Четыре лошади. У трактира, где остановились Фаэна и я, стоят четыре незнакомые мне лошади, оседланные и разгоряченные. Мальчишка-конюх держит в руках их поводья. Говорит, ему заплатили, чтобы он за ними присмотрел. Хозяева зашли в трактир ненадолго. Но ведь уже поздно? Впрочем, наверное, ничего подозрительного в этом нет. В здешних местах дневное солнце палит нещадно, и многие ложатся спать посреди дня, а вечером и ночью продолжают свои дела. Так что, возможно, я надумываю, вижу опасность там, где ее нет, как с теми мальчишками на окраине города. Быть может, какая-нибудь компания друзей заехала сюда просто пропустить по стаканчику.

Конюх перекладывает все поводья в одну руку и протягивает свободную, чтобы забрать мои, но я не спешиваюсь.

– Всадников четверо или трое? – спрашиваю я, указывая на лошадей. Кидаю мальчику монету.

Он неловко ловит ее свободной рукой. Отвечает:

– Четверо. А что?

Если я не выдумываю, то Фаэну приехали убивать, а не похищать. Я понукаю коня, завожу его за угол, в переулок, и резко натягиваю поводья, чтобы остановиться под нашим окном. Встаю в седле, после чего бесшумно перепрыгиваю на крышу, рядом с нашим потайным люком-окном.

Изнутри доносится треск выламываемой двери. Через окно я вижу, как в комнату врываются двое вооруженных мужчин.

– Они ушли! – восклицает первый.

– Обыщите все! – приказывает им человек постарше, оставшийся в коридоре. – Не забудьте, что нам говорили про здешние секреты. Мы постоим на стреме снаружи. И еще, сынок!..

Секреты? О каких секретах они говорят? Стекла окна полностью закопчены, но внизу осталось небольшое прозрачное пятнышко, через которое гости вроде меня по возвращении могут проверить, пуста ли комната. Сквозь него я вижу подростка и пожилого человека в коридоре… но не второго мужчину, который отошел вглубь комнаты.

– Что… сэр? – недовольно спрашивает парнишка.

– Не позволяй им говорить. Особенно бабе. Она красивая, вся из себя такая мягкая и беспомощная. Прирежь ее, как только появится возможность, понял? И его тоже. Они – маги. Выжгут нас изнутри безо всяких колебаний, слышишь меня?

– Пап… – говорит парнишка таким тоном, словно отец его позорит. – Я все понял.

– Первое дело всегда выдается непростым, а это так вообще чертовски сложное. Но я знаю, что ты справишься.

– Пап. Я понял!

Мужчины, стоявшие у двери, исчезают. Через секунду я слышу щелчок. Наемникам известно, как открыть потайной выход, и, возможно, не только это. Каким-то образом секреты Общества попали в чужие руки – либо их продали, либо выкрали, либо вырвали силой.

Я оглядываюсь по сторонам. Фонарщики уже вовсю трудятся на самых загруженных перекрестках и у торговых лавок, стремясь сдержать натиск ночи, но даже там, куда пока не дотянулся свет их огней, тьма еще не полная. Я проехал вглубь переулка всего шагов на десять, а отходит он от оживленной улицы. Свидетелей много, хотя мало кто бросает взгляд в эту сторону.

Сейчас станет очень шумно. И, думаю, польется кровь. Я вас предупредил.

В глубине комнаты я вижу второго наемника, он переложил короткий меч в левую руку и водит правой по каминной полке, что-то ища.

Я обволакиваю одну руку черной кожей ка'кари.

Лицо парнишки уже маячит в окне. Он хмурится. Наклоняется поближе.

Я пробиваю кулаком стекло в нижней четверти, хватаю его за грудки и рывком притягиваю к себе, ударяя лицом об оставшиеся стекла. Один рывок, второй, третий. Хрясь, хрясь, хрясь. Верхнее стекло, левое, правое. Я разбиваю почти все окно, причем так быстро, что парнишка даже не успевает выдохнуть от удивления и выплеснуть из раздробленного носа поток крови. Почти все окно… кроме нескольких осколков, которые торчат из низа рамы как зубья пилы.

Тогда я отпускаю одежду парня, хватаю его за волосы и резко насаживаю шеей на эти кривые осколки.

