась к обычной привычке. Извини.

– За что? Это же я вломился к тебе в комнату. Я не хотел… Надеюсь, что не лишил тебя этого чувства защищенности. Я не… ну, не пялился на тебя. Сразу отвел глаза.

Фаэна краснеет, явно хочет что-то сказать, но затем передумывает. Становится серьезнее.

– Ты выглядишь уставшим, – говорит она.

– До смерти. И надо бы несколько часов поспать перед вечером, иначе я начну ошибаться. Но уснуть вряд ли получится. Бардак у меня в голове, понимаешь ли. Лезут в нее всякие мысли, которые лучше не думать. – Не знаю, зачем я ей это сказал.

– Снимай снаряжение. Я спою тебе колыбельную.

– Колыбельную? Я что, снова веду себя как капризный ребенок? – с усмешкой спрашиваю я.

Фаэна сдерживает улыбку.

– Ну, брось. Голос у меня не самый лучший, но мастер с моей новой лирой придет только днем.

– С лирой? – переспрашиваю я, ложусь рядом и, повинуясь ее настойчивости, кладу голову ей на колени.

– Ну да, взамен той, которую сломали разбойники. Помнишь? – Фаэна говорит так, словно я должен понимать, о чем речь.

– Ах да, – я притворяюсь, что вспомнил, потому что ей явно неприятно думать о той ночи, однако я совершенно уверен, что не видел никакой лиры.

~– Видел.~

«Правда?»

– Когда главарь истек кровью, ты заметил «лиру, превращенную в груду щепок и струн».~

«Ой. Значит, все-таки видел. Эй, погляди-ка, ты подсказал что-то полезное! Да еще и добровольно!»

Хочется сказать, что ка'кари, фыркнув, погружается в молчание, но он просто мне не отвечает.

Фаэна заводит негромкую мелодию, проводит пальцами по моим волосам, а затем поет. У нее выразительный голос, способный брать низкие ноты; ее пальцы массируют мою голову – и почему это так приятно? – а голос похож на целительный бальзам для души. Я так расслабляюсь, что даже не пытаюсь разобрать слова песни, которая почему-то кажется мне знакомой. Может быть, я слышал, как ее пели другие дети, ведь вряд ли кто-нибудь когда-нибудь пел ее мне. В моем детстве колыбельным места почти не было.

– Что это за песня? – спрашиваю я. – Кажется, я ее знаю.

– Нет. Она новая. Ты, наверное, слышал, как я напевала ее по дороге сюда, – отвечает Фаэна. – Я все еще сочиняю. Этот мотив про тебя. С аккомпанементом будет звучать еще красивее. Или даже совсем хорошо, когда я узнаю тебя чуточку получше. Я все еще пытаюсь разгадать, как ночной ангел сочетается с Кайларом.

– Ха. Мне бы тоже хотелось это понять, – говорю я. Фаэна улыбается, я устраиваюсь поудобнее на ее мягких коленях и сам дивлюсь тому, что не подумал ничего пошлого – она ведь просто меня убаюкивает. Как же сильно я повзрослел за последнее время.

Или просто утомился. Как бы там ни было, от Фаэны веет спокойствием и уютом. Для человека, руки и ноги которого отяжелели от голода, она все равно что капля меда на языке.

У меня захватывает дух; кажется, будто, перестав воспринимать женщину сквозь крошечную линзу моего вожделения, я вдруг очутился на вершине холма и вижу с него восход солнца – ее восход, во всей красе. Она словно обретает глубину и краски, которых я прежде не замечал; вокруг меня открываются новые горизонты: я вижу в женщине не просто вероятную любовницу, но подругу, наперсницу, возможно, даже родственную душу; вижу чью-то дочь, сестру и мать. Женщину в целом, опутанную целым клубком отношений, среди которых есть и самое незначительное – редкое кокетство со мной.

Этот новый образ пленит, чарует и совсем не пугает, хотя должен бы. Наверное, меня так расслабили ее пальцы в моих волосах.

– Пожалуй, я могу рассказать тебе небольшую сказку о ночном ангеле, если ты думаешь, что это поможет твоей песне, – говорю я.

Фаэна одобрительно хмыкает.

– Ее поведал мне мой учитель, перед тем как… в общем, не очень давно. Он говорил… э-э-э… ладно, не буду затягивать. За пять тысяч и одиннадцать лет до того, как Джорсина Алкестеса короновали и усадили на Гибельное Сиденье, Ашур Рам Мандару, последний из Рамрана-тариб, задумал совершить величайшее злодеяние. Он назначил его на полночь самой длинной ночи года, в которую, по предсказаниям его астрологов, был должен наступить парад планет и новолуние, отчего ночь стала бы самой темной за тысячу лет. Ашур верил, что если в тот момент достигнет вершины порока, то вознесется и превратится в одно из божеств, что обитают за завесой.

