– Вас выдали врата, – говорит гранд-мастер. – Если вам интересно.

– Врата?

На первый взгляд гранд-мастер Глаукон Витрувий кажется стариком, но это не так. Он слишком рано поседел, однако белизна на его висках кажется мне неестественной. Волосы гранд-мастера белы, как полуденное солнце, а значит, стали такими не от старости – видимо, однажды он попал в отчаянную ситуацию и применил столько магии, что чуть не лишился жизни. Пальцы, которыми он поглаживает намасленную черную бородку, ухожены, на правой руке ногти длиннее, чем на левой. Похоже, он играет на лютне – но не на арфе, поскольку на левой руке я, кажется, вижу загрубевшие мозоли. Гранд-мастер высокий и худой, как бамбуковый стебель; на его одежде нет ни гербов, ни знаков различия. Это может говорить как о скромности, так и о гордыне, ведь он человек известный – ему не нужны гербы и регалии, потому что все вокруг и так знают, кто он такой. Впрочем, его одежда – простая черная хлопковая туника и такие же штаны – ничем не лучше той, которую носят самые обыкновенные ученики, и украшений на ней никаких нет; так что, возможно, он и правда скромен.

Мимо кого бы мы ни прошли, все его узнают; многие кивают, некоторые даже кланяются – но это, похоже, излишне. Кто бы ни оказывался у нас на пути, все разбегаются в стороны, чтобы дать нам свободно пройти. И все непременно замолкают, едва мы оказываемся рядом. Мы идем, окруженные пузырем тишины и спокойствия; лишь изредка кто-нибудь, не сдержавшись, ахает – думаю, из-за гранд-мастера, не из-за меня.

Мы поднимаемся на несколько этажей и оказываемся в полированном каменном сердце монастыря. С каждым шагом возможностей для побега у меня становится все меньше, а узел тревоги в груди затягивается все туже. Но за нами не идут стражники, а когда мы подходим к скромному кабинету гранд-мастера, тот окликает юного помощника, ждущего у двери, и отправляет его за «прохладительными напитками».

Быть может, эта фраза – сигнал. Быть может, на меня с минуты на минуту обрушатся сотни кровожадных монахов.

В чем бы меня ни заподозрил гранд-мастер, он явно ничуть не боится своего незваного гостя. Он верит, что может справиться со мной в одиночку.

Если вспомнить, как только что тренировались его подопечные, он, наверное, не ошибается. Я, конечно, хвалился своими умениями перед Мамочкой К, но не хотел бы испытывать их, не узнав об этом человеке гораздо больше.

Гранд-мастер предлагает мне сесть.

Я вежливо отказываюсь и остаюсь на ногах, в спокойной, собранной, но не враждебной позе.

Гранд-мастер садится и закидывает ногу на ногу – из такого положения он не сможет быстро вступить в бой.

Я догадываюсь, что это он всячески старается сделать так, чтобы я его не боялся. От этого он становится еще страшнее.

Гранд-мастер сплетает руки, кладет их на стол и несильно потирает большие пальцы друг о друга, будто прислушиваясь к какому-то неслышному ритму. Похоже, мое появление оторвало его от работы: стол завален листами пергамента и раскрытыми книгами, тут журнал учета, там записная книжка, рядом незакрытая чернильница с воткнутым в нее пером, порошок для сушки чернил и крошечный перочинный ножичек поблизости. Два бронзовых держателя подпирают около полудюжины томов, а там, откуда гранд-мастер вытащил нужные ему книги, зияют пустоты, похожие на выбитые зубы.

Затем мое сердце начинает биться сильнее. Поверх листов пергамента вместо пресс-папье лежит изысканный браслет, украшенный драгоценным камнем. Мой браслет. Точнее, который скоро будет моим.

Я стараюсь ничем не выдать своей радости.