Подтянувшись, я перекатываюсь через его спину, одновременно выхватываю длинный кинжал, приземляюсь в комнате… и тут же низко пригибаюсь, едва успев увернуться от размашистого удара клинком, неуклюже нанесенного левой рукой.

Второй наемник мешкает, перекладывает меч в правую руку и отскакивает назад, когда я наношу рубящий удар.

– Ха! – восклицает он, и мы оба, невзирая на тесноту, принимаем боевые стойки. – Не так уж ты и ловок! – Он встал в некое подобие «железной двери», которая не очень-то годится для короткого меча. Я принимаю опасно низкий «кабаний клык», пытаюсь спровоцировать его на замах сверху.

Но он не переходит в верхнюю стойку – видимо, эта у него любимая.

Я пячусь назад и, немного жертвуя защитой, указываю клинком на его пузо.

Говорил он не очень громко, однако я все же прислушиваюсь, не идут ли сюда остальные.

Снова указываю. «Ну же, посмотри».

Знаете, мало кто будет разговаривать во время боя на смерть; один из пятидесяти, если не меньше. Но этот один всегда найдется.

Поначалу наемник упрямо не опускает взгляд. Затем моргает. Может быть, чувствует что-то мокрое, что-то неправильное, и до него постепенно доходит, что он ранен. Когда он все же смотрит и видит красную линию, рассекшую его от почки до почки, то ахает. И напрягает из-за этого мышцы живота.

Не стану описывать, как выплеснулись наружу его кишки, потому что туника, даже разрезанная и мокрая от крови, каким-то чудом удержала все вывалившиеся из тела внутренности. Тем не менее выглядело это так, будто бездомный спустил штаны и справляет нужду в мешок, прикрыв срам подолом туники – то есть тело-то он прикрыл, но вы все равно понимаете, что происходит, видите, как наполняется и вздувается мешок, а еще чувствуете вонь. То еще зрелище.

Судя по выражению на его лице, которое вдруг стало мертвецки бледным, этому наемнику оно тоже не понравилось. Он роняет меч.

– Кто ты и кому служишь? – говорю я.

Он же любит поболтать. Значит, стоит спросить.

Но в его взгляде неожиданно вспыхивает непокорство. Вместо ответа он собирается плюнуть в меня.

Я вонзаю клинок ему под подбородок, поворачиваю и вырываю.

Его тело падает с влажным бульканьем – это воздух выходит из… Впрочем, неважно, этого вам слышать необязательно. Я убивал людей часто и поэтому сразу же отошел подальше, чтобы меня не забрызгало. Однако перед тем как убрать кинжал, я замечаю, что сломал лезвие, когда проворачивал его в черепушке наемника.

Я отбрасываю клинок в сторону. Вот почему у меня всегда с собой так много ножей – их просто не бывает слишком много.

Окутавшись тенями, я выпрыгиваю из окна, ступив перед этим на спину пареньку – не потому, что хочу потоптаться по трупу, а потому что рядом ступать небезопасно. Мертвец не шевелится.

Я вижу, как отец парнишки вскакивает в седло, а его подельник из трактира идет следом за ним. Но затем до меня доносится грохот копыт, и к ним подъезжают еще четверо.

Замечательно. Вдвоем они бы вряд ли доставили мне трудности. Но вшестером? Да еще и на лошадях?

– Внутри сказали, что она пошла на соседний рынок, – говорит последний вышедший из трактира. – Вон туда, на набережную.

Когда я подкрадываюсь ближе, командир произносит:

– Тоб, дождешься Тэкса и Джеймуна. Затем поедете за нами, быстро, но не поднимая шума.

После этого пятеро всадников уносятся прочь, распугивая пешеходов.

Мой клинок пронзает грудь Тоба и тот негромко вскрикивает. Мальчишка-конюх оборачивается на него, не замечает ничего странного и быстро отводит взгляд. Я приваливаю Тоба к стене и оставляю его умирать.

На улицах людно, и пятеро всадников не могут проехать по ним быстро, но мне все равно приходится бежать изо всех сил, чтобы хотя бы сократить отрыв. Наверное, тоже стоило поехать верхом. Ну да поздно теперь об этом думать.

Впереди, через квартал, один всадник немного отстает от других. Они сворачивают. Я сворачиваю улицей раньше, бегу параллельно им, чтобы догнать, затем проскакиваю через открытую лавку с тканями – наверное, здесь Фаэна купила образцы для вчерашней вылазки.

