Мое ремесло ужасно, тут уж ничего не попишешь. Но иногда я его обожаю.

Солнце висит высоко и сверкает ярко, подобно поднятому топору палача. Оно грозит грядущим правосудием и обещает, что чье-то время вот-вот выйдет.

«Это всего лишь разведка», – твержу я про себя, но с каждым шагом по направлению к лагерю монахов мое сердце бьется все чаще. Улицы здесь широкие; вдоль них ровными рядами стоят красивые строения, некоторые высотой в три или четыре этажа, однако парящий синий шип Шо'фасти, что маячит в половине лиги впереди, все равно возвышается над всеми ними. Попасть в этот сверкающий сапфировый кинжал, занесенный над сердцем Тоувера, можно только по тесным лестницам и узким мостам, которые держатся невообразимо на чем.

Будь у меня больше времени – и меньше боязни того, что какой-нибудь маг с неизвестным мне талантом меня заметит, – я бы подошел к шпилю и разглядел бы его поближе. Чудо света все-таки.

Интересно, есть ли он еще в ваше время, читатель, кем бы вы ни были? Или мир уже провалился в тартарары? Говорят, что магия меняется. Насколько сильно она вообще может измениться? Сколько мы можем потерять? Если вы слушаете меня спустя пятьдесят лет, думаете ли вы, что я преувеличиваю для эффекта, а на самом деле подобные сооружения существовать не могут?

~– Подожди-ка. Я думал, что ты записываешь все это для себя, и только для себя. Чтобы было сподручнее вспоминать подробности.~

Я пожимаю плечами.

«Уж больно много трудов для меня одного, правда ведь? Сам ведь знаешь. Когда готовишь роскошный ужин на одного человека, кажется, что оно того не стоит, а когда накрываешь стол для целой семьи, то вроде как и потрудился не насмарку.

Хотя, наверное, ты не можешь этого знать. Ты ведь металлический шар. В общем, я подумал, что попытаюсь извлечь из своей болтовни какую-нибудь пользу. Если под конец истории получится выставить себя эдаким героем, то, возможно, отдам записи барду».

~– Кажется, кто-то однажды сказал: «Если рассказываешь историю кому-то, теряешь всякую надежду на то, чтобы рассказать ее честно», – разве не так?~

«Да что же тебя так волнует моя честность? Ты что, решил стать моей совестью?»

~– То, как меняется со временем твой характер, определяет, какие из моих способностей ты сможешь раскрыть в будущем. И больше я ничего тебе об этом сказать не могу, так что даже не проси.~

«Почему это прозвучало как угроза?»

Ответа нет.

«Вот что: мне важно, чтобы под рукой имелось точное описание случившегося, поэтому я все тебе и рассказываю. Позднее мы вместе пройдемся по записям. Но ты прав, и я, скорее всего, сам себя обманываю. Ни с кем другим я этой повестью не поделюсь».

~– Я запомню эти слова.~

Знаете, я на минуту решил, что в каком-нибудь туманном будущем моя история кому-то сможет принести пользу, и благодаря этой мысли мне стало легче сносить одиночество и жизнь, полностью оторванную от других людей. Теперь же ка'кари отнял это у меня.

«Ну спасибо, дружище».

Он не отвечает.

Так о чем я говорил? О шпиле, кажется? К счастью, туда я не пойду. Вместо того чтобы наведаться в башню, битком набитую магами-политиками, магами-бюрократами и магами-учеными, я иду в гости к Дланям Шторма.

Я еще тот счастливчик.

Лагерь Дланей Шторма расположен в районе, который называется Водным. Стена у лагеря лишь одна, древняя, – Фаэна говорила, что она осталась от тех, кто удерживал эту территорию, пока ее не заняли маги. Стражи на первый взгляд нет. Все синие – маги движения, поэтому их символ – вода. Я уж не знаю, связаны они как-нибудь с настоящей водой или нет, но метафора для сложного движения получилась хорошая. Хранители Шторма считают, что нападения и вторжения нужно не останавливать, а перенаправлять и отклонять в иную сторону. То же касается и подходов к их обители – те, кого здесь видеть не желают, сами примут решение не подходить близко, причем часто даже по своей воле.