Однако после того как все приготовления завершились, после того как рабы раскидали по земле триболы, и отцы обрили свои тела и прибили окровавленные пятки к ритуальным плитам, и матери омыли своих детей маслом и утихомирили их крики, когда Ашур взошел на помост с кованым бронзовым клинком в руке, и десять тысяч фонарей погасли, как один, и все окуталось плачем приговоренных и облаком жреческих благовоний; за миг до того, как великий король молвил хоть слово в ту нечестивую тьму, на небе внезапно родилась новая звезда, и засияла она ярче полной луны. Звезда эта пылала так ярко, что еще два года отбрасывала тени даже днем, и лишь затем исчезла, столь же таинственно, как и появилась. Но той ночью эта временная звезда возникла в самом темном уголке самого темного за тысячу лет неба. Она прервала ритуал Ашура Рама Мандару и, быть может, помешала ему стать богом.

Говорят, что из того света, того осколка умирающей звезды – или, как утверждают другие, из чернейшей тени, которую она отбрасывала, – вышла первая из ночных ангелов. Она сразила безумного императора на глазах у всех его придворных и одурманенных им рабов.

Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть, нравится ли Фаэне сказка, но снизу понять выражение ее лица трудно.

Я продолжаю:

– Я никогда не слышал о тех странах, тех титулах или тех народах. Я не знаю, есть ли в той истории хотя бы крупица правды. Но согласно ей, именно поэтому тьма послушно расступается перед моим взором – потому что частица меня была рождена тьмой. Считается, что я – свет в темнейшей ночи, надежда для отчаявшихся и отчаяние для тех, кто крушит надежду. Свет для тех, кто спотыкается во тьме, и пропасть, ведущая в ночь, для тех, кто заслужил в нее провалиться. – Я пожимаю плечами; кажется, я слишком перегнул с серьезностью. – Или, знаешь, может быть, это всего лишь глупая сказка. – Я устало улыбаюсь Фаэне.

– Ну да. Глупая, – говорит она. Сглатывает.

Раньше я не обращал на это особого внимания, и лишь один раз из любопытства спросил у Дарзо, почему он, говоря про первого ночного ангела, сказал «она». Дарзо тогда ответил, что в некоторых вариациях сказки первым ночным ангелом был мужчина, но ему больше нравится так. Он не объяснил, почему, а я понял, что расспрашивать его дальше бессмысленно.

Неужели это была Немезида? Неужели она правда существовала?

– Неудачную я выбрал историю. Прости, – говорю я, закрывая глаза.

– Нет, нет, она хорошая, – отвечает Фаэна. Мне не разобрать, что за чувства слышатся в ее голосе. Я слишком устал.

– Кайлар, – через секунду произносит Фаэна. Странно, но она как будто далеко.

Я вздрагиваю от того, что ее голос звучит не надо мной, а на другом конце комнаты. Мои глаза распахиваются, сознание стремительно и болезненно пробуждается. Фаэна стоит лицом ко мне; она только что отошла от двери, в руках держит папку. Под мою голову сейчас подложена подушка.

– Сколько времени прошло? – спрашиваю я, садясь.

– Ты спал почти весь день. Уже пора готовиться. Ты немного слюну пустил, – говорит она и улыбается, будто это умилительно.

– Слюну… Врешь! – Я утираю подбородок – фу, мокрый! – И правда! Знаешь, это, вообще-то, твоя вина. Когда ты сказала, что у тебя «не самый лучший голос», я подумал, что он просто посредственный, а не в буквальном смысле. Мол: «Певица из меня не самая лучшая во всем мире, но, наверное, на второе или третье место я потяну».

Фаэна смущенно улыбается.

– Ты меня перехваливаешь.

– Вовсе нет. Я хвалю ровно настолько, чтобы ты никогда не рассказывала Мамочке К о том, что я пускал на тебя слюни. В прямом смысле.

– Кайлар, брось. Я бы ни за что ей об этом не рассказала. Разве что…

– Что разве что? – спрашиваю я.

– Разве что к слову бы пришлось. Чтобы хорошенько над тобой посмеяться.

– Я тебе этого никогда не прощу!

Фаэна смеется и мельком смотрит на мои губы. Она стоит близко, держит что-то в руке, но, кажется, совсем обо всем позабыла.

Опомнившись, я делаю шаг назад. Потому что я треклятый кремень.

Фаэна, похоже, приходит в себя. Передает мне лист пергамента.

– Когда увидишь выбор своей одежды, постарайся меня простить. Если не сможешь, то возненавидишь меня вдвое сильнее.

Я смотрю на лист пергамента. Он содержит детальное описание богато украшенного синего сундука, инструкции к тому, как открыть его потайное дно, и отличную схему замкового механизма.

– Что это?.. Наша штуковина в нем? – Я не стану называть компас Немезиды вслух.

– Очень на это надеюсь. Потому что других зацепок у нас нет. Когда закончишь изучать, сожги лист.

Я уже запомнил все, что мне нужно, и бросаю пергамент в огонь.

– Подожди, ты что-то сказала про выбор одежды? Неужели мне правда дадут выбрать…

– Под «выбором» подразумевалось то, что уже выбрала я. Но, поверь, выглядеть ты будешь сногсшибательно.