Казалось бы, после нескольких недель изнурительной езды – сначала по гладким трактам, что вели в Скон, восточную столицу Алитэры, затем по ухоженным проселочным дорогам, пролегавшим через тропические леса на юг, – я должен чувствовать облегчение, ведь я только что перевалил через горный хребет и увидел вдали прибрежный город Тоувер. В нем я смогу наконец слезть с лошади и остановиться. В нем на все мои вопросы найдутся ответы.

Город похож на разноцветный карнавал. Золотисто-белые пляжи омываются сапфировыми водами залива. Крутые улочки фавел на окраинах окаймлены пышными изумрудно-зелеными деревьями; они, как стрéлки, указывают на раскинувшиеся в центре города сады и дворцы, на кричащие, вычурные произведения архитектуры, подчеркнутые пестрым изобилием растущих вокруг орхидей и других цветов. Магический, мерцающий шпиль Шо'фасти похож на монумент, посвященный единению природной красоты и великолепия человеческого гения. Все, кто рассказывал мне об этом виде и об этом городе, как один повторяли слова «чудо» и «восторг».

Но я чувствую лишь ужас.

Сравнивать любой уголок Алитэры с убогой Сенарией, где я вырос, все равно что сравнивать небо и землю. Алитэра стара и богата, в отличие от новой империи Логана и ее недавно возникшей столицы. Здесь все кажется прочным, налаженным и хорошо ухоженным. В какой-то день я ехал более чем в сотне лиг от ближайшего крупного города и в десяти лигах от ближайшего поселения, и тракт шел между рядами изумительных пурпурных ипомей, аккуратно высаженных перед рядами невероятно высоких кариниан. Местный житель, назвавший мне эти деревья, сказал, что они будут смотреться еще прекраснее, когда на них расцветут розовые бутоны. Деревья были посажены на таком расстоянии друг от друга, чтобы их корни даже через несколько столетий не разломали булыжную дорогу, вьющуюся под и между ними, а ветви при этом сплетались наверху, и в них гнездились золотистые обезьяны с почти львиными головами, туканы и попугаи, зеленое оперение которых переливалось на свету. Даже в такой глуши, далеко-далеко от больших городов, молодые деревья вырубались и выкорчевывались, а ветви старых подрезались, чтобы они не мешали проезжать путникам и торговым повозкам.

Вы где-нибудь видели столько предусмотрительности? Столько денег? Столько упрямой уверенности в том, что ваш труд еще сотню лет будет приносить пользу вашей семье и родине?

Наверное, я надумываю лишнего, но алитэрцы славятся своей невероятной самоуверенностью. А когда сталкиваешься с кем-то невероятно самоуверенным, первым делом следует понять, заслужена ли такая спесь.

Мой учитель слыл таким же; его самоуверенность была заслуженной и даже не чрезмерной. Мне явно не повезло – глядя на раскинувшийся внизу город Тоувер, я начинаю думать, что самоуверенность этих людей тоже заслуженна.

«Как сказать, когда чего-то очень много, но не чересчур? Не чрезмерная, а просто мерная самоуверенность?»

~– Ты сейчас серьезно спрашиваешь?~

«Э-э-э. Ну да!»

Ка'кари не удостаивает меня ответом.

«Я просто хотел поговорить».

Иногда мне кажется, что он не разговаривает со мной, потому что считает тупым.

Тоувер находится в самой северной точке Серого моря – и, судя по цвету вод, южане не спрашивали мнения здешних жителей, когда нарекали море. На много миль отсюда нет другого глубоководного залива, в который могли бы войти большие корабли. С предгорья, на которое я только что взобрался, бьют глубокие родники, и почти все дома внизу построены из рыжего, как ржавчина, камня, которого полным-полно в этих местах. Венчаются дома плоскими крышами, на которых жители сушат свою одежду или устраивают навесы, под которыми они спасаются от жары и наслаждаются прохладным вечерним ветерком.