Получается это у монахов дюжиной способов, которые люди редко замечают – да и я не заметил бы, не предупреди меня о них Фаэна. Я вижу колею для повозок, пропиленную в каменных плитах. Во-первых, борозды полны жутких ухабов, от которых телеги невыносимо трясутся, а все сторонние пути при этом выглядят заметно ровнее. Дальше расстояние между ухабами меняется, отчего повозки застревают или едут медленнее. Некоторые отрезки дороги явно часто затапливаются, и каменные плиты подняты над землей, чтобы по ним было удобно идти, – но только взрослым, потому что для коротконогих детей плиты разведены чересчур широко. Когда ребятня, несмотря ни на что, залезает на них, чтобы поиграть, они почти не суются к лагерю монахов, а взрослые, которым нужно туда пройти, прогоняют их, чтобы не путались под ногами.

Из-за неровного булыжного мощения гости на лошадях стекаются в одну полосу движения, откуда им хочется свернуть на улицы получше и пошире. Ездить по этим улицам приятнее, и ведут они к оживленным рынкам и веселью. Дома здесь высокие, но стоят они поодаль друг от друга – у отступников от закона вроде меня не получится пробежать этот путь по крышам.

Всех уловок мне не понять, но я ими восхищен. Меня, одетого в простую одежду гонца, никто не останавливает. Даже внимания никто не обращает. Тем не менее я несколько раз чуть не свернул с дороги, и сам не могу объяснить почему.

Вскоре глухой рев, который я до этого едва замечал, усиливается. Я сворачиваю за угол и здесь, прямо посреди города, стоящего на пойме реки, вижу Врата Вод.

Сестры Часовни часто создают памятники и сооружения поразительной красоты, но все творения магов-мужчин, похоже, призваны внушать благоговейный трепет.

Эти Врата? В высоту они достигают почти середины синей башни, которая высится в полулиге отсюда. Источника воды нигде не видно; ее мощный поток берется из ниоткуда, словно из секретного родника, затем с помощью магии загоняется на самую верхушку и оттуда низвергается вниз. Но водопад не врезается в землю и не обволакивает ближайшие три квартала влажной дымкой. Вместо этого вода проходит сквозь улицу и падает куда-то в цистерны или в реку, которая и подпитывает водопад.

Рядом с вратами булыжная дорога становится кварцевой, или стеклянной, или она вообще сотворена магически из чего-то похожего. Из-за того, что ее постоянно омывает вода, она остается невероятно чистой и прозрачной. Когда подходишь к водопаду, кажется, будто с твердой улицы переходишь на бесплотный воздух, не идешь, а летишь к ревущему потоку, и, глядя под ноги, видишь за залитым водой полом глубокие подземные пещеры, где падает, разбивается и бурлит о камни вода. Страшно до жути.

Однако же я вижу, как к Вратам невозмутимо подходят люди. Все монахи – мужчины, и я вижу среди них представителей всех известных мне народов. Все коротко острижены или обриты, одеты в огромные шаровары разных цветов и в рубахи без рукавов, тоже разноцветные (хотя чаще всего синие). На рубахах красуются разные символы – наверное, знаки различия, или отличия, или гербы колледжей.

Позади меня раздается голос:

– Вы здесь впервые?

Я киваю юному монаху. Ну как юному – он всего на пару лет младше меня, но выглядит совсем парнишкой. Понимаете, о чем я, да? Я видывал двадцатилетних солдат, которые казались стариками, и моложавых мужчин, которым было лет пятьдесят. Этот парнишка выглядит парнишкой.

– Все не так страшно, как кажется, – говорит он. – Подхóдите прямо к вратам, твердо думаете о своих намерениях, и они откроются. Только ботинки немного намочите.

– Как это – «твердо думать о намерениях»? – спрашиваю я.

