Земля катится под летучей каретой с такой скоростью, что мне становится дурно. Лошади тянут нас уже несколько часов, и до сегодняшнего дня я ни разу не видел, чтобы они неслись таким галопом дольше нескольких минут. Мне никогда не нравилось ездить верхом, а в карете и подавно, но теперь я попал в сущий кошмар.

Каждые два часа мы останавливаемся и меняем лошадей, маги обновляют чары и проверяют, что сверхлегкая карета не разваливается. Я не преувеличиваю. Они прямо говорят нам, что проверяют именно это, отчего мне не становится легче. Через восемь часов наших изможденных чародеев сменяют другие. По пути мы минуем множество рабочих бригад, которые все время выравнивают дорогу. Несмотря на их труды, всякий раз, когда мы налетаем на какую-нибудь крошечную кочку, мне кажется, будто карета взлетает, и всякий раз я сомневаюсь, что приземлимся мы на дорогу.

Уверен, синим магам этот эксперимент обошелся невероятно дорого. Фаэна говорила, каких огромных денег изначально стоили наши билеты, но даже эта сумма вряд ли покрывает траты на все то, что я вижу.

Что хуже – Фаэна, кажется, наслаждается поездкой.

Кузов кареты наверняка мастерил какой-нибудь сопливый синий маг-первогодка. Внутри настолько тесно, что я впервые за много лет рад своей худобе и низкому росту, а сиденья явно делались не для людей – ровные, с острыми углами, смотрятся они красиво, но сидится на них ужасно. Вдобавок ко всему кузов совершенно герметичен. Благодаря этому внутри довольно тихо, что поначалу радует, но затем здесь становится невыносимо жарко и влажно, как на болоте. Окошки крошечные и не открываются, а двери нельзя просто приоткрыть: они либо полностью распахнуты, и мы замерзаем, либо заперты, и тогда с нас текут ручьи пота.

Не знаю, на что надеются синие, но сомневаюсь, что у этого средства передвижения есть будущее.

Фаэна, с другой стороны, радостно кутается в одежды или раздевается, когда нужно. От раздеваний как минимум одному из нас становится неловко. Сидений всего два, они тесные, и сидим мы друг напротив друга, настолько близко, что соприкасаемся коленями. Фаэна облачена в удобную дорожную одежду: темно-бордовый непромокаемый плащ, светло-голубую блузу, штаны из шкуры молодого оленя. Точнее, она была в них облачена, пока не стало неимоверно душно. Сейчас плащ и блуза свернуты и временно превращены в подушку, сорочка, которая была надета под блузой, от пота становится прозрачной, а тесные штаны, больше не прикрытые у пояса слоями одежды, облипают хорошенькую фигурку, на которую трудно не обратить внимание.

Я уже принял решение, что не стану сближаться с Фаэной. Ночному ангелу в жизни позволено не все. Я стараюсь даже не смотреть на нее. Чаще всего у меня это вроде бы получается. Мне скорее всего кажется, но Фаэна будто воспринимает это как вызов. Она закрывает глаза, зевает и потягивается, заведя руки назад и выпятив грудь.

Наверное, я ошибаюсь. Здесь просто тесно. А она просто потягивается. И ничего такого. Далеко не все, что делают женщины, нацелено на то, чтобы меня соблазнить.

Но даже если Фаэна и кокетничает, чтобы хоть чем-то занять себя в дороге, это значит, что она чувствует себя спокойно. Ей спокойно и не страшно со мной – даже несмотря на то, что она знает, кто я.

Впрочем, в опасных ситуациях люди склонны принимать дрянные решения.

Да и она, скорее всего, не кокетничает. Я себе льщу. А если и нет, то это неважно.

Но, как бы я ни старался выкинуть из головы эти мысли, внутри меня оживает какая-то частичка, которую я уже считал мертвой. Мне вдруг становится больно, будто я поднес обмороженные пальцы к огню. Я не гожусь никому в спутники. Мне нечего предложить женщине.