Но одно строение отличается от других – оно не красное, как все остальные, и не белое, как дворец настоятеля.

Не знаю, как обстоят дела в твое время, мой слушатель, но сейчас Часовня и мужские чародейские школы все еще разделены, даже несмотря на недавние попытки примирения, о которых мне рассказывала Ви. Раздор между ними царит страшный, и порожден он был как случайностями и большими амбициями, так и кровавыми бойнями, которые произошли сотни лет назад, однако до сих пор припоминаются, чтобы держать школы врозь. Как бы там ни было, в мою эпоху Тоувер гордится тем, что приходится домом Шо'фасти. Разбираться в магии вместе с политикой всегда сложно, поэтому я не стану вдаваться в подробности. Вам не нужно знать волшебную тарабарщину или о внешних и внутренних расколах школ – например, о том, что маги Шо'фасти разделены на кинетиков и кинематиков, и нет, я это не выдумываю. Важно другое – синих магов называют Повелителями Движения. Обучают в этой школе двум специальностям, и выходят из нее два типа боевых магов. Первые при помощи магии перемещают предметы: снаряды, своих противников, и даже горы – по крайней мере, так говорится в некоторых байках, которые, я надеюсь, далеки от реальности. Гораздо реже некоторых будущих магов учат тому, как при помощи магии перемещать самих себя.

Мне не вспомнить, как эти две специальности называются на старом джеранском, и я буду надеяться, что подробности вам не понадобятся. Если в ближайшие несколько дней мне доведется схлестнуться с кем-нибудь из них, тогда я расскажу больше. Если переживу схватку.

Среди всех зданий города больше всего выделяется сапфировая башня. Издалека кажется, будто глаза обманывают меня, но очевидцы говорили, что все именно так: башня парит в двадцати или тридцати шагах над землей, а взлететь выше ей не дают гигантские цепи, каждое звено которых длиннее человеческого роста.

Уже вечереет, и башня должна скоро опуститься на землю; это происходит каждую ночь, но я еще слишком далеко и не увижу, как это произойдет. К тому же у меня есть и другие заботы.

Этой ночью я должен встретиться со своей напарницей. Причем «напарницей» ее назвала Мамочка К, но я отчетливо понял, что на самом деле подразумевается под этим словом. У «напарницы» будут все нужные сведения, она станет указывать мне, в каком направлении двигаться и что делать, когда я прибуду на место. Она уже ждет меня в Тоувере, но не потому, что живет здесь, а потому что Мамочка К отправила ее сюда вместо меня, когда я отказался выкрасть компас Немезиды. Помимо прочего, ей на всякий случай приказали поискать меня в городе – вдруг я передумаю и все-таки приму предложение Мамочки К.

Да, Мамочка К настолько самоуверенна. И, как обычно…

Однако она не знала, что кто-то похитит принцев, а я окажусь на волосок от смерти и несколько суток проведу без сознания. Если бы я с самого начала согласился взяться за это дело, то был бы уже на много дней впереди. Но я взялся за него поздно. И дело теперь стало сложнее.

Это одна из черт Мамочки К, которая, мягко говоря, никогда не перестает меня раздражать.

Но сейчас передо мной стоит другая большая проблема.

Два дня назад я повстречал торговца, который чинил сломанное колесо своей повозки. Я взялся ему помочь, и за час он радостно рассказал мне все новости Тоувера: про грядущие праздники, про местных важных шишек и группировки, в каких районах высокая преступность и всякое такое. Еще он посоветовал мне несколько трактиров и таверн, сказав упомянуть там его имя.

Наверное, мне не нужно говорить вам, что я не собирался следовать его советам. Кто знает, быть может, он хотел заманить меня в засаду.

Но затем я начал расспрашивать его о заведениях, которые числились в моем списке мест встречи. Планировалось, что Фаэна – агент Мамочки К – по пути в Тоувер будет останавливаться в разных трактирах, в одном из которых я и должен был ее нагнать. Очевидно, она уехала довольно далеко, потому что догнать Фаэну у меня до сих пор не получилось, хотя в каждом пункте остановки мне говорили, что она здесь проезжала.