Гранд-мастер произносит:

– Чтобы пройти через Врата Вод, нужно проявить колоссальную силу воли и сосредоточенность. Многие считают это первым испытанием для вступления в наш орден.

Я делаю вдох, но он не дает мне ответить, а я не успеваю придумать, как бы поудачнее ему соврать. Я и не знал, что войти сюда должно быть трудно. Тот монах-шалопай даже не намекнул мне на это.

– А вы, кажется, даже ничего не заметили, – продолжает говорить гранд-мастер.

– Может быть, они сломаны? – отвечаю я. Мне в голову приходит ужасная мысль.

«Это ты их сломал?» – спрашиваю я у ка'кари.

– О да, сломаны. Теперь, – говорит гранд-мастер. – В них появилась дыра.

«Ну точно! Ты!»

~– Я проголодался! А ты начал вытворять глупости, поэтому я сделал так, чтобы мы оба получили то, чего хотели.~

«Я хотел вовсе не этого!»

– Повезло мне, – говорю я. – Наверное, я поэтому прошел и даже ничего не заметил.

– Вы неверно меня поняли. Перед тем как что-то поглотило их магию, Врата все же успели осуществить свою вторичную функцию. Видите ли, они измеряют магический потенциал, ваш глоре вирден. Ага, вижу, вы знакомы с этим термином.

Я сглатываю.

~– Вот не мог ты просто пройти через вход для гонцов, да?~ спрашивает ка'кари.

«Ты серьезно пытаешься свалить вину на меня?»

– Вы хотите сказать, что Врата увидели магический потенциал… во мне? – Я усмехаюсь. – Да они и правда сломались!

– Не просто потенциал – потенциал таких масштабов, какого не видывали со времен, когда меня здесь еще не было. – Гранд-мастер подается вперед, опирается локтями на стол, легонько касается все еще сцепленными пальцами лба и недовольно глядит на меня сквозь окошко между указательными и большими пальцами.

– Я не маг, – говорю я так, будто он несет чушь. – Меня проверяли. И вы проверьте. Сами все увидите. У вас наверняка есть… что-нибудь, чем меня можно испытать. Или, если хотите потратить свое и мое время, мы можем вернуться к Вратам, и я пройду через ту часть, которая не сломана… – А после этого однозначно сбегу.

– Врата – довольно грубый инструмент. Одно сито из множества тех, что у нас имеются. Они ищут талант и подают всего несколько сигналов: черный, если таланта нет совсем; синий, если его достаточно, чтобы человека можно было чему-то научить. Так мы определяем, кого можем принять в орден, понимаете? Желтый говорит о развитом таланте, каким обладает большинство моих собратьев, или о том, что к нам пожаловал маг из другой школы.

– Полезная штука, – говорю я. – Для безопасности. – По словам гранд-мастера не понять, многие ли видят эти сигналы. Если других монахов предупредили обо мне, то, возможно, пока мы вежливо беседуем, на моей шее уже затягивается петля.

– Да, очень полезная, – говорит он. – Красный сигнал мы видим только в том случае, если к нам зашел кто-то страшно опасный.

Мы. Вот и подтверждение тому, что не он один видит предупреждающий сигнал. Остальные знают, что я здесь. Преисподняя, спаси и сохрани.

Но я сохраняю на лице спокойствие, словно Врата интересуют меня только для общего развития.

– За последнюю сотню лет лишь несколько человек, прошедших через Врата, смогли поднять такую тревогу. В последний раз это случилось до того, как я стал гранд-мастером, но… если я правильно догадался, откуда вы, то вы и сами догадаетесь, кем был тот человек.

– И откуда же я? – спрашиваю я, приподняв брови.

– Вы родом из Сенарии, но к нам приехали, скорее всего, из Эленеи. Если хотите притвориться простофилей, то старайтесь получше. Пока что у вас не очень-то получается.

Я напрягаюсь еще больше.

