В сыром подвале пахнет селитрой, и вдохнувший ее дворянин заходится кашлем. С его лица капает пот. Руки разведены в стороны, как у ребенка, который просит его обнять, и он привязан к огромной цилиндрической бочке, которая выше его самого. Воображение – лучший мучитель.

Бочка лежит на боку. Она до середины наполнена винным уксусом и весит как десять или двенадцать взрослых мужчин. Граф Эмиль Уэссерос привязан лицом к ней; он мог бы оттолкнуться носками ног и заставить бочку перекатиться – если бы хотел, чтобы она, перевернувшись, раздавила ему голову. Его руки и ноги намертво прижаты к корпусу бочки, и больше он ничего сделать не может – не на что опереться.

– Я восхищен вашим мужеством, – тихо говорю я, обращаясь к нему из тени. Я не лгу. – Однажды меня связали точно так же, как вас сейчас. Приятного в этом было мало, даже до того, как началась пытка. Но добродетель вроде мужества уместна лишь там, где она стоит на службе у добра, так не кажется?

Он фыркает.

– О, так ты у нас, получается, на стороне добра? – Это первые слова, сказанные графом с тех пор как я сломал ему нос и нарисовал кровью усы.

Они приходятся мне не по душе. Уж очень похожи на то, что я сказал лорду Рефа'иму.

– На стороне добра? – повторяю я вслух. – Ха. – Я кладу сверток на бочку поменьше, которую поставил рядом вместо столика, и начинаю его разворачивать. Мы в подвале старого заброшенного дома, который сейчас ремонтируют для новых хозяев. В Адовом Ущелье. Но ближе к поверхности, где дома, как ни странно, не так уж и плохи.

Я выбрал не тот дом, который посоветовал Фаэне Книпсер. Я ему не настолько доверяю. У меня хорошая чуйка на по-настоящему заброшенные здания; я ее отточил еще в детстве, когда искал в трущобах безопасные пристанища. Во сне уличные дети и бродяги особенно беззащитны. Тем не менее Книпсер мог приставить к графу слежку и приказать своим людям проверить, хорошо ли я выполнил задание – и выполнил ли его вообще, – а эти люди могли оказаться настолько скрытны, что я их не заметил, и в таком случае они все равно знают, где я.

Обойдя периметр, я никого не увидел.

Здесь темно.

Даже слишком темно. Я иногда забываю, что не все могут так хорошо видеть во тьме.

Я зажигаю одну-единственную свечу, чтобы мой благородный друг смог разглядеть хоть что-нибудь. Я уже вытянул из его плоти весь страх, который он мог испытать, услышав во тьме голос существа вроде меня. Пот, пробивший все его тело, тому доказательство.

Теперь нужно дать его воображению новую пищу для кошмаров.

Я ставлю свечку так, чтобы он мог рассмотреть орудия, разложенные на днище бочки; у графа получится их увидеть, если он постарается и откинет свою пухлую голову так сильно, как только сможет.

Я снимаю тунику. Аккуратно выворачиваю ее наизнанку. Аккуратно складываю. Я среднего роста, худой, и от такого телосложения в моем ремесле много пользы, ведь я незаметный и подхожу под большинство описаний – но еще это значит, что атлетичные в юности, а теперь большие и толстые мужчины не видят во мне угрозы.

Как будто что-то маленькое не способно их убить.

Люди нелогичны. Их не изменить, поэтому приходится работать с тем, что есть. Более половины моей жизни я по многу часов каждый день тренировался. И нет никакого хвастовства в том, чтобы сказать, что у меня впечатляющая мускулатура.

Однако я вряд ли впечатлю графа. Он все равно будет притворяться, будто это не так. Мужская самоуверенность тоже нелогична. Так что я просто немного сдвигаю маленькую бочку вперед, чтобы ему стало лучше видно.

Развернув на столике тряпки, я показываю полый металлический цилиндр, суженный к одному концу, оливковое масло, живого крота, пойманного в незакупоренную стеклянную бутылку, и длинную веревку.

Я благоговейно склоняю голову над столиком. Зажигаю еще одну свечу, на этот раз красную.