Следующие два дня после разговора с торговцем я нещадно гнал лошадь вперед – а все потому, что стоило мне упомянуть следующий трактир из моего списка, как он яростно замотал головой.

– Нет. Не заезжайте туда. Там и трактира-то толком никогда не было, только большой дом, в котором сдавали пару комнат. Даже не знаю, стоит ли он еще. Но в той префектуре новый лорд, и он с гнильцой, понимаете? Все леса в округе теперь кишат разбойниками. Торговцев людьми там хоть отбавляй, а когда лорд Бантон выезжает поохотиться на них, его солдаты орут и гремят на всю округу – догоняете, к чему я?

Я догонял. Лорд Бантон брал взятки и закрывал глаза на работорговцев, или вообще сам ими руководил. В Алитэре рабство незаконно. Всякий алитэрец будет заверять вас, что их высокие моральные принципы не позволяют мириться с подобным варварским пережитком. Нет, нет, они допускают только долговую кабалу, в которую попадают те, кто не успел вовремя расплатиться с кредиторами, и те, кто совершил тяжкие преступления.

На деле же кабала мало чем отличается от рабства, но формалисты-алитэрцы учтут все мелкие различия и убедят самих себя в том, что это не так. Они все задокументируют – какое было совершено преступление, где его совершили, как зовут свидетелей, какой судья назначил наказание и в какой день виновный должен освободиться.

Я сказал:

– Работорговцам нужен кто-то, чтобы подделывать документы. Они пользуются услугами тоуверского умельца или нанимают поддельщика с материка? Хм, наверное, тоуверского, из какого-нибудь бандитского района рядом с заливом? Тогда, если поддельщик не справится с заказом, они могут погрузить товар на корабль. Местное Са'каге наверняка подкупило кого-нибудь из портовых служащих, чтобы те закрывали на это глаза.

– В Галерном районе, да, – подтвердил торговец и подозрительно посмотрел на меня. – И откуда вы так много знаете про разбойничьи дела?

– Я из Сенарии, – ответил я. Он вздрогнул от одного упоминания города. Всем известно, насколько Сенария погрязла в преступности. – Там даже честному человеку нужно знать, как ведут свои дела бесчестные.

– И вы один из них? – спросил торговец.

– Да, – сказал я.

– Я имел в виду…

– Я понял, что вы имели в виду. В том трактире я должен встретиться с другом.

– Тогда надейтесь, что он крепкий малый.

Торговец скривился, а я лишь вопросительно уставился на него.

Он сплюнул в сторону.

– Я с такими типами не вожусь, слышите меня? Но поговаривают, что работорговцы сначала ломают своим жертвам волю. Избивают и… вытворяют всякое, ну, вы понимаете. Раз за разом. Мужчины, женщины – неважно. Тех, кого продают для работы в поле или в шахтах, стараются отправить подальше отсюда, чтобы им было труднее сбежать. Мальчиков и женщин, которым не повезло, после обработки шлют в другие прибрежные города. Если пойдете в городе по шлюхам – а я раньше у них бывал… – Он снова сплюнул и скривился от какого-то воспоминания. – Просто помните: что бы они ни говорили, уйти оттуда они не могут и свободы у них никакой нет. А из тех денег, что вы заплатите, им достанутся лишь крохи.

Я негромко выругался, и торговец встал прямее.

– Ваш друг и правда туда поехал? – спросил он.

Мое лицо ответило за меня.

– Тогда скачите скорее. Я сам закончу. Ему теперь каждая минута дорога, каждая. Ну же, торопитесь. Если когда-нибудь вновь пересечетесь с Марием Нэгглом, то помните, что за вами должок. Если спасете вашего друга, конечно. А если нет – притворимся, что мы незнакомы.