– Дориан Урсуул? – предполагаю я. – Слышал, он здесь учился. В одном из колледжей. Часом, не в вашем? А как вы поняли, откуда я?

Может быть, он просто предположил, что я сенариец, увидев мою одежду или услышав, как я говорю. Это вполне вероятно. Правда ведь?

Гранд-мастер усмехается.

– Нет. Дориан был слишком умен и никогда не проходил через Врата. Нет, я говорил о его друге, Солонариване Тофьюсине. Как они оба поживают?

Я даже не пытаюсь ничего отрицать. Все еще надеюсь избежать открытого противостояния. Но чувствую, что петля становится все туже. Не сдержавшись, я бросаю взгляд в окно: за ним видно дворик, где обычно занимаются ученики. Сейчас он пустует. Может быть, это совпадение.

– Дориан сошел с ума, а король – или император, или как он там теперь величается – Тофьюсин помогает императрице править Сетской империей. Но вы об этом и сами наверняка знаете не хуже меня. Весь мир об этом слышал, разве нет?

– Что значит сошел с ума?

– Значит «тихо и мирно лишился рассудка», а не «впал в буйное безумие».

– Это я понял. Но в чем проявляется его сумасшествие? – Гранд-мастер сердится, словно я нарочно притворяюсь тупым.

– Говорят, он почти всегда без сознания. А когда приходит в него, несет бред. Еще я слышал, что он шатается по дворцу, и все терпят его выходки, потому что когда-то королева его любила; но при этом слуги стараются делать так, чтобы Дориан не попадался ей на глаза, ибо ее гнев тоже до сих пор не остыл.

– Я до сих пор дивлюсь тому, что верховный король позволил своему старому сопернику жить. Да еще и в его собственном дворце.

Мне хочется ответить, что Логан – хороший человек, но я боюсь показать, что хорошо его знаю. Так что я лишь пожимаю плечами, словно мне больше нечего ответить. Не вступившись за лучшего друга, я чувствую себя предателем.

– Гранд-мастер, – начинаю я, решив зайти с другого боку, – говорить с вами – настоящее удовольствие, но, боюсь, что Врата в самом деле ошиблись с измерениями. А когда вы поймете, что ваши сломанные весы приняли муравья за буйвола, боюсь, вам захочется выместить свое недовольство на муравье. Поймите, я не хочу тратить ваше время попусту. Проверьте меня еще раз.

– Уже проверил, – говорит он. Затем разводит соединенные пальцы; в «окошке» проскальзывает что-то трескучее, после чего магия рассеивается. Все это время гранд-мастер смотрел на меня сквозь то окошко. Это показалось мне странным, но я решил, что у него такая причуда. – И, по моим наблюдениям, таланта у вас как у мертвеца.

– Ну вот и весь разговор, – говорю я. – Простите, что отнял у вас столько драгоценного времени, господин гранд-мастер. Теперь я пойду…

– Стоять, – он говорит негромко, но его голос звучит хлестко и властно.

Я останавливаюсь.

– Сядьте.

Я сажусь и чувствую, как ускользает моя надежда на мирный побег.

Гранд-мастер долго, пристально смотрит на меня, и лишь теперь я понимаю, насколько плохо все спланировал. Я даже не продумал детали своего прикрытия: какого человека я из себя изображаю – того, кто отведет взгляд, или кто будет непокорно смотреть в ответ?

Поэтому я как дура, выбираю нечто среднее и добродушно встречаюсь с ним взглядом. Стоит мне это сделать, как я осознаю, что веду себя чересчур уверенно для человека, попавшего в столь опасную ситуацию.

~– Кайлар, мне это не нравится. Слишком уж он спокоен. А это значит, что ты недостаточно волнуешься.~

Наконец гранд-мастер произносит:

– Вы когда-нибудь теряли веру?

– Веру? – выпучив глаза, переспрашиваю я.

Он пристально смотрит на меня, что-то взвешивая в уме.