– Ну вот я, например, твердо намереваюсь не опоздать на тренировку… сильнее, чем уже опоздал, – широко улыбаясь, отвечает монах. Затем пробегает вперед меня, и воды расходятся над ним, как занавеска. Он уверенно, без колебаний ступает на стекло над пропастью – и оно выдерживает его вес.

– А важно, какие у меня намерения? – кричу я ему вслед.

– Если хотите доставить письмо, держитесь левой стороны. Видите, там нарисован свиток? Даже если вам хочется побродить и посмотреть, чем мы занимаемся, вас пропустят!

– Откуда врата знают, чего я хочу? Они что, мысли мои читают? – спрашиваю я.

– Это же просто врата! – отвечает монах и уходит.

«Просто врата», пропади мои гонады. «Просто врата», ага. Когда имеешь дело с магией, врата могут оказаться просто вратами, а могут вывернуть наизнанку ваш рассудок, прогреметь тревогу и бросить вас в бездонную яму из-за того, что в ваших мозгах обнаружилось что-то, им не понравившееся. Как же меня порой тошнит от магии.

Я забыл рассказать о плане Фаэны. Он сложный и многочастный, но я постараюсь все искусно упростить и перевести с профессионального жаргона на язык, доступный простому человеку. Говорят, если вы можете объяснить какую-либо тему обывателю, значит, вы владеете ею в совершенстве. Итак, объясняю, что мне нужно сделать.

Первое: одеться гонцом. Второе: войти через главные ворота. Третье: осмотреться.

Изумительно, правда? Этот план настолько прекрасен, настолько дерзок, что, оглядываясь назад, кажется очевидным. Думаешь: «И почему я сам до этого не додумался?»

Глядя на большие, явно заколдованные врата, магические свойства которых мне неизвестны, я наконец понимаю почему. Но делать уже нечего. У меня нет времени на то, чтобы расспрашивать местных, отделяя факты от суеверий, и нет времени идти в библиотеку и читать о способностях врат. Так что вперед.

Я подхожу, делаю шаг в пустоту и чувствую под ногой стекло – там, где оно и должно быть.

Воды расступаются, и я прохожу.

Легко. Просто врата.

План Фаэны снова кажется мне гениальным.

Впереди я вижу моего молодого монаха, он спешит присоединиться к ученикам, которые занимаются на просторной открытой площадке. Здесь собралось около сотни монахов, но их окружают и другие люди. Большинство просто глазеют, но некоторые присоединяются к упражнениям. Среди гостей есть мужчины и женщины, каждый одет специально для занятий, так, как принято у них на родине. Тоувер – портовый город, и хотя он меньше величайших городов мира, в культурном разнообразии он им не уступает.

Глядя на то, как движутся монахи и как они хлестко переходят от стойки к стойке, я вспоминаю, что десять или двадцать лет назад здесь обучался Фейр Коузат.

Хотя Фейр огромен, как скала, здесь он научился двигаться так стремительно и точно, что смог стать мастером клинка второго эшелона.

Но сейчас ученики выполняют довольно примитивные упражнения.

– Альфы! – объявляет худой монах с обнаженным торсом, который ведет урок. – За мной!

Монахи, стоящие в первом ряду, делают шаг вперед, салютуют, после чего с готовностью идут следом.

Мне за ними лучше не идти, но меня снедает любопытство – могу ли я чему-нибудь научиться у лучших Кулаков Шторма. И потом, кто сказал, что там, куда они идут, не окажется гранд-мастера Глаукона Витрувия? Может быть, ему нравится лично заниматься с самыми одаренными учениками.

Через несколько минут я оказываюсь на другой большой площадке; она обнесена красивой деревянной колоннадой и каменными стенами с резьбой, тут и там видны кляксы зелени, строгие статуи и даже несколько цветков. Стоя за колонной, я исподтишка подглядываю за альфами, которые разбились на пары и отрабатывают удары, нанося их в половину скорости. У них здорово получается; движения точные и хлесткие, конечности ловкие и гибкие, и тела, укрепленные долгими и упорными тренировками, выполняют все как будто бы с легкостью.

Я решил, что если меня спросят, то я притворюсь заблудившимся курьером. Надеюсь, любопытных заблудившихся курьеров монахи видят здесь часто, и я не наживу неприятностей, если меня заметят.