Передо мной возникает теплая, подернутая золотистой дымкой греза: как я сижу за ужином с красивой женщиной, она смеется, запрокинув голову, ее рука лежит на моем колене, волосы роскошными рыжими волнами спадают ниже плеч, на полных губах играет улыбка, глаза сияют, она наклоняется ближе…

Это не для меня. Я делаю судорожный вдох. Смотрю на мои руки.

Сбитая с толку, Ви оторвалась от книги. У Элены волосы были светлыми. У Фаэны – очень темными. Получается, что в момент, когда на шею Кайлара вешалась красавица постарше и поопытнее, он представлял себя с… Ви?

Почему-то ей от этого полегчало, хотя не должно было. У Ви не было причин ревновать к Фаэне. Она даже права на это не имела! Кайлар ей не принадлежал, и в то время она уж точно не была достойна его чувств.

Он и сам их не заметил. Упустил то, что было прямо на виду. Если бы речь шла о ком-то другом, Ви могла бы подумать, что он притворился, но это же Кайлар. Когда дело касалось женщин, он соображал туго.

Похоже, уже в тот момент, до всего, что случилось после, Ви каким-то образом смогла проникнуть ему в душу. Эта мысль тяжелым камнем легла ей на сердце.

Это не для меня. Я делаю вдох. Смотрю на свои руки.

Мне дозволено познавать радости магии. Радость превосходства в боевых искусствах. Радость превосходства над другими и радость жестокости. Но мне не дозволено познать простые, житейские радости. Не такой путь я избрал. Менять его уже поздно, и менять меня уже поздно. Однажды я уже вел такую жизнь, пусть и совсем недолго. На один сезон мне были дарованы незаслуженная благодать и счастье.

Я ее потерял.

Фаэна пробуждается – она не то пыталась вздремнуть, не то притворялась. Когда она бросает взгляд на мое лицо, ее сияющая улыбка тускнеет.

Я молчу, и через некоторое время она спрашивает:

– Можешь мне объяснить?

– Что?

– Все это. Летучую повозку. Как она работает?

– Не представляю. Она зачарованная.

– Это я понимаю, но ты ведь все знаешь про магию, правда? Я подумала…

– Тема-то довольно обширная, – говорю я. Фаэна заинтересованно подается вперед, и ее декольте вплывает в поле моего зрения. Я мужественно не смотрю на него. – Что тебе рассказать?

Она поджимает губы.

– Давай… про наших магов – что они умеют? Они просто техники, которые обслуживают причудливую повозку, или архимаги, которые могут все? Я просто к чему: готова поклясться, что один из них как-то подозрительно смотрел на наши билеты, и мне хочется понять, в большой ли мы опасности.

– А, вот оно что, – говорю я. – Хорошие вопросы. Видишь ли, какая с магией загвоздка… то есть загвоздок с ней много, но… в общем, всем бы хотелось, чтобы к магии прилагалось какое-нибудь руководство. Мол: «Ты – синий маг. Это означает, что ты умеешь делать то и се, но не то-то и се-то, потому что это под силу только красным магам». Было бы здорово, да? Но на самом деле маг скорее похож на… скажем, чемпиона Игрищ Смерти. Чемпион высокий? Зачастую да, потому что длинные ноги и руки дают преимущество в схватке. Он быстро бегает? Относительно, да – обычно он быстрее среднего человека, но не дотягивает до самых умелых бегунов. Он сильный? Всегда. Он умеет обращаться с копьем? Почти всегда. А с мечом? Может быть, если это его излюбленное оружие. Из него хороший марафонец? Вряд ли, такое бывает редко.

Маг – он как этот чемпион. Знать, что он синий, все равно что знать, в какой гладиаторской школе учился тот или иной боец. Определенные школы всегда развивают определенные навыки, но, закончив изучать один вид боевых искусств, гладиатор может начать учиться совершенно другому. Синий маг может от рождения быть более предрасположен к огню; просто в молодости он не знал о своем истинном даре и пошел учиться в единственную школу, куда мог попасть.