Быстро перемещаться по людным улицам – настоящее искусство, и у меня в нем богатый опыт. Сегодня, похоже, базарный день – точнее, ночь, – потому что на улицах не протолкнуться. Это одновременно хорошо и плохо. С одной стороны, вокруг много свидетелей, которые заметят любое нарушение или необычное происшествие. С другой, освещены улицы плохо – непроглядные тени чередуются с тусклым мерцанием факелов и ярким сиянием фонарей, которые горят рядом с магазинами и разбрасывают во все стороны танцующие тени. В такой обстановке зрение нередко подводит людей, и многие не обращают внимания на странности. Более того, в толпе пешеход видит недалеко, особенно если вокруг ездят фургоны и стоит сильный шум, как сегодня вечером. Поэтому люди могут не замечать того, что происходит всего в нескольких десятков шагов от них. Гневные окрики и брань – для улиц это обычная мелодия, и если никто не верещит: «Убивают!», то любые другие вопли сольются с общим фоном.

Обычно, когда гонишься за кем-то, кто грубо прокладывает себе дорогу через толпу, привлекаешь к себе меньше внимания, чем когда проталкиваешься через нее сам. Но сейчас мне нужно наверстать слишком много, и времени на скрытность нет.

Я кручусь и изворачиваюсь, то пробегаю несколько шагов, то протискиваюсь в узенькие просветы между людьми. Совсем скоро мне приходится перепрыгивать через столы, проскальзывать под мулами, сбить с ног кузнеца втрое больше меня – он несет на плечах чугунные бруски, которые со звоном валятся на булыжники и отдавливают ноги пешеходам; те кричат от боли и испуга, однако я исчезаю в толпе прежде, чем кузнец успевает осыпать меня проклятиями. Проходя под навесом магазина, я подпрыгиваю, хватаюсь за вывеску и подтягиваюсь, чтобы посмотреть вперед над головами людей.

Наемники недалеко. Кажется, я успею перехватить их рядом с нагруженным фургоном мясника, который перегородил половину улицы и тормозит движение, пока возничий и какой-то прохожий орут друг на друга.

Когда я подбегаю к фургону, последний всадник уже проехал узкое место и скрывается за ним. Рядом со мной отец поднимает и сажает себе на плечи дочь, чтобы ее не раздавили в толкучке. Благодаря этому у меня появляется простор для действия.

Ка'кари покрывает мою кожу, я становлюсь невидимым и сразу же прыгаю: отталкиваюсь от колеса фургона, слегка задев груду говяжьих бочков, затем от борта. После этого я переворачиваюсь в воздухе колесом и пролетаю за спиной последнего всадника. В полете я тянусь к кинжалу…

Ножны пусты.

Хватаю второй, вытаскиваю – как нерасторопно! – режу!

Поздно. Клинок вырывается из моей вялой хватки. Кисть выкручивается, тело теряет равновесие. Я падаю на дорогу, подвернув ноги, и чуть не задеваю женщину, которая несет на голове корзину. Вместо того чтобы пытаться остановить падение, я по инерции перекатываюсь.

Колесо фургона чуть не проезжает по моей голове. Я начинаю подниматься, ударяюсь затылком о низ фургона, пригибаю голову, жду, когда он проедет, и в последний момент перекатываюсь, чтобы не удариться о крюк в задней части дроги.

Поднявшись, я вижу моего мертвеца – он все еще едет верхом, но уже обмяк. Мой клинок торчит у него из шеи, он вонзился наполовину и застрял в позвоночнике. Мне не ясно, оглушен наемник или парализован, но выжить ему точно не суждено.

Как ни странно, в такой толпе еще никто не заметил его гибель. Впрочем, это лишь вопрос времени.

Остальные всадники, замедлившиеся из-за давки, умирают быстро. Одного я колю в почку и сразу же режу артерию на внутренней стороне бедра – по его штанам и седлу мгновенно растекается незаметная река крови.

Я выхватываю из его седла копье. Пронзаю им спину следующего всадника, рассекаю острием шею третьего, который едет прямо перед вторым, и через загривок втыкаю копье ему прямо в череп. Раздаются первые вскрики – только теперь окружающие заметили брызги крови и гибель нескольких человек, павших от руки незримого противника.

