Поутру меня будят два события – наиприятнейшее и наинеприятнейшее. С одной стороны, ко мне прижимается спящая женщина, я утыкаюсь в ее волосы, рука лежит на ее груди. Вожделение и тепло растекаются во мне при виде того, что это не я залез к ней под одеяло, а она залезла ко мне под плащ. И, наверное, ее бедра не просто так сейчас льнут к моим.

С другой стороны, я слышу, как за дверью кто-то ожесточенно перешептывается. Эта мелодия мне хорошо знакома – так звучат люди, которые вместо завтрака готовят нечто зловещее.

Я перекатываюсь на Фаэну, и она распахивает глаза, удивленная моей дерзостью. При этом в ее взгляде я вижу готовность и желание. Она слегка разводит бедра, когда я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

– Вставай! Быстро одевайся. И тихо. Собери вещи, какие сможешь. К замочной скважине не подходи, чтобы тебя не видели.

Я вижу, что она еще ничего не поняла, но уже соскальзываю с кровати.

Ка'кари стремительно покрывает мою кожу, и старое, знакомое ощущение изгоняет из мыслей все людские тревоги, весь стыд. Я чувствую на двух пальцах левой руки что-то мокрое. Неважно, я уже иду к единственному окну нашей комнаты, расположенному высоко в стене.

Оно маленькое, вширь уже моих плеч, а по высоте и того меньше. Встав одной ногой на кровать, я беззвучно режу с помощью ка'кари стекло, вытаскиваю его из опустевшей рамы и кидаю на кровать.

Фаэна, разинув рот, таращится на меня… или, лучше сказать, на ночного ангела? Я резким жестом приказываю ей шевелиться. К ее чести, она слушается.

Затем я становлюсь невидимым и вылезаю из узкого отверстия.

Бесшумно приземлившись на землю, я выглядываю из-за угла маленького дома. Рассвет только-только занялся, и двое из четырех станционных магов стоят на дороге, купаясь в солнечных лучах и набираясь сил.

– Я почти готов, – шепчет один. – Еще, наверное, минутку.

Второй кивает и согласно хмыкает. Я знаю, что маги могут подпитывать силы и от огня, но многие предпочитают солнечный свет – почему именно, я толком не понимаю. У разных магов с разным успехом получается восполнять свои глоре вирден от солнца.

Внезапно меня одолевают сомнения. Не зря ли я запаниковал? Все-таки им нужна магическая сила, чтобы выполнять их рабочие обязанности – следить за каретой и дорогой. Ничего предосудительного не происходит. Может быть, они говорят шепотом, потому что не хотят разбудить нас. Однако я же слышал шепот и за нашей дверью.

Здесь нет плохих людей. Уж я-то знаю. Вчера вечером я смотрел им в глаза.

Если синие маги как-то смогли понять, что мы украли билеты, то, скорее всего, начали бы чинить нам препятствия при посадке, а не на полпути к Стормфасту.

Еще один маг, молодой модаец с орлиным носом, выходит из стойла и громко произносит:

– Эй, первый хомут я подготовил. Может, поможете мне зарядить…

– Тс-с-с! – шикает на него долговязый блондин. – Я только что подходил к их двери. Они еще спят. Можешь не лишать нас преимущества?

Молодой модаец с досадой роняет руки по швам.

– Мы правда будем это делать?

– Я выражаю согласие с Хротланом. Сей курс действий вызывает у меня дурные предчувствия, – бормочет самый высокий из них. Он темнокожий, похож на ладешца, и, хотя говорит без акцента, манера речи у него явно чужеземная. – Пусть в них и есть что-то подозрительное, я не вижу зла ни в мужчине, ни в женщине, которую он сопровождает.

Долговязый блондин обводит всех гневным взглядом; похоже, они уже разрешили этот спор, но снова к нему вернулись.

– Я год работал на лорда Филанта. Это его билет. На нем нет никаких отметок о передаче другим людям. Он украден.

– Может, кто-нибудь напортачил с отметками, когда билеты перекупали, – говорит модаец.