На этом сложности не заканчиваются. Нужно помнить, что маги могут лгать; а всем школам, которые обучают магии мужчин, приходится соперничать друг с другом за учеников и престиж, поэтому они тоже лгут. А маги, которые совершенствуют военное ремесло или чары? Правильно, они могут преувеличивать, чтобы набить себе цену. Чувствуешь уже закономерность?

С другой стороны, иногда маги могут совершить какие-нибудь открытия и утаить их. Они могут никому не передать эти знания, даже своим ученикам и близким, чтобы сохранить преимущество и репутацию.

Еще нужно помнить, что у народов и последователей разных богов имеются свои ограничения, наложенные либо священными текстами, либо дурным опытом. Например, осуждаются эксперименты над мертвецами или нет? Это вопрос к местным традициям, а не к магии. Выходит, что какой-нибудь заурядный синий маг мог бы стать лучшим во всем мире Целителем, но никогда не станет, потому что в его культуре запрещено «осквернять мертвых» и изучать строение тел. Или еще что-нибудь.

Получается сущий бардак. Это не значит, что о магии ничего нельзя сказать точно. Существуют основополагающие истины, но нельзя рассчитывать, что твой собеседник их знает. И даже если они ему известны, нельзя рассчитывать, что он правдиво тебе о них расскажет.

– Если только этот собеседник – не ты? – с легкой улыбкой поддразнивает Фаэна.

– Брось. Не надо так. Да. Я с тобой честен.

~– Как ты думаешь, фразу «я с тобой честен» чаще произносят те, кто говорит правду, или те, кто лжет?~

– По крайней мере, стараюсь быть честен, – бормочу я. В тесноте кареты я чувствую запах ее свежего пота и нескольких капель простого парфюма, нанесенного на кожу – смесь терпкого бергамота, мягкого ириса и теплой ванили. Я решительно отгоняю от себя мысли о других ситуациях, в которых мог бы сидеть так близко к женщине, негромко секретничать с ней и вдыхать запах ее тела и духов.

– Я тебе верю, – говорит Фаэна. – Но… ты все это вел к тому, что не знаешь, как работает эта карета?

– Вообще-то, не вел, но в целом да. Ты меня подловила.

– Ха. Наверное, маги не единственные, у кого раздуто самомнение, – говорит она с веселыми искорками во взгляде.

– Раздуто как анероид, – признаюсь я.

– Анероид? Что это такое? – спрашивает она. Анероидом называлась коробка с воздушным пузырем, с помощью которой определяли погоду. Мне ее однажды показывал Логан. Или так назывался сам пузырь? Или вообще что-то другое.

– Видишь? Такой красавец, да еще и умен. – Я понимаю, что перехожу черту, поэтому спешно продолжаю: – Но нам сейчас важно не то, как работает магия, а то, что ты спросила потом. Насколько эти маги нас подозревают? Я вечером побуду с ними и посмотрю, не настроен ли кто-нибудь враждебно.

– И что будешь делать, если окажется, что настроен?

– Кое-что я сделать смогу, если придется. – Я поджимаю губы.

– Кое-что нехорошее? – спрашивает она.

– Да, нехорошее, причем как для них, так и для нас.

Фаэна опускает голову и вдруг вздрагивает.

– Что-то не так? – спрашиваю я, когда она скрещивает руки на груди.

– Ты не мог бы?.. – Фаэна жестом просит меня отвернуться, и я повинуюсь. Она разворачивает снятую одежду и надевает ее, несмотря на жару. – Я просто… – начинает она.

– Я ни о чем не спрашиваю, – говорю я, все еще глядя в окно.

Не спрашиваю, но догадываюсь, в чем дело, хотя и стараюсь об этом не думать. Фаэна, наверное, заметила, что ее сорочка пропиталась потом и стала очень прозрачной. Но я сам этого не видел, я же не смотрел.

Я – кремень.

Позднее Фаэна ведет себя странно – не вываливается из кареты в ту же секунду, когда та тормозит на очередной станции, а ненадолго задерживается в этой душегубке. Она выходит, переодетая в свежую, сухую одежду, и только ее темные волнистые волосы еще остаются влажными и слипшимися в пряди. Всю дорогу мы удалялись от побережья, медленно поднимались на возвышенность, и джунгли постепенно сменились высокогорной пустыней. Здесь уже не так влажно, но зато солнце стоит высоко в небе, и жара стала невыносимой. Из-за того, что Фаэна задержалась в карете, она почти не успевает размять ноги, и вот нам уже снова приходится забиваться внутрь.