Если его боевое мастерство настолько высоко, насколько мне кажется, то я вошел по пояс в сточные воды и теперь должен выбраться из них чистеньким. Видите ли, когда я Заглянул в него, то увидел кое-что неожиданное и страшное: этот человек невинен.

Вы не подумайте, он не простак и не святоша. Пусть я чураюсь Заглядывать в людей, как человек с чувствительными зубами чурается холодного питья, этот дар – врожденный талант, или способности ка'кари, или наследие прошлых ночных ангелов – иногда показывает мне грязь, налипшую на душу человека. Я не знаю, как работает эта способность и что именно она находит в людях: вину, или преступление, или грех.

Но одно я знаю точно: хотя Глаукон Витрувий и не святой, он не заслуживает смерти. Более того, насколько вижу, он – хороший человек.

Я не могу убить его. Я не могу убить невинного, не предав все, что делает меня мной.

– Да, – наконец произносит гранд-мастер. – Думаю, что теряли. Скажите, во что же вы верили? В Бога? В любимую? В семью? В свое место в этом мире?

Я не успеваю защититься от наваждения, и передо мной возникает лицо Элены, умиротворенное, каким оно было в тот миг, когда в нее вонзился мой клинок.

Спокойным голосом я отвечаю:

– В счастливые финалы. Когда-то я верил в счастливые финалы. А вы?

– В самого себя, – говорит гранд-мастер. Криво улыбается, но в улыбке заметна печаль. – Я родился с титулом и богатством, какого не было у большинства моих ровесников, с умом, относительно приятной внешностью, которую лучшие портные умели превратить в красоту, еще с огромной самоуверенностью, и, наконец, когда пришло время, во мне проявился сильный талант. Честно говоря, в молодости я даже не сомневался, что окажусь талантливым, причем чрезмерно. Все считали меня особенным, но никто не верил в это так же сильно, как я сам.

– А потом что-то случилось, – говорю я. Зачем гранд-мастер рассказывает мне об этом? Пытается меня задержать? Корчит из себя мудрого монаха? Я бросаю взгляд на дверь. Юный помощник так и не пришел с «напитками».

Вряд ли он вернется один.

– Да, кое-что случилось. Хотя точнее будет сказать, кое-кто случился. – Гранд-мастер пожимает плечами, хотя такой беззаботный жест больше подошел бы опытному азартному игроку, которому всего одну ночь не везло за столом. Затем он улыбается одним уголком рта.

Я понимаю: что бы тогда ни произошло, его это совершенно сломило.

В старых едких лодрикарских сказаниях над мужчинами часто за это потешаются. У них даже есть пословица, звучит она примерно так: «От занозы в пальце мужчина будет стенать и истекать кровью, но смертельную рану он снесет стойким молчанием».

– У вас из-за этого волосы побелели? – спрашиваю я. И запоздало понимаю, что лучше было промолчать. О связи между белыми волосами и магией знают не все.

Брови гранд-мастера приподнимаются, – наверное, его удивили мои познания, – однако он ничего не отрицает.

– Об этом я лучше расскажу в другой раз. Достаточно сказать, что, утратив веру, я стал меньше, но лучше. А еще я узнал нечто парадоксальное и пугающее. Теперь, когда я отказался от веры в собственную исключительность, мне стало дозволено больше, чем прежде. С тех пор я мог совершать поступки, совершенно не подобавшие тому величественному образу, какой я примерял на себя раньше.

– И, совершая эти поступки, в глазах многих вы становитесь еще более особенным и величественным, – говорю я.

– Совершенно верно! – Он с искренней радостью хлопает в ладоши. – Вы понимаете! Большие беды – те, что постоянно преследуют нас, – с опытом не становятся проще, правильно? Они становятся глубже, хуже. Они оголяют душу и стремятся познать, во что мы на самом деле верим и насколько крепка наша вера.

– Они нас ломают, – шепчу я.