Марий сказал мне, как проехать к старому трактиру, и посоветовал, где мне лучше съехать с дороги, чтобы обойти караульных работорговцев.

Это было два дня назад.

Там, где я вырос, если незнакомец помогает вам и говорит, что вы должны куда-то срочно спешить, дабы избежать какой-нибудь катастрофы, то скорее всего он отправляет вас прямиком в засаду. Я и сам, будучи мальцом, устраивал такие подставы. «О, мистер, – говорил я человеку, который видел перед собой безобидного замызганного семилетнего паренька, – не ходите по этой дороге! Бандиты устроили на ней засаду. Они злые и мне не нравятся. Вы их обойдете, если пойдете сюда…» – И я указывал на узкий переулок, где моя шайка в самом деле ждала в засаде.

Однако не доверять всем невозможно. Подъехав к месту, где торговец посоветовал мне съехать с дороги, я внимательно осмотрелся. Для засады место подходило плохо, поэтому я последовал совету Нэггла.

И никакой засады там не оказалось. Получается, есть еще в мире добрые люди. Пусть их и немного. В каждом из нас живет тьма, в каждом без исключения, но некоторые – совсем немногие – отворачиваются от своей тьмы.

Раньше я считал себя таким же. Чувствовал свое моральное превосходство над худшими отбросами человечества. Наверное, тогда у меня просто лучше получалось лгать самому себе.

Когда я наконец замечаю впереди старый трактир, начинает накрапывать странный дождь, теплый по сравнению с ночным воздухом. Он мгновенно превращается в туман.

Впереди что-то горит – что-то слишком яркое, не похожее на окна крестьянского дома, которые я рассчитывал увидеть.

Вполне возможно, что я свернул куда-то не туда – все-таки в лесу я ориентируюсь плохо, – однако останавливаться не собираюсь. Уже совсем темно, и я не смею пускать лошадей галопом. Иногда мне приходится рисковать их жизнями, но я же не сумасшедший.

Сквозь ветви и густые заросли подлеска я замечаю проблески пламени. Оно чересчур большое; это явно не очаг, виднеющийся в окне дома. Либо снаружи распалили большой костер, чтобы прогнать холод, либо…

Несмотря на дождь и туман, съедающий звуки, я слышу впереди крики и сразу же узнаю эту музыку. Грубые голоса, требования, жестокий смех, от которого у меня всегда сами собой стискиваются зубы.

Я соскальзываю с седла, даю себе время подумать, а тем временем привязываю лошадей и несколько долгих, мучительных мгновений проверяю, что надежно затянул узлы. Это как раз та ситуация, в которой тот, кто считает себя героем, скорее всего погибнет. Когда важна каждая секунда, легко поддаться порыву и броситься в гущу событий, даже не разобравшись, во что ты вообще ввязываешься.

Я скидываю плащ. Черный ка'кари покрывает мою кожу и одежду, и я бегу по лесу, касаясь земли лишь носками ног – так, как это делают бегуны на длинные дистанции и бесшумные воры-домушники. Дождь и ветер скроют шум моих шагов, но я на всякий случай перебегаю от дерева к дереву, прячусь за ними. Вдруг рядом окажется маг, который заметит меня даже невидимым – а маги всегда появляются в самый неудачный момент.

В пятидесяти шагах, за густыми, раскидистыми силуэтами деревьев и за пеленой тумана, подсвеченного оранжевым огнем, я вижу горящий… сарай? Или, наверное, мастерскую?

Это не обнадеживает.

Снаружи я вижу четырех человек, освещенных пламенем пожара. Две жертвы, стоящие на коленях, и два разбойника, если я ничего не перепутал. Разбойники – бестолочи, причем оба; встали слишком близко к жертвам и друг к другу, стойки неуклюжие, глаза от яркого света они не заслоняют и потому не видят, что происходит в темноте. Один наставил арбалет на жертв – на мужчину и женщину, – однако его движения дерганые, нервные, прицел ходит ходуном, а палец лежит на спусковой планке. За его пояс заткнут большой нож. Второй разбойник расслаблен и, наверное, пьян, его движения широкие и тяжелые, в одной руке он держит короткий меч, а в другой мясницкий нож. В стороне лежит посох, но он довольно далеко и не поможет ему.