На этом отрезке пути мы оставляем двери открытыми, и поездка становится приятнее, хотя и шумнее. Ветер обсушивает нас, и вскоре, несмотря на палящий зной, мы оба замерзаем.

Когда карета наскакивает на очередную кочку, я замечаю, как Фаэна морщится и подносит руку к груди.

– Синяки и ухабы – то еще сочетание, да? – говорю я, пытаясь приободрить ее улыбкой.

– Что? – перекрикивает она ветер.

– Тот разбойник. Ты говорила, он оставил на тебе синяки? Ты их еще чувствуешь? – Я старательно не смотрю на ее грудь, но от моих слов мне становится стыдно. – «Их» значит синяков, а не твоих… Я хотел спросить – тебе уже лучше?

Идиот! Зачем я вообще об этом заговорил?

– А, точно. Ну да. Да, лучше. Синяки уже проходят. Не так быстро, как мне бы хотелось, но проходят.

Она замолкает и о чем-то задумывается.

Мои дальнейшие неуклюжие попытки разговорить ее с треском проваливаются. Фаэна отвечает вежливо, но коротко. И мне не понять, из-за холода ли она сидит, сжавшись в комок.

Вот нужно было напомнить ей об одной из худших ночей в ее жизни, да? «Молодец, Кайлар, нашел легкую тему для разговора. Просто умница!»

На ночь мы останавливаемся на путевой станции, в маленьком трехкомнатном домишке рядом с большим стойлом. Фаэна просит оставить ее ненадолго одну и спешно уходит в нашу комнату. Я бросаю наши сумки у двери, а служащие путевой станции тем временем добродушно подшучивают надо мной за то, что меня не пускают внутрь. Поскольку в билетах указано, что комната нам понадобится всего одна, нас сочли парой и решили, будто я чем-то рассердил свою возлюбленную, поссорился с ней, и та выставила меня за дверь.

Привлекать к себе еще больше внимания я не хочу, поэтому уныло сношу их насмешки.

Глядя на магов, я не вижу никакой затаенной враждебности, говорят они со мной вежливо и не через силу. Непохоже, чтобы они готовились на нас напасть. Поэтому я спрашиваю, могу ли помочь им приготовить ужин, и вскоре они перестают меня подначивать. Они довольно любезны, но я стараюсь не слишком сильно им запомниться.

Когда ужин готов, я отношу порции для себя и Фаэны в нашу комнату, где докладываю, что мы, кажется, в относительной безопасности.

Какое-то время мы болтаем о всякой ерунде – нет, правда, о погоде и о том, как быстро мы едем, – но я вижу, что ее что-то тревожит.

Наконец, когда я уже готовлюсь ко сну, Фаэна окликает меня:

– Послушай.

Я оборачиваюсь.

Она выдавливает слабую улыбку, но затем отводит взгляд и устремляет его в темноту за окном.

– Я просто хотела сказать спасибо. За то… что спас мою жизнь. Я понимаю, что сильно ранила того разбойника, но… Он ведь убил бы меня прежде, чем… прежде чем умер бы сам, да?

Да.

Но я не произношу этого вслух. Что она хочет услышать? Что не была на волосок от смерти, хотя на самом деле была? Некоторых людей первое убийство потрясает до глубины души. Что нужно Фаэне? Может, мне стоит сказать, что того человека убил я и его смерть не на ее совести? Или ей хочется услышать обратное, что его прикончила она, и тогда она сможет поверить в свои силы и перестать бояться?

– Ты хорошо справилась, – говорю я. – Не потеряла голову и смогла протянуть столько, сколько было нужно, пока не подоспела помощь. Но я тебе, знаешь ли, за это спасибо не скажу. То есть, если бы кто-нибудь научил тебя драться, то на задание ты могла бы отправиться одна, без меня. Выходит, ты отчасти виновата в том, что мне вообще пришлось сюда тащиться.