Гранд-мастер откидывается на спинку кресла.

– Совершенно верно. – Его лицо становится серьезным. – Так какая же беда преследует вас, друг мой?

– Не та, что преследует вас, – грубо отвечаю я. На самом деле наши ситуации полностью противоположны.

Моя беда не в том, что я считаю себя особенным, когда это не так; моя беда в том, что я точно знаю: я – особенный, и мне от этого тошно.

– Я не знаю, зачем вы пришли сюда, – говорит гранд-мастер. – Но, похоже, не затем, чтобы убить меня. Значит, вы хотите что-то у меня украсть: либо какую-нибудь магическую безделицу, либо какие-то сведения. Вы ведь не скажете мне, что именно, да?

Я обдумываю ответ.

– Нет. Я пришел на разведку, но явно с самого начала провалил ее.

Не знаю, зачем сказал ему правду – гранд-мастер явно мне не верит.

Он молчит, размышляет, а затем, похоже, приходит к какому-то решению.

– Скажу прямо: я не позволю вам ничего украсть. Для этого вам придется меня убить.

– Вы помедлили, – говорю я.

– Помедлил? – Его брови встают домиком.

– Перед тем, как сказали, что мне придется вас убить, вы помедлили. Вы проверяли, в самом ли деле пойдете до конца, так ведь?

Он настороженно кивает.

Я говорю:

– Забавно. В моей душе на месте достоинства зияет пустота, но когда я вижу настоящее достоинство в других людях, то сразу же его узнаю. Я не могу убить вас, гранд-мастер. И не стану этого делать. Я лучше засажу себе в палец занозу, чем лишу этот мир порядочного человека.

– Занозу? Ну зачем же такие жертвы? – сухо спрашивает он.

– Вы – необычайный человек, – говорю я. – Надеюсь, мы с вами больше не встретимся. – Я встаю и делаю шаг к открытой двери.

– Кайлар Стерн, – говорит он. – Остановитесь.

Кажется, будто в меня попала молния. Против воли я останавливаюсь. Он знает, как меня зовут.

«Мне стоит пытаться отнекиваться?» – спрашиваю я ка'кари.

~– А тебе показалось, что он назвал твое имя наобум?~

Я снова поворачиваюсь к гранд-мастеру. Мой пульс громко барабанит в ушах, и если сюда побегут монахи, то я вряд ли услышу на лестнице их топот.

– Я и не знал, что моя слава разлетелась так далеко, – говорю я с широкой и совершенно неестественной улыбкой.

– Намного дальше залов Шо'фасти, – говорит он. – Молодой человек, ненамного старше двадцати, холодные голубые глаза, темные волосы, худощавое телосложение, превосходно владеет боевыми искусствами. Иногда может казаться, что он мастерски владеет талантом, а иногда – что ему не известны даже основы основ. Был одним из Двенадцати магов Черного Кургана и, вероятно, одним из наиболее одаренных, поскольку считается, что ему удалось пройти через тот магический катаклизм целым и невредимым.

Кайлар, синие маги видели, что произошло в Черном Кургане. Как и красные. И зеленые. То, что сотворили Двенадцать, вызывает жгучий интерес у всех магических братств и сестринств мира. Вы сами-то понимаете, что тогда сделали?

– Не особо.

– Ах да, «невозмутимый» – так вас описывают чаще всего. Даже когда рассказывают, как вы якобы предстали перед Белым Серафимом Часовни и унизили несколько сотен сестер. Все так и было?

– Я… не знаю, что именно вам рассказывали, поэтому не могу ничего сказать.

– Значит, правда, – говорит гранд-мастер. – Как представлю выражение лица Истариэль Вайянт, этой высокомерной старой коровы, так сразу хочется проникнуться к вам приязнью.

– Проникайтесь, пожалуйста, я вам разрешаю, – отвечаю я.