Еще он гогочет – по-идиотски, с издевкой. Этот смех одинаков у всех, какому бы народу и вероисповеданию ни принадлежал человек. На всех языках он означает одно и то же. Он означает: «Я крушу и ломаю твое имущество, а ты не можешь меня остановить». Он означает: «Я – отброс человечества».

А сегодня он еще означает: «Я скоро умру».

Я не бросаюсь вперед – остерегаюсь возможной ловушки.

И еще хочу убедиться, что те, кого я собираюсь убить, этого заслуживают.

Обычно, если передо мной оказываются люди, уже наполовину провалившиеся в ад, я не премину вскарабкаться по их спинам и пройтись по головам, чтобы самому попасть туда попозже, но отправить праведную душу в райские кущи означает самому глубже погрязнуть в болоте греха.

В рай я, конечно, не верю, зато знаю, каково это – убить человека, который пришелся бы там к месту. Ощущения так себе.

Бесшумно подкрадываясь к налетчикам, я смотрю в сторону дома. Сколько там еще может быть разбойников? Я оглядываюсь по сторонам, всматриваюсь в чащу леса. Оборачиваюсь.

– …Уговор, – говорит тот, что с арбалетом, обращаясь к мужчине, который стоит на коленях.

– Вовсе нет! Она остановилась на несколько дней! Я собирался подать вам знак утром! Пожалуйста, простите. Я отдам вам все, что захотите, – отвечает старик. – Только не трогайте…

Я не слышу, кого он просит не трогать, но и гадать долго не приходится – он пытается встать между женщиной и арбалетчиком.

Когда разбойник начинает орать на старика, я кое-что замечаю.

Арбалетчик – еще мальчишка. Лет тринадцати, может быть, четырнадцати.

– Быстро отполз от нее! – кричит юный разбойник, размахивая арбалетом. В его голосе звучат взбудораженные, хаотичные нотки, которые никому не захочется слышать от вооруженного человека, неважно, друг он вам или враг. – Говорю тебе, стой на месте…

Голова старика взрывается, и мясистое чавканье, похожее на звук разорвавшегося арбуза, сливается со звоном арбалетной тетивы. Парнишка вздрагивает и роняет арбалет.

Тело старика валится на землю.

Гогочущий перестает гоготать.

Парнишка начинает испуганно материться и не замолкает.

Женщина, все еще на коленях, неподвижно застывает.

– Недоумок! – орет второй разбойник на парнишку.

– Я не хотел! Он сам сработал! – отвечает тот. Кажется, он не может оторвать взгляда от мертвеца.

– Теперь нам придется и ее убить, говноед ты недобитый. За налет нам светили бы розги или палец бы отрезали, но за мокруху, блин, вешают, когда ловят!

– Чего? Чего?

– Нельзя оставлять свидетеля, – говорит гогот. Он больше не гогочет. Он старше, но все равно еще подросток. Зубы гнилые, кожа нездоровая, сами худые – всем своим видом оба паренька кричат, что разбойники из них не самые успешные. – Уговор они все равно нарушили. Мы им сказали, чтобы докладывали нам о своих постояльцах, иначе пожалеют. Так что сами виноваты. Разберись с ней!

Лишь теперь женщина выходит из ступора. Но она не пытается ни напасть, ни сбежать. Она накрывает собой тело мертвого старика и начинает верещать. Кажется, она зовет его по имени, но в ее причитаниях столько муки, что мне не разобрать слов.

Парнишка выхватил нож, когда она внезапно сорвалась с места, но теперь смотрит на него так, будто в его руке живая змея. Он переводит взгляд с клинка на старика, которого случайно убил, и на женщину, перемазанную кровью близкого ей человека.