Я криво улыбаюсь Фаэне, но она на меня даже не смотрит.

– Я чувствую себя мерзко, – тихо произносит она.

Я не успеваю понять, что она имеет в виду: то, что разбойник вообще к ней прикоснулся, или что она его соблазнила, или что убила. Фаэна уже продолжает:

– Я теперь все время думаю о том, что мне однажды сказал отец, – говорит она. – Он сказал, что если кто-то угрожает мне и заставляет пойти с ним, то я ни в коем случае не должна этого делать.

– Не должна идти с ним? – переспрашиваю я, думая, что ослышался.

– Потому что этот человек хочет увести меня оттуда, где ему оставаться не стоит, в безопасное для него место. Туда, где никто не услышит криков и никто не придет на помощь. В человеке, который хочет, чтобы ты полностью полагался на его милосердие, никакого милосердия не может быть и в помине.

Я многое повидал в этом мире и не могу не согласиться. В то же время нужно немало ума и смелости, чтобы сразу переломить ситуацию и дать отпор, а не выжидать, надеясь на лучшее. Большинству это не под силу. А еще нужно видеть людскую природу в не самых радужных красках, понимать, что какой-нибудь улыбчивый красавчик, который кажется просто нахальным и напористым, на самом деле может попытаться замучить, изнасиловать и убить вас.

Люди, которые выросли в благополучных районах, не хотят верить, что такие мерзости возможны. А те, что выросли в трущобах, точно знают, в каком мире они живут.

– Раз отец дал тебе такой совет, значит, он считал тебя достаточно сильной.

– Или наоборот – недостаточно – и поэтому предупредил.

Я недоуменно таращусь на нее. Фаэна на моих глазах порвала своему незадачливому насильнику артерию. Она наверняка понимала, что тот изобьет ее в кровь за одну лишь попытку, что у нее почти не будет возможности избежать смерти – однако она все равно это сделала.

Если я скажу ей, что она зря себя недооценивает, то получится, будто я ей льщу. Но ведь это правда – она и в самом деле себя недооценивает.

В конце концов, я не говорю ничего. Фаэну чуть не изнасиловали. Теперь она одна, вдали от дома, поневоле делит комнату с человеком, который гораздо опаснее любого разбойника. Моя лесть ей сейчас точно ни к чему – а то еще испугается.

Я равнодушно хмыкаю. Надеюсь, у меня получилось этим показать, что я не согласен.

Фаэна, кажется, меня даже не замечает. Говорит:

– Тебе когда-нибудь казалось, что тобой управляют какие-то глубинные порывы, которые ты сам до конца не понимаешь? Как той ночью, например. Мне все вспоминались слова отца, но что я потом сделала? Пошла в дом с тем бандитом. Я была напугана, но не паниковала. Мне казалось, что я мыслю трезво, но… но я пошла с ним внутрь. Более того, я сама предложила ему войти. Зачем я это сделала? Чтобы другие не смотрели, как он… как он делает со мной то, что собирался?.. Только ради этого? Я что, хотела, чтобы мне дали расслабиться, пока меня… – ее голос начинает срываться.

– Хватит, – резко говорю я. – Теперь я все понял.

– Что?

– Твой глубинный порыв. Могу объяснить, почему тебе вспомнились слова отца. Хотя ты и сама сообразишь, если минутку подумаешь. Если в той ситуации, о которой он говорил, поменять злодея на хорошего человека, то все сложится.

Я снимаю ботинки, затем сажусь поверх одеяла, разложенного на нашей общей кровати, и расстилаю плащ, которым собираюсь накрыться.

– Чего? – спрашивает Фаэна.

– Снаружи было трое бандитов, – говорю я. – С тремя ты бы справиться не смогла.

– Ну и? – допытывается она.

Я ложусь и отворачиваюсь от нее.

– Фаэна, тот бандит не отводил тебя в укромное местечко, где мог бы сделать с тобой все, что пожелает. Это ты отвела туда его.