– Да, «временами очаровательный» – так про вас тоже говорили.

– Временами? – переспрашиваю я. Обижаться на это глупо, ведь совсем скоро мы с этим человеком можем сойтись в смертельной схватке, но я все же обижаюсь.

– Мне очень любопытно, какие подробности вы можете рассказать о том, что произошло в Черном Кургане, – говорит гранд-мастер. – До нас доходили слухи о чудовищах, что наведывались в отдаленные деревни и прятались в лесах, но в таких небылицах нет ничего необычного. Их всегда распускают во времена великих потрясений и войн. Учитывая, что в Черном Кургане и в самом деле водились настоящие чудовища, подозреваю, что на этот раз некоторые из слухов могли даже оказаться правдивыми. Но знаете ли вы, что несколько месяцев назад схлопнулся водоворот Тлаксини? По тем проливам снова пошли торговые суда. Да и сама магия изменилась. Люди на всем континенте, если не во всем мире, чувствуют волны, что разошлись от Черного Кургана. Ученые моего братства позабыли про сон и пищу, они не отрываются от текстов и ищут хоть какие-то объяснения. Они напуганы.

В моей памяти что-то шевельнулось. Как будто я должен вспомнить что-то важное. Какое-то предупреждение, но оно ускользает от меня.

– Ничего полезного я не знаю, – говорю я. – Мы все просто одолжили свою силу. А управлял магией Дориан.

– Итак, мы вновь возвращаемся к Дориану, самому опасному человеку в мире.

– Самому… чего? Что-то вы перегнули. Вы его знали?

– Знал ли я его? – переспрашивает гранд-мастер Витрувий и отводит взгляд сначала вверх, потом в сторону, словно роясь в воспоминаниях. – Однажды мы мельком встретились. Он мне не понравился. Но лишь потому, что я сам был молод и не уверен в себе. Когда Дориан жил здесь, он всячески показывал, что ему не особо интересны наши учения; поэтому я считал его гордецом. Говорят, он то ставил в тупик, то страшно злил всех мастеров-теоретиков, но, поскольку боевыми искусствами он никогда не увлекался, мы с ним вращались в разных кругах. И все, кого ни спроси, говорили, что его главный дар – Целительство! В рассказы о его чудесах верится с трудом, но наши агенты смогли проверить несколько таких историй, и они оказались правдивыми. К тому времени, когда Дориан решил покинуть Хот'салар, к нему приводили самых отчаявшихся пациентов. Он спас охотника, которому случайно пробили стрелой брюшину. Вернул зрение пожилым людям с бельмами на глазах, и те даже заявили, что теперь видят лучше, чем в молодости. А однажды к нему пришла недавно забеременевшая девушка, почти доведенная до смерти легочным червем. Она молила спасти не ее, а нерожденного ребенка. Говорят, Дориан перенес плод в утробу ее сестры, после чего три дня непрестанно колдовал и вытащил из девушки кишащий клубок легочных червей. Годы спустя наши люди нашли ее, все еще живую и родившую уже нескольких детей. Она клялась, что все это – правда.

Даже его неудачи были победами. Однажды к нему пришел купец, печень которого усеивали опухоли… и Дориан убрал их, даже не надорвав кожу. Купец был несказанно рад, но Дориан заявил, что подарил ему всего лишь шесть месяцев жизни, ибо болезнь уже распространилась и укоренилась по всему телу. Менее порядочный человек отпустил бы купца, ничего не сказав, и купался бы в овациях – ведь тот выглядел в сто раз здоровее, чем до лечения, и никто бы не догадался, что он исцелился не полностью.

Мне очень хочется и дальше слушать рассказы гранд-мастера о Дориане, однако я чувствую себя стрелой в растянутом луке и дрожу от натуги, стараясь остаться на месте.