– И мы обязательно спросим их об этом… как только повяжем, – отвечает долговязый блондин. – Неужели никто из вас не заметил, как он смотрел на нас вчера вечером? Вы когда-нибудь видели, чтобы четыре мага не вызвали у обычного человека ни капли восхищения? Это не нормально. Я вам говорю, он не просто вор или убийца. Он очень опасен. Сначала нужно обезвредить его, затем допросить. Если его ответы будут убедительными, хорошо. Поедем дальше и ничего страшного не случится. А если нет? Тогда получится, что я спас всем нам жизни. Снова.

– Ты не думаешь, что он станет сопротивляться? – говорит пухлый маг, вышедший из дома. Как ни странно, вчера он показался мне самым опасным из четверки, но, похоже, он занимает среди них самое низкое положение. – Моя мама часто говорила: «Когда заводят песнь стали, каждый меч поет на свой лад. И оба исполнителя желают завершить дуэт по-своему».

– Я никогда не слышал подобного изречения. Что оно значит? – спрашивает темнокожий маг.

– Оно значит, что мне надоело вас убеждать, – прерывает их долговязый блондин. – Хротлан, ты набрался сил?

– На задуманное хватит, наверное, – бормочет молодой модаец.

– Хорошо! Сделаем все по-моему. Сейчас же!

Они идут в дом, и я вслед за ними проскальзываю в гостиную. Сейчас я скажу одну истину, которая не понравится вам так же, как не нравится мне: люди, которые не хотят вас убивать, но тем не менее готовы на это пойти, все равно вас убьют.

В глазах магов я вижу очертания, намеки, образы деяний, смысл которых ускользает от меня. Возможно, это их проступки, но ничего совсем темного – например, убийств – я не нахожу. Ничего, что заставило бы меня пролить кровь.

Тот долговязый блондин, который ведет всех на верную гибель, – он вообще-то очень даже хороший человек, хотя сейчас по нему и не скажешь. Просто ему нравится руководить другими, и в нашей конкретной ситуации он оказался мерзавцем.

Мы не на войне, где иногда приходится убивать хороших людей лишь за то, что они дерутся под неправильным штандартом. Маги хотят схватить нас за преступление, которое мы и в самом деле совершили. Мы правда украли билеты Филанта; мы правда опасны; им правда стоит поймать нас прежде, чем мы что-нибудь предпримем.

Я знаю, как их убить. Я уже продумал основной план, запасной план и путь к отступлению. Могут ли эти четверо ранить меня? Вполне вероятно. Но они идут в тесное помещение – в узкий коридор, который ведет к нашей с Фаэной комнате; освещает его лишь одна лампа, и четверым здесь будет негде развернуться. Они не знают, что я иду за ними по пятам, и даже не представляют, кто я такой и на что я способен.

Но я не хочу их убивать. Не знаю, могу ли я сделать это и остаться ночным ангелом. В последний раз я убил невинного еще до того, как возникла моя связь с черным ка'кари.

Я начинаю продумывать новый план, но, чтобы его исполнить, мне придется выйти наружу, пока они не…

Поздно. Не получится. Они уже столпились у двери. Долговязый достает ключ и в последний раз проверяет, что остальные готовы.

Вы когда-нибудь учились боевым искусствам или тренировались для спортивных состязаний? Если да, ваш тренер, наверное, хотя бы раз говорил вам то же, что вбивал мне в голову Дарзо: «Никогда не пытайся в ответственный момент провернуть что-то, чего не отточил на тренировке».

Хороший совет.

Мне придется его ослушаться.

В очаге гостиной несильно потрескивает огонь. С краю томится полная кастрюля каши. Еще есть небольшой чайничек… Может быть, если понадобится, я смогу… А еще есть разные чашки и миски… нет, они деревянные и слишком легкие.

Долговязый маг поднимает ладонь, распрямив пальцы. Сгибает и разгибает их, затем начинает обратный отсчет: пять, четыре…

Я хватаю чайник, перекидываю его в левую руку. В коридоре горит лампа – магам нужен свет, тьму они обычно на дух не переносят. А масляная лампа со стеклянной колбой – единственный источник света в том коридоре.

Три…

Ничего не получится.

Два…

Я вытаскиваю нож. Увы, не тот, который сломал еще в городе. Ненавижу выбрасывать дорогие клинки. Я швыряю его в фонарь – не закручивая, а как копье. Едва стеклянная колба разбивается, я бросаю в фонарь чайник.

Слышится мелодичный звон разбитого фаянса, и огонек милостиво исчезает. Фонарь потушен. Но я уже хватаю ближайший стул.