– Ч'торати сигве х'э банат со сикамон ту ватари. Веннадош чи тометигара. Хоргатал му толетара. Вени, соли, фали, дьячи. Вол лессара дей. – Я стараюсь, чтобы слова прозвучали как молитва, обращенная к некоему темному богу. На самом деле это благословение, которое давным-давно произнес надо мной Дарзо. Ни до, ни после я не слышал этого языка, и, хотя у меня хорошая память, мне время от времени приходится освежать в ней слова, чтобы не забыть их до того, как я найду перевод.

Я вздыхаю. Как же мне не хочется этого делать.

Снова склонив голову, как будто в молитве, я складываю ладони домиком у своей груди. Голова Эмиля повернута ко мне до упора. Если не отвернется, завтра у него будет болеть шея.

Хотя, если задуматься, то нет, не будет. Благодаря тому досье, что Книпсер передал Фаэне, я теперь знаю достаточно и понимаю – Эмиль Уэссерос не станет слишком уж тяжким бременем на моей совести. Отпрыск влиятельного благородного семейства, соперничавшего с Гандерами, он бежал из Сенарии, когда к власти пришел Алейн Гандер. Свое богатство (отчасти украденное) он потратил на то, чтобы купить себе титул в Алитэре. Годами он старался влезть как можно выше по скользкому столпу власти, и теперь убежден, что завтра, представ перед императрицей, покорит ее, и она немедленно провозгласит его королем Запада, отвергнув всех остальных ухажеров.

Царство Самообмана принадлежит отнюдь не только богачам, но их в тех землях что-то чересчур много.

Прибыв в Алитэру, граф Уэссерос начал обманывать деловых партнеров и любовниц; женился одновременно на двух женщинах; после их смертей, случившихся при подозрительных обстоятельствах, подделал завещания обеих; присваивал себе деньги из имперской казны, а когда его чуть не поймали за руку, подставил очередного делового партнера. Тот человек «повесился» в тюремной камере, чем окончательно подтвердил свою вину в глазах короны и прервал расследование, так и не дав показаний против Уэссероса.

Если верить Книпсеру, для того дела Уэссерос подкупил тюремщика.

Тюремщик преданно исполнил убийство, ради которого его наняли. Но перед этим он не спросил разрешения у начальника тюрьмы, а начальник тюрьмы из-за этого не смог спросить разрешения у Книпсера.

Оказалось, что Книпсер имел на того дворянина свои планы, и он очень огорчился, когда тот лишил себя жизни; а когда Книпсер выяснил, что ему в этом помогли, то огорчение переросло в нечто большее. Обычно после несогласованного убийства, заказанного мелким дворянином, к тому дворянину приходили гости, которые вытягивали из него обещание включать Книпсера в долю в дальнейших делах. Если дворянин не оказывал гостям должного уважения, его вдобавок аккуратно избивали.

Но в последнее время в организации Книпсера начались неполадки с дисциплиной. Теперь он хочет наглядно показать, что случается с теми, кто идет против него. Уэссерос, будучи графом, но без друзей, да еще и нечистый на руку, оказался идеальным кандидатом. И поэтому Книпсер желает, чтобы эту работенку исполнил кто-то со стороны. Когда человек, досадивший криминальному авторитету, просто исчезает, и никто в организации не знает, как это произошло, все начинают гадать, каких еще опасных людей прикормил их босс. А вероятные конкуренты при этом видят, что у Книпсера есть оружие, о котором они не знают и потому не могут нейтрализовать.

Так он сможет купить уважение и страх. А страх восстанавливает дисциплину.

Я обмакиваю кончики пальцев в оливковое масло и делаю глубокий вдох, как будто морально готовлюсь к чему-то.

~– Мне нравится, что ты задумал.~

Я провожу по своей груди маслянистую полоску, сверху вниз. От нее начинает сочиться дым. Поджав губы, я издаю стон. Кожа пузырится, расходится и обнажает черную, как ночь, сталь.

