– Мы уже можем ехать? – раздраженно спрашиваю я, когда Фаэна возвращается из-за кустов. У нас очередная остановка. Уже пятая за день. Еще немного, и мы попадем из-за них в беду. Не знаю, сколько магов проезжает по этой дороге и есть ли у них запасное магическое снаряжение, но от погони мы оторвались, наверное, всего на пару часов.

Пусть я уничтожил зачарованную сбрую, чтобы нас не догнали маги со станции, сегодня через нее могут проехать другие всадники или кареты… у которых будет своя сбруя. Им придется задержаться и зарядить ее, но даже это нам не поможет, потому что сбрую нашего коня мы сами подпитать не способны.

Нам уже трижды приходилось прятаться от всадников и единожды от кареты, которые ехали нам навстречу. Не знаю, успели они заметить нас прежде, чем мы скрылись в кустах, или нет.

– Ага! – отвечает Фаэна. Она весело улыбается, но мне кажется или эта улыбка не касается глаз? Почему? Она просто злится на меня за то, что я злюсь на нее, или ее почему-то мучает совесть?

Фаэна прячет маленький мешочек с грязным тряпьем, затем запрыгивает на лошадь позади меня. Стонет, устраиваясь поудобнее, и крепко обнимает меня, чтобы перенести вес вперед.

– Ой, а мы можем в следующий раз угнать всю карету? Пожалуйста? У тебя ведь тоже попа болит, да?

– Не-а.

– Ну конечно. Я уже говорила, как сильно тебя ненавижу?

– Разок-другой упоминала, – отвечаю я. Невольно улыбаюсь и заставляю нашего гнедого великана скакать дальше. Он – прекрасный конь, и я вижу, что сильно за него недоплатил. К счастью, наши частые остановки дают мне возможность поухаживать за ним.

Я не очень умен. Весь день, пока мы скачем, я варюсь в себе. Я продолжаю вариться в себе до тех пор, пока мы не заканчиваем разбивать лагерь.

Видите ли, я терпеть не могу, когда меня обрабатывают, а в моем ремесле меня обрабатывают постоянно. Когда отдают необоснованные приказы или когда открыто манипулируют…

~– Кажется, это оксюморон.~

«Надо же, ты еще здесь?»

~– Ты стараешься держать меня поближе, когда напуган. Ты разве не замечал?~

«Я вовсе не напуган!»

~– Я хотел сказать, «неуверен», а не «напуган». Оговорился. Пожалуйста, не убирай меня сейчас. Мне так хочется посмотреть, чем это вы тут занимаетесь.~

Фаэна не просто что-то от меня утаивает. Она лжет, а я не знаю, о чем и почему.

Я мог бы спросить и разругаться с ней еще утром, и, наверное, к вечеру мы уже были бы готовы помириться. А если вспомнить, как мы сегодня проснулись, то наше примирение могло вылиться в кое-что очень осязаемое и приятное.

Но нет. Это не про меня. Я пойду и все испорчу. Прямо сейчас.

– Мы готовы? – говорю я.

– Готовы? – спрашивает Фаэна. – Ты имеешь в виду спать?

– Э-э-э… Нет.

– Я просто заметила, что ты разложил только одну постель, и, Кайлар, должна тебе сказать…

– Это моя. Свою разложишь сама.

– Ой! Я подумала, что ты… Извини.

– Шучу, – говорю я. – Я пошутил. Походная постель у нас всего одна.

Она смеется и касается рукой лба.

– Ты… – Фаэна распускает темные волосы, до этого собранные в хвост, и массирует обеими руками голову. – Ты сбиваешь меня с толку, Кайлар Стерн. Понимаешь?

– Представить не могу почему. Я человек простой. – Что-то наш разговор ушел не в ту сторону.

– Нет. Простые люди не называют себя простыми. Они просто такие есть. А ты – настоящая головоломка. В одну минуту ты – хладнокровный убийца, который разделывается с наемниками и разбойниками так, словно мог справиться с ними и во сне. Ты совершенно бесстрастен. Даже не смотришь на меня как на женщину. Отвечаешь односложно. А потом… – Она делает глубокий вдох, опускает взгляд и моргает, чтобы не заплакать. – Вчера вечером ты развеял мои страхи и назвал меня храброй. Не дал мне пасть духом, когда я была готова развалиться. И теперь ты шутишь? Дразнишь меня? – Она смотрит на меня, сведя брови. – Что случилось и почему ты вдруг стал таким человечным?