Еще я надеюсь, что если меня все-таки поймают, то ничего страшного не произойдет. По крайней мере, я увижу, как тщательно охраняется их лагерь. Потом пригодится. Ну а сегодня я всего лишь осматриваюсь.

Наставник альф – лысый, темнокожий монах средних лет, слегка прихрамывающий на одну ногу, – громко и отрывисто произносит:

– Начнем с поствосприятия. Я сделаю так, чтобы образы были видны всем – особенно тем, кто еще не овладел двойным зрением в движении. Тавниэль, встань. «Капли на пальмовых листьях» на четыре, восемь, вдох, затем стойки два и шесть, переходящие во «львов на закате» с еще одним копейщиком на два, и стойка номер семь по всаднику. Без манекенов.

Пока наставник говорил, молодой боец, к которому он обратился, скинул с себя почти всю одежду и остался в одной лишь набедренной повязке. Он сотворяет перед собой сверкающее голубое облако и, пройдя сквозь него, выходит на середину тренировочной площадки. Магическое облако обволакивает его тело, липнет к коже, ярко загорается, а затем гаснет.

Что же это такое?

Поклонившись, молодой монах говорит:

– Если вы не возражаете, учитель, позвольте выбрать утреннюю вариацию «капель на пальмовых листьях»?

Наставник не может сдержать улыбки:

– Рисуешься, Тавниэль?

– Стремлюсь к совершенству, учитель.

– В таком случае, милости прошу.

Парнишка молниеносно выполняет один элемент за другим. Лишь однажды он допускает едва заметную заминку: на мудреном прыжке, после которого ему приходится приземлиться на одну ногу и, нанеся второй удар, замереть.

Несколько раз его руки вспыхивают магическим свечением, которое вмиг рассеивается. Думаю, он так удерживает равновесие и, проводя приемы, имитирует отдачу: например, от магии, которой он атакует воображаемого противника.

Последним приемом – ударом ногой в прыжке – он должен выбить всадника из седла, но прыжок усилен магией, благодаря чему парнишка перелетает четырнадцатифутовое[1] копье и ударяет всадника на огромном дестриэ в голову. Другими словами, прыжок получается нечеловечески длинный и высокий.

Мое сердце сжимается, ком подкатывает к горлу. И этот парнишка еще учится? Нет, с монахами я драться точно не хочу.

– Благодарю. Садись, – говорит учитель. – Разберем ошибки. Меркелий, твои замечания.

Молодой Меркелий говорит, какие увидел недочеты: тут Тавниэль неверно поставил ноги, там не додержал равновесие. После него подают голос остальные. Идет обычное обсуждение ошибок.

Но внезапно старший монах говорит:

– А сейчас мы посмотрим, насколько внимательно вы следили.

Синее облако, прилипшее к Тавниэлю, начинает мерцать, отлетает от его кожи и заполняет то место, где он выполнял боевые элементы. Перед всеми возникает его сияющий облачный двойник, который в точности повторяет движения ученика и на ходу окрашивается в разные цвета. Я, не чуждый боевым искусствам, догадываюсь, что красный цвет означает давление, а зеленый – напряжение мускулов.

Кажется, никто на площадке этим не изумлен. Кроме меня.

Монахи прокручивают движения сверкающего двойника вперед, возвращают назад, замедляют, в мельчайших подробностях изучают, не только куда он переместился, но и как его тело отработало даже самые хитрые переходы от одного действия к другому. После этого все встают и пытаются повторить сложнейшие элементы. Мне бы пришлось несколько дней, если не недель, наблюдать, как мой учитель многократно повторяет эти движения, а здесь все нюансы становятся очевидными за один вечер.

– Теперь с манекенами, – говорит наставник.

Тавниэль повторяет все упражнения, однако на этот раз при каждом ударе его кулаки и стопы врезаются в прозрачные, но осязаемые образы людей. Теперь приемы получаются у него заметно хуже – когда бьешь по пустому воздуху, точно знаешь, чего ожидать. А метя в голову, можно ударить по напряженной шее, можно задеть твердый череп или податливый нос.