Маги поднимают крик. Фонарь совсем рядом с ними, так что они не сразу поворачиваются ко мне.

Я захлопываю дверь в коридор и подпираю ручку стулом.

Теперь перехожу к тому, чего никогда раньше не делал и не оттачивал. Я вываливаю кашу из кастрюли прямиком в очаг. Та шипит и пузырится. Но, самое главное, она начинает дымить.

Была не была: я обращаюсь к моему таланту, пытаюсь сотворить из него пузырь или мешок, чтобы собрать густой дым.

Дверь в коридор вздрагивает – в нее кто-то врезался. Так быстро?

Я хватаю мой наколдованный мешок с дымом и подтаскиваю его к двери, не смея даже моргнуть. Мой талант непосредственно связан с телом, поэтому, удерживая горячий дым, я чувствую, словно с моих рук слезает кожа.

Я падаю на колени, засовываю горловину мешка под дверь и надавливаю на него. Весь черный, горячий дым проходит под дверью и наполняет темный коридор с магами.

Оставить в кромешной тьме обычного человека проще, чем мага, – всякий маг может сотворить свет. А эти только что восполнили свои глоре вирден.

Но дело в том, что в сложной ситуации людям бывает очень непросто сразу вспомнить, что именно они могут сделать. А маги в первую очередь люди. Они, как и все, боятся темноты. Накачайте в темноту дыма, и они не смогут не только видеть, но и дышать.

Я слышу вопль. Дверь снова вздрагивает. Кто-то кричит. Заходится кашлем.

Я уже выскакиваю из дома наружу. Оббегаю дом и вижу, как из окна нашей с Фаэной комнаты вылетают сумки.

Став видимым, я бегу к стене дома, прыгаю и влетаю головой вперед в узкое окно нашей спальни. Коснувшись пола, я перекатываюсь и врезаюсь в стену.

Фаэна таращится на меня. Я чуть не столкнулся с ней, потому что она уже встала под окном и собралась вылезти из него.

Из коридора доносится какофония звуков, и я слышу, как гремит замок. Подскочив к нему, я дотягиваюсь до скважины талантом – уж это я проделывал много раз. Мой маленький волшебный пальчик выталкивает ключ из скважины.

Я слышу ругательства и, кажется, звон ключа, упавшего на пол. Кажется.

Не говоря ни слова, я подсаживаю Фаэну, и она выскальзывает из окна.

– Нет! Только не огонь! – кричит в коридоре долговязый. – Лампа…

Затем раздается шипение, и под дверью спальни появляется полоска оранжевого света. Чье-то наколдованное пламя подожгло все масло, что разлилось из разбитого мной фонаря.

Я выпрыгиваю из окна и, немного не рассчитав, расцарапываю себе весь живот. От этого я замедляюсь, моя траектория меняется, и я вываливаюсь наружу головой вниз. В комнате слышится взрыв и грохот распахнувшейся двери – видимо, маги наконец-то вспомнили, что они маги.

Фаэна уже на полпути к стойлу, бежит неуклюже, несет в руке сумку. Я подхватываю свою и бегу за ней. Из каждой щели оставшегося позади дома вырывается дым.

Сияющие голубые хомуты для лошадей аккуратно разложены в ряд и ждут, когда чародеи зарядят их своей магией. Одно из особых седел тоже уже здесь – оно увешано заколдованными пластинами, которые уменьшают вес лошади. Больше всего оно похоже не на седло, а на конский доспех.

Я поднимаю его и протягиваю Фаэне.

– Седлай самую большую!

– Не успеем, – говорит она.

– У тебя есть мысли получше? – огрызаюсь я.

– Да! Сейчас вернусь. – И она убегает в сарай.

«Как думаешь, получится?» – спрашиваю я ка'кари, заставляя его стечься в руку и принять форму клинка.

~– Получится.~

Я вонзаю кинжал из ка'кари в первый сияющий хомут. Ка'кари дрожит и извивается в моей руке, приспосабливаясь к тому, что намеревается поглотить.

Затем хомут гаснет, и внутри него что-то ломается.

Я вонзаю ка'кари во второй. Тот меркнет почти мгновенно. Его сила поглощена.