Командир встревоженно разворачивает лошадь. Из-за того, что он остановился, я успеваю его догнать. Все еще невидимый, я проскакиваю под пузом его лошади, а он тем временем кричит своим умирающим бойцам, что-то спрашивает у них. Едва подпруга уступает моему клинку, я бью лошадь по крупу и хватаю командира за тунику.

Через мгновение лошадь с перепугу бросается вперед – но без седла и без всадника. Изо всех сил я дергаю наемника за тунику и роняю вниз головой на булыжную мостовую. Его череп с хрустом трескается.

Тело командира сводят мелкие спазмы, пальцы дергаются, а широко распахнутые глаза быстро, испуганно бегают, но, похоже, уже ничего не видят.

– Мой сын! Мой сын! – с хрипом выдыхает он.

– В трактире, – говорю я ему. Сам не знаю зачем. Я не собирался разбивать ему череп, но раз уж так получилось, мне как профессионалу остается лишь аккуратно его добить. Допрашивать наемника посреди улицы я не стану.

– Так, значит, он… он жив? – отчаянно спрашивает умирающий командир.

– Нет, – отвечаю я. – Из-за тебя он погиб.

– Его мать. Она никогда меня не простит. Инес, Джеймун, мне так жаль!

– В одном ты был прав, – говорю я.

– Что?

Тяжелый, размашистый укол между плечом и ключицей, и нож пронзает сердце. Я резко проворачиваю клинок, вынимаю.

– Когда нужно кого-то убить, разговаривать с ними не стоит.

Я ускользаю в толпу, которая мгновенно стекается к таинственно умершему посреди улицы человеку. Слышатся дичайшие предположения, затем кто-то начинает звать стражников.

Пройдя несколько домов, я нахожу Фаэну. Она еще не знает, какой шум я поднял, незримо перебив стольких людей. Она держит в руках сумки, полные свежих буханок хлеба и продуктов, а ее лицо озарено улыбкой.

Надолго эта улыбка не задерживается.

Фаэна потрясена, но быстро приходит в себя, когда я говорю, что еще не выполнил задание. Мы решаем, что сейчас ей вряд ли что-то грозит, но в наш трактир она не вернется. Она пойдет в другой, который считает относительно безопасным. На секунду, при мысли о том, что я ее покину, Фаэну охватывает страх, однако она берет себя в руки.

– Иди, – говорит она. – Со мной все будет хорошо.

На обратном пути к трактиру в Рошлингтоне, где Филант Магнарий условился встретиться со своей любовницей, меня посещает забавная мысль. Ночной ангел защищает невинных, правильно? А что насчет того молодого человека, Джеймуна? Он ведь пытался убить Фаэну и меня. Я не Заглядывал в него и точно не знаю, так ли это, но давайте предположим, что он еще никого не убивал. Ведь отец говорил, что это его первое дело. Вдруг он никогда никому даже не причинял зла? Можно ли тогда назвать Джеймуна невинным?

Наверное, я сохранил ему невинность. Просто она стоила ему жизни.

Случившееся ничуть меня не беспокоит. Может, это значит, что у меня совсем не осталось совести. Или что Джеймун был где-то посередине межу виновным и невинным… хотя и не настолько посередине.

Час уже поздний, но, подъехав наконец к трактиру, где остановился Филант, я становлюсь свидетелем бурного скандала. Женщина – видимо, хозяйка трактира – ругается не то со старшим лакеем Филанта, не то с каким-то важным слугой.

В главном зале истошно орет аристократка. Это жена лорда Филанта, леди Магнария. Она требует, чтобы ее пропустили наверх. Усталый работник трактира ее не пускает. Аристократка громко требует, чтобы он не смел к ней прикасаться. В досье Фаэны эту женщину назвали «болезненной». Мне она такой не кажется. Но с описаниями всегда так, правда ведь? Кто-нибудь вполне может назвать болезненной Дженин Джайр и не ошибется, но вы бы поняли это описание совершенно неправильно.

Невидимый, я прохожу мимо них наверх. Дверь в самую большую спальню открыта, хозяйский ключ все еще вставлен в замок. В комнате Филант и его любовница лежат на постели, сплетясь друг с другом; они немного смущают меня наготой и сильно смущают мертвенностью. Любовники пригвождены друг к другу и к кровати роскошно украшенным полуторным мечом самого Филанта. Один тычок, два сердца.