Я делаю еще несколько глубоких вдохов и продолжаю линию вниз, по животу. Снова дым и пузырение. Я стону, чтобы скрыть отсутствие шипения. Мне приходится часами тренироваться, чтобы подготовить самую простенькую иллюзию, и пока что у меня получается обманывать лишь глаза. Хотя звуковые иллюзии мне бы страшно пригодились. Более того, я точно знаю, что их возможно сотворить. Все слышали про Резаного Врабля, который умеет воссоздавать собственный голос и другие звуки.

Я этого не умею. Пока что.

Дарзо оставил меня, а другие люди, у которых я мог бы чему-то научиться, с большей охотой убили бы меня или поймали бы для опытов.

– Отвечу на ваш вопрос: нет, я не на стороне добра, – говорю я. – Добрый человек не стал бы делать того, что собираюсь сделать я.

Я улыбаюсь графу, и, стоит губам растянуться, ка'кари покрывает мои зубы, делая их черными.

Показывать нужно по чуть-чуть, мимолетными проблесками.

Потому что страх тоже нелогичен.

Я отворачиваюсь.

– Хочу, чтобы вы кое-что знали, Эмиль. Я пришел не за вами, но, когда ночной ангел овладеет мной, лучше не смотрите мне в глаза. Если я загляну в них, то буду вас судить. Я увижу каждый ваш грех и накажу.

Сегодня я много кривляюсь. Читаю бессмысленные молитвы, творю иллюзии… но мои последние слова правдивы. Дарзо однажды рассказывал, что как-то держал ка'кари чересчур долго и начинал чувствовать ложь, едва та слетала с уст собеседника. Я не настолько чувствителен. Возможно, никогда и не стану таким. Но когда я вижу в человеке немыслимо страшные деяния, то моя рука поднимается прикончить его, потому что некоторым чудовищам я не могу позволить жить.

– Яд уже начал действовать? – спрашиваю я.

– Яд? – голос графа вдруг звучит сдавленно.

– Не заметили его, да?

– Ты не… Ты даже…

– У вас уже должно начать покручивать живот.

Он замолкает.

Я широко ухмыляюсь, снова демонстрируя черные стальные зубы.

– Не бойтесь. Это всего лишь слабительное.

– Чт… Что?

Подозреваю, о слабительных он где-нибудь да слышал, так что явно спрашивает не о том, что это такое; он гадает, зачем я это сделал.

– Нужно освободить кишечник, чтобы я мог поработать, – поясняю я.

Несколько секунд граф озадаченно молчит, после чего гневно восклицает:

– Что это, черт возьми, значит?!

– С минуты на минуту подействует. Хотите спустить штаны, или и так хорошо?

Он осыпает меня проклятиями.

– А штаны-то дорогие. Жалко их.

У него сводит живот, и он стонет.

– Снять, чтоб тебя. Я хочу их снять. Пожалуйста!

Из ка'кари получается превосходный нож. Он выскакивает из моей ладони, как стилет, но потом я меняю его форму на крюк, торчащий из пальца. Провожу этим пальцем по каждому шву, и штаны спадают с графа вместе с нижним бельем.

Граф багровеет от ярости из-за того, что я их порезал, снова поливает меня потоком ругательств, пропитанных страхом. Будто он всерьез думал, что я его развяжу и он сможет снять штаны. Я подталкиваю носком ночной горшок, ставлю его между ног графа, затем делаю шаг назад, прислоняюсь спиной к стене и буднично, терпеливо жду.

Время охотится на нас обоих, но Уэссероса оно сожрет первым.

Долго ждать не приходится. Его живот сводят спазмы, и поначалу он пытается держаться, но неизбежно выплескивает все в горшок.

Странное дело, несмотря на то что ка'кари не покрывает мое лицо, я не чувствую запахов.

~– Я подумал, что ты не захочешь их чувствовать.~

«Правильно подумал».

Ка'кари никогда не спешит раскрывать мне свои секреты, и обычно я узнаю про них вот так, случайно. Мне и в голову не приходило, что он может лишить меня обоняния. Какое странное проявление доброты, да?

Эмиль закончил, и я щедро поливаю водой его ягодицы и ноги, пока те не становятся чистыми.