Как можно быстрее я обхожу хомут за хомутом, затем подбегаю к карете, колю все синее и волшебное, до чего могу дотянуться, вытягиваю магию и уничтожаю ее. Перед тем как вонзить ка'кари в сияющее седло, я медлю. Но затем решаю довериться Фаэне и уничтожить его тоже.

Я сохраняю только несколько пылающих голубых шлеек и обматываю ими наши с Фаэной сумки.

Стена дома, где мы ночевали, единожды содрогается, после чего взрывается.

– Найдите их! – кричит кто-то, после чего заходится кашлем.

Фаэна вылетает из сарая верхом на огромном жеребце. Седло и сбруя коня источают голубое сияние. Фаэна протягивает мне руку и отклоняется в противоположную сторону. Я хватаюсь за нее, подпрыгиваю и приземляюсь на коня за ее спиной.

Едва мы выезжаем с земли на синюю дорогу, я чувствую, как обернутые шлеями сумки и сам жеребец вздрагивают, вдруг став вдвое легче – это магия седла соприкоснулась с магией дороги.

Фаэна подгоняет коня, тот срывается с места, и мы оба держимся изо всех сил, чтобы с него не свалиться. Облегченный магией и натренированный для этой работы жеребец почти сразу же разгоняется до невероятной скорости.

Мимо пролетают заряженные синей магией снаряды, но ни один нас даже не задевает. Через несколько секунд умопомрачительной скачки мы оказываемся в сотне шагов от станции.

– Откуда ты знала, что этот конь будет готов? – спрашиваю я Фаэну.

Она хохочет – быстрая езда и побег вскружили ей голову. Затем отвечает через плечо:

– На всех станциях одну лошадь всегда держат оседланной, чтобы проезжающие гонцы могли быстро пересесть на нее и, не задерживаясь, поехать дальше. Ты разве не замечал их на предыдущих остановках?

Я мотаю головой, но она сидит передо мной и не видит этого. Поступи мы по-моему, Фаэна до сих пор пыталась бы оседлать лошадь, которая ее не знает, а мне пришлось бы отбиваться от четверых магов.

– Останови коня, – говорю я ей.

Через несколько секунд у Фаэны с трудом получается это сделать. Нашему гнедому великану нравится бегать.

Я разворачиваюсь, затем встаю на круп лошади, чтобы разглядеть оставшихся позади магов, и чтобы они могли хорошенько разглядеть меня… все еще раздетого до исподнего. Я вытаскиваю из своей сумки кошель с монетами и кричу:

– Это вам за лошадь! Мы не воры! Простите за причиненные неудобства, джентльмены, но нас ждут слишком важные дела, и мы не можем ждать, пока вы нас свяжете и допросите. К слову, так себя ведут только последние грубияны. Всего вам хорошего!

Я швыряю в них кошелем, радуясь тому, что все маги выжили – хотя некоторые кашляют и отплевываются, сложившись пополам.

На мою вежливость они отвечают попыткой убить нас, однако расстояние настолько велико, что их шипящие молнии и синие снаряды безнадежно пролетают мимо.

– Седлайте коней! – кричит долговязый маг.

– Если он сейчас такой злой, – говорит Фаэна, – то что же с ним будет, когда они поймут, что я разогнала всех остальных лошадей?

– Ну это уже просто гнусно, – отвечаю я. – Они бы и так нас не поймали.

– Это я поступила гнусно? – спрашивает Фаэна. – А как назвать то, что натворил ты? Милой шалостью?

Из сарая до нас доносится возмущенный, яростный вой.

– Справедливое замечание, – говорю я. Помня, как быстро разгоняется наш скакун, я кладу руки на бедра Фаэны. – Ну что, поехали?

Нет, держаться за ее бедра как-то неловко. Я обнимаю ее за талию и случайно задеваю рукой грудь, прокашливаюсь, после чего пытаюсь сцепить руки железным кольцом, которое едва касается ее.

– Утром ты так не стеснялся, – говорит Фаэна. Она поворачивается в седле и смотрит на меня, выгнув брови.

– Утром я и в сознании-то не был!

Она смеется и пускает коня галопом. Я взвизгиваю и хватаюсь за нее, отбросив приличия.

– Мы можем остановиться, чтобы я хотя бы оделся? – говорю я.

Фаэна лишь продолжает хохотать.