«Тряска помогла», – хочется ответить мне. Я хочу пошутить о нашей поездке, о тесной и душной карете, о том, как мы спали на одной кровати, но ничего не произошло. Мне хочется дразниться, смеяться и расслабиться вместе с ней, может быть, даже и в постели.

Может, если я с ней пересплю, то разгадаю ее тайну. Может, я смогу поступить как Дарзо и заглушить сексом свою тоску.

Когда-то я смотрел на Дарзо свысока – хотя никогда бы в этом не признался, поскольку сам не понимал, что так делаю. Я думал, это легко: встаешь каждый день и идешь сражаться. Все просто. Я не понимал, что в каждой схватке любой человек понемногу увеличивает бремя на своей душе, прибавляет к нему секундный страх или сожаление, усталость или отвращение, удивление или восторг. Выходит так, что в каждую новую битву он несет на своих плечах груз всех предыдущих битв, в которых сражался. Этот тяжелый опыт может помочь, может укрепить, может спасти. Но бремя все растет и растет, и спина начинает болеть, и плечи ноют от этой ноши, и не дай бог этому человеку оказаться в воде, ведь он утонет.

– Кайлар! – окликает меня Фаэна. – Ты что-то сильно задумался. Я не хотела тебя обидеть.

Я вмиг возвращаюсь в реальность.

– Тем, что увидела во мне обычного человека? – спрашиваю я. – Ничего, бывает. – Но моя улыбка получается неискренней, и она, кажется, это замечает.

– Кайлар, – говорит Фаэна, глянув на постель. – Мне бы хотелось ночью заняться с тобой любовью.

У меня отвисает челюсть.

Я знаю, что должен сказать. Я – ночной ангел и обязан избавляться от всего, что может меня отвлечь. Нужно уйти от темы. Придумать какой-нибудь изящный предлог, чтобы отказаться…

– Но я измотана, – продолжает Фаэна, – и целый день провела в седле, и даже стремена меня не спасли – все тело исстрадалось. Особенно нижняя половина. Болит чудовищно. Подозреваю, завтра мне будет еще хуже. Если тебе еще этого хочется, то, может быть, подождешь пару дней? Потому что мне хочется. С тобой, то есть. Если ты не передумал.

Во мне без предупреждения пробуждаются две гидры. Одна воплощает собой скрытое, но непрестанное влечение к женщине, как самоотверженное – к женщине во всем ее великолепии и ко всему, для чего ей нужен мужчина, – так и эгоистичное, ко всему, что женщина может значить для мужчины: к прохладной руке и вечерней прогулке; к хитрой, тайной улыбке, брошенной через стол; к мигу, когда любовники прижимаются друг к другу, смотрят глаза в глаза, дышат одним воздухом, напрягаются и расслабляются; к долгим разговорам, в которых старые раны вскрываются, омываются новыми слезами и почему-то начинают заживать.

Но этой гидре, имя которой Вожделение, противостоит другая, столь же многоглавая – Скорбь. Она говорит: «Это не для меня. Я – ночной ангел. Я заключил сделку и должен прожить жизнь по-другому. Такая награда мне не светит». Я вижу лишь Элену, распростертую на холодных похоронных дрогах. Мою жену. Мою возлюбленную. Нет. Больше никогда. Влечение ведет к одной лишь утрате.

Фаэна смотрит на меня, ждет хоть какого-нибудь ответа. До меня медленно доходит, что она только что предложила мне себя. Но мое лицо не дрогнуло, как и мое сердце.

– Фаэна, – наконец произношу я с таким трудом, словно поднимаю что-то тяжелое.

– А еще через несколько дней, – быстро проговаривает она, – у меня закончатся эти дни, и я не знаю, волнует тебя это или нет, но мне близость нравится больше, когда…

– Думаю, тебе пора рассказать правду. – Я вздыхаю.

Она хмурится.

– Правду?

– У тебя там не окровавленное тряпье, – говорю я и вялым взмахом руки указываю на мешок с ее бельем.

– Что?

Я холодно смотрю на нее.

Через несколько секунд она опускает плечи.

– Было проще об этом не говорить.

– Я слушаю.

– Я правда зарабатываю музыкой, но одними выступлениями… На них много не заработаешь. Мне уже несколько лет не хватало денег. Я состояла в ансамбле, но стоило нам сделать себе имя, как мой муж от меня ушел. Он считал, что талант есть только у него, а мы все тянем его вниз. А еще ему просто не хотелось быть отцом. «С детьми никакого веселья» – так он сказал. Поэтому я стала кормилицей и пыталась изредка петь тут и там. Но затем моему отцу стало хуже. Он начал забывать, как выполнять свою работу, или даже как добраться до мастерской, поэтому его прогнали. Знаешь, сколько зарабатывают кормилицы?