После ученики снова разбирают увиденное и повторяют элементы.

Все занимает четверть часа, как будто это разминка.

– Достаточно, – говорит наставник, и ученики оживляются. – Сегодня мы изучим предвосприятие. Меркелий, вставай. Свободная стойка. Сымпровизируй что-нибудь.

Он набрасывает на Меркелия еще одно облако, затем с полминуты просто наблюдает за ним.

– Теперь посмотри, что видел я, – говорит наставник.

Он заставляет двойника Меркелия повторить все элементы, но на этот раз призрачного бойца окружает облако других призраков, которые в каждый миг выскакивают из него в разных направлениях.

«У меня нет на это времени», – твержу я сам себе, но теперь-то я уж точно не могу уйти.

Поначалу зрелище сбивает с толку, но стоит наставнику замедлить двойника, как до меня доходит: каждый призрак – это возможное действие. Их десятки, они появляются и исчезают ежесекундно. Стоит Меркелию перенести вес на одну ногу, как все движения, возможные в предыдущем положении, исчезают. Некоторые призраки горят ярче, выглядят четче. Когда Меркелий наносит первые два удара из приема «разлив реки», тут же вспыхивает призрак, который показывает, как он заканчивает третий удар.

Предвосприятие отражает то, что видят все мастера и учителя боевых искусств, анализируя действия бойцов. Когда я вижу, в каком положении находятся ваши бедра, я понимаю, что так или эдак вы повернуться не сумеете. Если встанете в определенную стойку, я буду знать, что вы можете сделать.

Но здесь учитель не озвучивает свои замечания, а наглядно их демонстрирует. Ошибки выявляются и исправляются на лету, и мне становится понятно, как синим магам удается достичь мастерства на несколько лет быстрее всех остальных. А еще предвосприятие можно применить в бою – незримо, чему они, похоже, и учатся. Пусть на высочайших уровнях мастерства эта способность может дать лишь крошечное преимущество, но на высочайших уровнях даже крошечное преимущество стоит многого. Да и просто умелые бойцы благодаря предвосприятию, наверное, могут сравниться с высококлассными.

Интересно, можно ли фильтровать видения – магически или просто полагаясь на опыт – по тому, что вам известно о противнике? Например, вы знаете, что он любит бить под челюсть левой рукой, или его учили боевому искусству вал торпа, отчего он предпочитает удары ногами… Если можно, то я, наверное, недооцениваю преимущества предвосприятия.

Наверное, благодаря ему кузнец-великан может стать мастером клинка второго эшелона.

Подумав о Фейре Коузате, я, естественно, вспоминаю Дориана. Он ведь тоже жил здесь, верно? Чему же он учился – боевым искусствам… или его больше интересовала способность предугадывать будущее?

Насколько далеко вперед может заглянуть предвосприятие? Связано ли оно со способностями Дориана, похоже ли оно на них? Как он видит будущее: так же или по-другому?

– Вы смотрите на них так, будто понимаете, что они делают, – раздается за моей спиной голос.

Я настолько увлекся, что попался. Стыдно-то как. Но я спокойно отвечаю:

– Меня в детстве учили драться. Так что я немного смыслю в том, как махать кулаками. – Улыбаясь, я поворачиваюсь и нарочно принимаю кривую боевую стойку, чтобы показаться бестолковым хвастунишкой.

Передо мной сам гранд-мастер Витрувий.

Мое сердце уходит в пятки, улыбка спадает. Сам того не желая, я встречаюсь с ним взглядом, мой дар овладевает мной, и я заглядываю в него.

– Ничего себе. Что это было? – говорит он.

– Что было? – спрашиваю я, мысленно костеря себя.

– В ваших глазах, – отвечает гранд-мастер. Выражение его лица, до этого благожелательное, становится встревоженным. Он переводит взгляд на мою одежду. – Вы ведь никакой не гонец, верно?

– Я, э-э-э… – Как же я облажался.

– Вы пойдете со мной. Сейчас же.