Однако Витрувий продолжает:

– Некоторые даже полушутя говорили, что если ты умер меньше суток назад, то Дориан вернет тебя к жизни. Один из наших магов как-то спросил его, правда ли это, и Дориан раздраженно ответил, что неправда: все целиком зависит от обстоятельств смерти, и даже если шанс спасти мертвеца еще есть, то помочь он сможет не позднее чем через шесть минут. Оживить человека через день у него получилось лишь однажды, в качестве исключения, и только потому, что человек рыбачил на льдине и упал в воду.

Таким он был. Даже приуменьшая собственные достижения, Дориан показывал, насколько они велики и невероятны. Но, как вам, наверное, известно, умелые люди часто попадают в одну и ту же ловушку. Когда вы превосходно освоили одно дело – или четыре, или пять дел, как Дориан, – у вас может возникнуть заблуждение, что…

Но я слышу, как с лестницы доносится одинокий шаг, да и гранд-мастер отвлекся. Как бы мне ни хотелось дослушать этого паука, завершать разговор в его паутине я не желаю совсем.

Я бросаюсь к открытой двери и жду, что мне в спину вот-вот врежется магический удар.

Но до двери всего несколько шагов, и я успеваю. Затем бросаюсь в сторону, ухожу с линии огня. Затем при помощи таланта взмываю вверх. Подпрыгиваю к потолку, вонзаю когти из черного ка'кари в балку и махом подтягиваю ноги, чтобы перевернуться и повиснуть вниз головой.

Как я и ожидал, через секунду гранд-мастер вылетает из открытой двери кабинета и оказывается прямо подо мной. Его руки охвачены голубым огнем, от тела исходит сила.

– Братья! – кричит он. – Ко мне!

Он оглядывает пустой коридор, после чего бежит к углу.

Стоит мне спрыгнуть с потолка и проскользнуть обратно в его кабинет, как до меня доносится грохот нескольких пар ног. Я слышу взбудораженные голоса монахов.

Подхожу к его столу. Времени нет.

~– Может, тебе не стоит спешить и…~

Я хватаю браслет со стола.

Точнее, пытаюсь.

Мои пальцы проходят сквозь иллюзию, лишь слегка за что-то зацепившись.

За что?

За активатор.

Я сразу же бросаюсь к выходу, но не успеваю ухватиться за дверь, которая захлопывается перед моим носом. И запирает меня в кабинете.

Грохот дерева и железа гулким эхом отдается в моей груди. Звон встающих на место засовов кажется пощечиной.

Я в ловушке.

Я стремительно подлетаю к окну, поджимаю ногу и собираюсь вложить в пинок всю силу моего таланта, чтобы вышибить окно из проема.

Но останавливаюсь. Подношу к глазам ка'кари. Вижу у окна коварный силок.

Там поблескивает что-то магическое – оно схватит меня за ногу и будет держать тем крепче, чем сильнее я пну.

«Ты говорил, что проголодался, правда?»

~– Я уже поел. Сыт по горло.~

«Сожри магию, никчемное ты создание!»

~– Это ловушка! Гранд-мастер знает, что мы поглотили магию Врат. Он расставил капканы, а ты хочешь нарочно ступить в еще один?~

Я ругаюсь.

Слышу грохот шагов – кто-то взбегает по лестнице, мчится по коридору, кричит, приближается. Я быстро ставлю на дверь перекладину, запирая ее изнутри.

– Сдавайтесь! Что бы вы ни сделали, будет только хуже! – кричит гранд-мастер.

Это почти наверняка правда.

– Мы не желаем вам зла! – кричит он.

Это почти наверняка ложь. А даже если и нет, люди постоянно совершают то, чего не желают.

Я – все равно что крыса, угодившая в капкан, но, в отличие от обычной крысы, я продумывал свой побег еще до того, как переступил порог этого кабинета.

Говорил же, я – особенный.

– Будет больно, – предупреждаю я.

– Как всегда,~ отвечает ка'кари и полностью покрывает мою кожу.