– Я тебя убью, – говорит он. Его лицо залито краской настолько, что он стал почти пунцовым. Иногда я забываю, как легко заставить людей чувствовать стыд. – Клянусь перед сотней богов, я убью тебя.

Прикрывает гневом унижение, страх.

Возможно, мне и не придется его истязать.

Я со шлепком упираю стопу в большую бочку, прямо под его достоинством. Он вздрагивает от испуга. Больше боится не демонов во тьме, а того, что его пнут по яйцам.

Чудной он, этот Эмиль.

Я с силой толкаю, и бочка начинает перекатываться.

Путы поднимают графа над полом, и когда он почти что ложится на бочку, я пинками загоняю под нее кирпичи, чтобы она не покатилась дальше. Затем поправляю веревки, чтобы раздвинуть пленнику ноги. Он сопротивляется, но опереться ему не на что. Вскоре он повисает в воздухе с голой задницей, растянутый, как лягушка.

Я снова поливаю его срам, оголившийся еще больше. Затем с бесстрастностью гробовщика начисто и насухо вытираю его тряпкой.

Ах, простите, неужели я задел ваши тонкие чувства? Вы ведь знаете, что я за человек. Знаете, какую работу я выполняю. Знаете, что стоит на кону: мой друг, королевство, жизни невинных.

А зачем вы здесь? Зачем читаете или слушаете меня, зачем осуждаете? Вам нет нужды продолжать. А я должен.

Но не переживайте, я не забыл о нашем уговоре.

– Что ты делаешь? – спрашивает граф, и на этот раз его маска гнева тонка и прозрачна, как рисовая бумага.

– В Сенарии глáвы Са'каге держали своих людей в узде. Наша шинга жила по понятиям. Когда среди нас появлялись чудовища, она от них избавлялась. Считала, что они только всем вредят, навлекают на нас расследования, вмешательство властей, кару, месть. – Несмотря на массу претензий, что накопились у меня к Мамочке К, она – уникальная женщина, и я уважаю ее больше, чем кого бы то ни было. Если хоть кто-то и способен из криминального авторитета превратиться в герцогиню, то этим кем-то будет она. – Но другим городам не так повезло с отребьем. Однажды я гостил у Са'каге в… ну да неважно где; так вот, они пытали девушку. Им было плевать, умрет она или нет, – кстати, говорю вам как профессионал: очень мало кто продумывает такие вопросы до пытки. Их метод оказался одним из самых омерзительных, что я когда-либо видел. Я бы вам рассказал, но рассказчик из меня никудышный. Всегда на середине истории вспоминаю, что забыл про какую-нибудь важную деталь, о которой нужно было упомянуть в начале. Так что вместо болтовни я вам лучше покажу. Даже не знаю, сработает ли это с мужчиной. Ну да сейчас увидим.

Я пощекотал его воображение.

Снова раздается поток неразборчивой ругани.

Я лью оливковое масло в щель промеж его ягодиц.

Ах да, мы же говорили о вашей тонкой душевной организации. Вам любопытно узнать о том, как работает убийца – а теперь еще, к сожалению, и истязатель, – но слышать чересчур отвратительные подробности вы не хотите. Вы прямо-таки клубок противоречий, не так ли?

Но не мне вас осуждать, верно? Я и сам натура противоречивая.

В общем, я не забыл. Я предупрежу, когда нужно будет отвернуться. Можете мне довериться. Я не стану описывать его волосатую дыру, или сморщенную мошонку, или скромное достоинство, которое он с такой гордостью надеялся предложить императрице. Кто знает, если нам обоим повезет – то есть вам и мне, а не Уэссеросу, – отворачиваться вообще не придется; по крайней мере, сегодня.

Снова ругательства. Он с такой силой рвется из пут, что уже порезал бы себе лодыжки, запястья и колени, если бы я взял не шелковую веревку.

– У меня есть друзья, – кричит он. – Я здесь не один! Они с минуты на минуту явятся сюда.

– Ого, друзья? Как же я вам завидую. Их было шестеро, или седьмой тоже с ними? Я так до конца и не понял. Мне он показался мирным человеком, но с ним я тоже разобрался. На всякий случай.