~– Да нет, тычка было как минимум два.~

«Чего?» – Я оглядываю спину Филанта, пытаюсь понять, что я упустил, но других ран не вижу.

~– Забудь.~

Кто бы ни убил их, сделано это было хладнокровно, эффективно и профессионально. Убийца либо украл ключ, отпер дверь и неслышно вошел, пока Филант и Юлина были заняты друг другом, либо попал в комнату и ушел из нее другим путем, оставив дверь запертой.

Можно даже не надеяться на то, что убийца оставил браслет, но проверить все-таки стоит. Мало ли. Я быстро и осторожно роюсь в вещах Филанта и Юлины. Ничего. Затем я снова поворачиваюсь к трупам, надеясь, что они хоть чем-то подскажут мне, кто явился к ним первым и украл нужный мне браслет.

Я запрыгиваю на кровать, ставлю ноги по обе стороны от нанизанных на меч любовничков и пытаюсь прикинуть, под каким углом замахивался убийца. Но вижу я совсем не то, что ожидал. Мне хотелось понять, был убийца выше или ниже меня, однако он наносил удар не так, чтобы ему было удобно, а с целью поразить обе жертвы в сердце. Быть может, даже…

Я заглядываю им в лица. У Филанта на губах нет крови, у Юлины есть. Убийца не только смог одним тычком пронзить два сердца, он еще подгадал удар так, чтобы нанести его на выдохе Филанта.

Любовники погибли совсем недавно, и трупные пятна с синяками еще не проступили, так что я могу лишь строить догадки. Но, по-моему, очевидно, что убийца проткнул жертв, а затем навалился на них сверху. У Филанта не было воздуха в легких, и он не мог закричать. Юлина оказалась раздавлена тяжестью и любовника, и убийцы, поэтому, если и смогла вскрикнуть, то приглушенно… или на ее очередной стон просто не обратили внимания.

Такое двойное убийство исполнить очень сложно, зато оно получилось чистым.

Если бы убийца вытащил меч, жертвы гораздо быстрее истекли бы кровью – но и пролилось бы этой крови намного больше. Со второго этажа ветхого трактира кровь могла просочиться вниз, в главный зал. А еще убийца держал их пронзенными и прижатыми к кровати до тех пор, пока они не потеряли сознание – то есть пять или даже пятнадцать секунд; выходит, он был совершенно уверен в том, что удержит их, и в том, что они не смогут издать ни единого звука. Или же убийца сумел заглушить звуки магией.

Хотя, возможно, Филант сам зачаровал комнату так, чтобы звуки его любовных утех ее не покидали.

Как бы там ни было, исполнителю пришлось вытащить меч Филанта из ножен, запрыгнуть на кровать и нанести смертельный удар в строго определенный миг, да еще и под идеальным углом. Такое мастерство впечатляет. Не могу не восхититься.

Внезапно я смотрю на вытаращенные глаза Юлины и ее окровавленный рот совсем по-другому: передо мной уже не головоломка, которую нужно разрешить, а трагедия, преступление, которое любой нормальный человек увидел бы с первых секунд. Эту женщину убили только за то, что она поддалась чарам не того мужчины. Ее не должно было здесь оказаться. Филант сначала звал с собой трех других. И, невзирая на все недостатки самого Филанта, его убили за сущий пустяк – за магическую безделушку.

Никто ведь не думает, что это совпадение и браслет здесь ни при чем, правда?

Мог ли мокрушник – а такую отличную работу мог проделать только мокрушник – просто украсть браслет? Я ведь так и пытался поступить.

Такой заказ мог бы исполнить Дарзо. Но, думаю, он бы провернул все гораздо изящнее. Отравил бы мага, чтобы тот почувствовал себя плохо и остался дома, после чего подменил бы браслет на фальшивку. Здесь же был взят эффективный, но гораздо более грубый подход, несвойственный моему учителю. А ведь погибла еще и любовница. Дарзо терпеть не мог убивать без нужды.

Но если приходилось, убивал, конечно же.

Так кто же предупредил меня той затупленной стрелой? Убийца? Или некая третья сторона, как и подразумевалось в записке?

Ответов мне здесь не найти. Пока я раздумываю, как мне лучше уйти отсюда, супруга Филанта – ее имени я так и не узнал – наконец пробивает оборону трактирщика. Леди Магнария врывается в комнату и дает мне возможность выскользнуть из двери у нее за спиной. Видимо, ей уже сказали, кого она здесь найдет и что они оба мертвы, поскольку леди ничуть не удивлена увиденным.