– Не много.

– Не много, – горько повторяет Фаэна. – Относительно прилично можно получать только в богатых семьях, которые хотят, чтобы кормилица жила с ними и прибегала в любой час по малейшему поводу. Я не могла устроиться к ним и при этом продолжать заботиться о сестрах, брате, отце и дочери. Что я только ни пробовала. Изредка я подрабатывала кормилицей в борделях, помогала матерям без молока или тем, кто хотел отдохнуть или должен был отправиться на выезд с клиентом. Там меня приметила Мамочка К. Оказывается, есть лорды, которые хорошо платят…

– Не за музыку, – говорю я. Выходит, Фаэна мне все-таки солгала. Я и сам понимал, что она не может за пару выступлений получать месячную плату. Значит, она оказывала и другие услуги.

Она опускает взгляд, смотрит на руки.

– Для этой работы нужно, чтобы у меня было молоко, и она каждый месяц за несколько дней решает все мои денежные проблемы. И неважно, что мне от нее тошно. Никто ведь не любит свою работу, правильно? А еще Мамочка К сказала, что если я справлюсь с этой миссией, то смогу все прекратить и занять в ее организации место повыше. Она видит во мне потенциал. Может, когда моя дочка будет старше и я смогу почаще быть вдали от дома, я продвинусь еще выше.

Фаэна смотрит на меня с вызовом, словно ждет, что я стану ее осуждать.

– И это все? – говорю я. Выходит, я не ошибся, и этим утром мои пальцы, лежавшие на ее груди, в самом деле были мокрыми. От грудного молока. – Ты все это время задерживала нас и старалась уединиться для того, чтобы… как это там называется… выдоить себя?

– Сцедить. Да.

– Значит, прекращай. Будешь сцеживаться верхом.

– Верхом?

– У нас нет времени на частые остановки.

– Но, но… Хорошо, пусть это и неудобно… – Фаэна говорит так, словно уже завелась, приготовилась спорить, и теперь не знает, куда деть эту энергию. – И все? Больше ты ничего не хочешь сказать?

– Хочу. Как зовут твою дочку?

Она удивлена вопросом.

– Ее зовут Истара.

– Красивое имя. Сколько ей?

Губы Фаэны сжимаются в тонкую линию, а глаза наполняются слезами.

– Четыре. Она… Она для меня все. Я так по ней скучаю.

– Не сомневаюсь. Фаэна?

– Да? – тихо-тихо спрашивает она.

– Не ври мне больше никогда. В следующий раз это может оказаться важно.

Больше мы ничего друг другу не говорим. Вместе ложимся спать, завернувшись каждый в свой плащ, а сверху накрываемся общим тонким одеялом. Я притворяюсь, что уснул, а Фаэна притворяется, что поверила в это, и плачет, повернувшись ко мне спиной.

Элена иногда плакала так же. Как-то раз, когда я подумал, что совершил какую-то очередную глупость и она плачет из-за меня, Элена сказала мне: «Я плачу вовсе не из-за тебя, дубина. Я плачу из-за целого мира».

Тогда я ничего не понял, но теперь, холодной ночью, когда я мерзну даже несмотря на прижатое ко мне теплое тело и когда звезды тянутся ко мне всей своей красотой, но не могут коснуться моего невидящего взора, я наконец понимаю.

Я думаю о Логане и Дженин, которые уже наверняка возвращаются домой. Быть может, сегодня они узнали, что я их подвел, что их дети похищены, а их будущее рассыпалось на осколки. Я думаю о Мамочке К, которая пытается удержать новорожденное королевство от развала и не дать сторонним силам удушить его. Я думаю о том, как она после очередного долгого дня возвращается в свои покои, где ее не ждет Дарзо. Думаю о графе Дрейке, о его жене и дочерях, которые никогда не вернутся домой. Я бы сказал, что думаю и об Элене, но о ней я думаю всегда. Впрочем, в эту секунду я думаю о ребенке, который должен был у нас родиться. Я думаю о муже Фаэны, который сбежал и оставил жену с дочерью без средств к существованию, потому что ухаживать за младенцем, видите ли, «недостаточно весело».

Фаэна плачет, и каждый всхлип эхом отдается в моей груди. В нашем мире есть над чем поплакать.

Жаль, что я сам не могу зарыдать. Жаль, что мне уже не хватает на это человечности.