Тишина.

Затем граф произносит:

– Боги милосердные.

Я никого не убил. Но ему об этом знать необязательно. Хватило обморочного яда и длинной веревки. Я уже упоминал, что c обморочными ядами нужно быть осторожным – к ребенку его не применишь. Но и со взрослыми не все так просто. От дозы, смертельной для одного человека, другой отойдет всего за час. Дарзо экспериментировал и выяснил, что может на это влиять: хорошая физическая форма, привычка пьянствовать и, как ни странно, вегетарианство усиливают чувствительность. Но когда у вас нет времени, чтобы полностью изучить историю всех болезней мертвеца, приходится обходиться веревкой и кляпом.

Как и во всем, в ремесле мокрушника в первую очередь нужно полагаться на крепкое знание основ, а уже потом на магию и игрушки.

Это и хорошо, наверное. Убить человека слишком уж просто. Сделать это безнаказанно должно быть сложнее.

Я снова подхожу к столику, чтобы привлечь внимание графа к разложенным там предметам. Он смотрит на них тупым взглядом.

Не отупевшим от страха. Просто… тупым.

С воображением у него, похоже, совсем туго.

Что ж, ладно.

Я поднимаю полый, суженный к одному концу цилиндр и обильно смазываю его маслом. Затем с отвращением ставлю его на столик.

Отвращение хотя бы получилось не наигранным.

– Нет, я, кажется, не смогу этого сделать, – говорю я, вытирая намасленные руки о тряпку. Ложь. Я способен на гораздо худшие деяния. Я жду, даю Эмилю время, чтобы в нем затеплилась надежда, а затем заканчиваю: – Однако он сможет.

Я думал, Эмиль сразу поймет, что «он» значит «ночной ангел», но граф лишь недоуменно смотрит на меня.

Ну хорошо. Намеки и подсказки не сработали. Пришло время отбросить двусмысленность. Я прижимаю руку к своей голой груди и издаю стон. Затем впиваюсь пальцами в кожу и начинаю раздвигать ее, словно распахиваю тяжелую обложку книги. Когда кожа на грудине расходится, из-под нее показывается переливчатая голубая полоса, бегущая по другой, черной коже. Я все еще экспериментирую с обличьем ночного ангела, но мне нравится этот насыщенный, пылающий, холодный акцент. Не знаю почему. Я, наверное, бессмертный, и когда-нибудь могу пресытиться жизнью, как мой учитель; но сейчас мне всего двадцать лет, и такой вид кажется мне страшным. И довольно крутым.

Граф Уэссерос выпучивает глаза.

Я подбираюсь, а затем с воплем срываю с себя кожу так, будто сбрасываю верхнюю одежду. Выглядит очень жутко, и это я вам говорю. Кожа липнет к моим рукам, а у шеи и выше из рваных ран льется кровь. Под ней моя грудь сверкает обсидиановой мускулатурой, которая подчеркнута голубыми акцентами, пылающими во тьме.

Я выхожу из поля зрения графа. Он крутит головой, ищет меня, но не может повернуться достаточно далеко. Его мокрые волосы липнут ко лбу, пот течет по щекам, сбегает по голой спине. Он часто, тяжело дышит. Наконец-то.

Я стенаю и вою – точнее, шумлю погромче, чтобы скрыть шелест снимаемых штанов и нательного белья. Ка'кари мог бы попросту сожрать одежду… но тогда по завершении этой грязной работенки я останусь без штанов и белья.

~– Ну ты снова об этом?~

Я позволяю ка'кари растечься по моей коже. Он бесшумно покрывает меня идеальным слоем черного металла и – с неохотой – подчеркивает изгибы пылающими голубыми акцентами. Но голову я ему покрыть пока не даю – мне ведь не хочется мучить Уэссероса, а значит, пугать его нужно постепенно.

Когда я делаю шаг и снова показываюсь перед графом, он ахает, а затем спрашивает:

– Боги, кто же ты такой?