Но это не значит, что она ведет себя сдержанно.

Вопя грязные ругательства, леди вырывает меч из плоти мертвецов и сталкивает мужа с любовницы. Выглядит все это гораздо страшнее, чем я рассказываю. В мертвых телах кровь стекает в нижнюю точку, и, если представите, как любовники были соединены друг с другом… в общем, подробнее я описывать не буду.

«Ах вот оно что. Два тычка. Теперь я понял», – мысленно говорю я ка'кари.

Чернушная шутка показалась бы мне смешнее, если бы я не видел, что вытворяет леди Магнария.

Разъяренная, она стаскивает нагую, окровавленную, обмякшую женщину с кровати и начинает пинать и топтать ее мертвое тело, проклиная, обвиняя ее в неверности лорда Филанта и в его смерти.

Кажется, я уже говорил – в моем горьком ремесле я вижу людей в худшие дни их жизни, а это значит, что мне часто приходится видеть худшие стороны этих людей.

Ну как, будоражит? Нравится вам мой рассказ? Такие подробности вы рассчитывали услышать?

Жестокость. Это же весело, да? Прибавьте к ней немножко секса, и эта смесь так чудесно пощекочет вам нервы, правда ведь?

Я нахожу Фаэну в условленном месте. Она смотрит на меня с надеждой, которая улетучивается, едва она замечает мой изможденный вид. Я все ей рассказываю и, закончив, спрашиваю:

– В общем, то, зачем мы приехали в этот город, у нас достать не получилось. Что будем делать теперь? Другие зацепки есть?

Я подумываю о том, чтобы вернуться к гранд-мастеру Витрувию и вновь попытать счастья с ним. Теперь, когда он знает, за чем я охочусь, такая вылазка будет самоубийственной.

– Нет, – отвечает Фаэна. Вид у нее такой же несчастный, как у меня. – Даже если туда и пригласили других Са'фасти, они уже уехали. Но я точно больше ни о ком не слышала. Наверное… Наверное, нам придется импровизировать.

– Импровизировать? – спрашиваю я. Меня одолевает усталость.

– Мы отправимся туда, куда и собирались с самого начала. В Стормфаст.

– В Стормфаст? – переспрашиваю я. Тоувер находится в самой северной точке Серого моря, а Стормфаст – далеко на юге и от Серого моря в стороне. Он стоит на южном побережье Алитэры, к востоку от Драконьих Зубов и напротив Летних островов. – Это далековато… Да и Тоувер, вообще-то, не по пути из Эленеи к нему. Я так рад, что мы заложили такой крюк и приехали сюда.

– Как ни странно, – говорит Фаэна, – самый быстрый путь туда действительно лежит через Тоувер.

– Как это?

– Мы пойдем на праздник по случаю отъезда Летнего двора Алитэры, который пройдет в замке Стормфаст. – Фаэна прокашливается и бодро улыбается. – Если, конечно, придумаем, как туда попадем. Для этого и нужны браслеты.

– Ты про… отъезд императрицы? Когда она с придворными уезжает в Борами? Разве он не скоро? И под «скоро» я имею в виду «со дня на день»?

– Этот праздник обычно длится неделю. И он… уже начался. Но нам важно попасть только на самую последнюю ночь.

– И когда она?

– Полночь уже миновала, так что… через четыре дня?

Я потираю лоб.

– Неважно, что у нас нет браслета, а без него, по-видимому, невозможно попасть на самый закрытый праздник во всей Алитэрской империи. Неважно, что на празднике будет присутствовать сама императрица, а охранять замок будут самые умелые бойцы и маги мира. Неважно, что у нас нет даже идей, как заполучить такой браслет. Давай на минуту забудем обо всем этом. Если мы прямо сейчас выйдем на улицу, найдем двух самых быстрых лошадей во всем Тоувере и будем скакать на них день и ночь, то все равно не доберемся до Стормфаста за четыре дня. Это невозможно.

– Возможно. Просто очень, очень дорого. – Фаэна невесело улыбается и достает что-то из выреза своего платья. – Точнее, было бы дорого, не раздобудь я вот это. – Она показывает мне две тисненные золотом карточки.

– А это еще что?