– Не тот, кто на стороне добра. Нет. – Над голосом еще нужно поработать. В облике ночного ангела мне приходится говорить нечасто. Его голос ведь должен отличаться от моего обычного, да? Я хочу, чтобы он пугал, звучал так, будто ночной ангел вселился в мое тело или что-то в этом духе. Чтобы будущий мертвец думал, что я не полностью управляю собой. Но хрипеть, как дурак, я не хочу.

И еще – мне менять голос только тогда, когда я полностью покрыт ка'кари? А что делать сейчас, когда он не закрывает мое лицо? Столько мелочей, и все нужно продумать.

Я произношу:

– Я – несовершенное воплощение незыблемого идеала. Я – голодная пасть правосудия. Я – протянутая длань проклятия. Я – острые клыки возмездия. Я – открытая глотка, ведущая в ад.

Не знаю, что означает его молчание – что у меня великое будущее в пыточном деле или что его у меня там нет вовсе.

~– Мне кажется, ты все превосходно сказал. Такой уровень красноречия тебе идет. Ты нашел себя, Кайлар.~

От такой похвальбы мне чудится, что я баритон, которого славят за то, что он не пытается петь партию сопрано, и как бы между строк подначивают за предыдущие неудачные попытки.

Но сейчас не время препираться с ка'кари. Я продолжаю:

– Я расскажу в точности, что вас ждет, и если будете со мной совершенно откровенны, то я оставлю вам затупленный нож, чтобы вы могли перерезать веревки и сбежать.

– Идиот! Шут ряженый! Освободи меня немедленно! Мои люди вот-вот придут сюда. Разве ты не знаешь, кто я такой?

Ага, вот и прогресс.

– Вы были братом герцога. А теперь вы обычный граф на задворках Алитэрской империи. Человек, который собирается попытать удачу с императрицей, а если не повезет, вернется в Сенарию и снова попробует заполучить титулы мертвого брата. Эмиль, даже если ваши люди каким-то чудом сообразят, где вы, они все равно не питают к вам теплых чувств. Вообще. Но на самом деле никто не знает, что мы здесь. Никто не придет вас спасать. Пусть я не лучший в своем деле, но я буду очень, очень стараться. Для сегодняшнего моих способностей хватит с лихвой.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он, выпучив глаза.

Наконец-то.

– У вас есть браслет, с которым можно попасть на праздник императрицы. Вы расскажете мне, как его получили, и отдадите мне.

– Иди к черту.

– Обязательно. Со временем я у него окажусь.

Как ни странно, эту проблему за меня полностью решило бессмертие.

~– Ничего оно не решило. Ты просто переместил свой ад из вечности в настоящее.~

Мне нечего на это ответить, поэтому я возвращаюсь к столу, поднимаю бутылку и проверяю, как поживает крот.

Хуже всего, когда ка'кари оказывается прав. Я слышу рев гидры и точно знаю, которая из них постепенно сгрызает все те радости, ради которых стоит жить.

– Что… что ты собрался со мной делать? И что у тебя с лицом?

Воображение – лучший мучитель, но у некоторых людей воображения нет.

– Эту воронку я засуну вам в прямую кишку. Затем через нее затолкаю внутрь вас крота. После этого свяжу ваши ноги друг с другом, чтобы крот не смог выбраться обратно. Он испугается. Попытается прокопать другой путь наружу. А копать кроты умеют хорошо, и воздуха им много не нужно. Они легко прорывают мышцы и внутренности. Говорят, иногда они успевают прокопать через все тело, прежде чем человек умрет.

– О, боги, смилостивьтесь…

– Расскажите мне все и будете жить. Последний шанс, Эмиль. Не заставляйте меня делать это. Я не люблю убивать невинных.

Его лицо вытягивается от страха.

– Я не… меня нельзя назвать совсем уж невинным.

– Я говорил про крота.

Несмотря на то что я не призывал его, черный ка'кари покрывает мое лицо маской судьи, пылающей ледяным синим огнем. Я заглядываю в глаза графа и Вижу. Он – раздутый клещ, насосавшийся крови зла.

Помните мое обещание? О том, что я подскажу вам, когда лучше отвернуться?

Сейчас самое время.

Оказывается, самый лучший мучитель – вовсе не воображение. Оно лишь на втором месте.