– Я… Я не могу, – говорит парнишка.

– Ладно, – огрызается второй. – Я сам.

Он делает шаг в сторону женщины, затем останавливается и, когда мой нож ударяет его в брюхо, издает всхрип.

– Однажды ты посеял ветер, – шепчу я, наклонившись к его уху, – а ныне пожинаешь бурю.

Я распарываю его от паха до грудины, затем наношу раны по обе стороны шеи, и лишь после этого позволяю ему упасть.

– Челтон? – говорит парнишка, обернувшись на звук упавшего тела. – Челтон! Что ты делаешь?

Воздух дрожит, и я становлюсь видимым. Ка'кари закрывает мое лицо маской, вместо глаз пылают голубые щелки – но едва нечеловеческий, грозный взгляд Судьи падает на паренька, огонь становится алым. Я принимаю стойку Четырех действий, подходящую для боя с ножом против ножа. Действия таковы: обезоружить, ударить, блокировать и бросить – каждое сложнее предыдущего. Мой противник еще юн, но если я махну рукой на основы, то могу серьезно поплатиться.

Парнишка видит сотворенный из ка'кари клинок, с которого капает кровь. Ярко-красная на черном фоне, она мерцает в свете пожара. Он бросается наутек.

Я оказываюсь быстрее.

Он не успевает сделать и трех шагов, как я ловлю его.

Стоит мне зажать горло паренька в локте и подсечь ему ноги, чтобы он повис на мне, как он перестает бороться.

– Пожалуйста, – молит разбойник, хватаясь обеими руками за мое предплечье и стараясь не задохнуться. Нож он уже отбросил и забыл о нем. – Я не хотел никого убивать!

– Зато я хочу, – отвечаю я.

Паренек издает стон, когда я ударяю его в грудь. Произносит:

– Я не хотел! Тетива сама сорвалась. Клянусь вам моей душой. Я даже не трогал планку! Всеми богами клянусь!

– Я тебе не верю, – мой голос полон печали. – Но, может быть, боги поверят.

Это ничего не меняет. Спасать парнишку все равно уже поздно.

Я вытаскиваю клинок из его сердца.

Забавное дело… к слову, в ремесле убийцы вообще много забавного, если смотреть на происходящее под правильным углом. Если вы постоянно сталкиваетесь со смертью, то черный юмор для вас – единственное средство сохранить хотя бы часть рассудка. А забавно вот что – можно убить человека так, что он этого даже не поймет. А бывает, наоборот, вы видите тело, которое кажется вам совершенно мертвым, а оно вдруг пытается встать и еще раз схлестнуться с вами. Или какой-нибудь парень выдает слезливую предсмертную тираду, падает замертво, а потом просыпается и проживает еще пятьдесят лет. Или другой парень отдает концы через два часа после сражения, хотя никто и не заметил, что его ранили – даже он сам.

~– А ведь и правда очень смешно.~

Я продолжаю держать паренька до тех пор, пока не уверяюсь в том, что он мертв. Отпустив его, я внимательно смотрю на женщину, которая рыдает над телом мужа… или отца? Наверное, это ее отец. Он лет на двадцать старше ее.

Был. Был старше. Теперь он превратился в груду мяса и разбитых надежд.

Женщина не поднимает голову. Не знаю, заметила ли она вообще, что налетчики убиты. Возможно, ей все равно.

Я еще раз проверяю, что парнишка мертв. Проверяю, что второй больше не сможет гоготать. Учитывая, сколько раз я сам воскресал, никогда не лишне убедиться, что мои мертвецы в самом деле мертвы.

Встав в густой тени высокого дерева, я наконец прерываю ее рыдания.

– Мисс, – произношу я, понизив голос, чтобы его было не узнать. – Здесь есть еще разбойники?

Теперь она поднимает голову, сжав губы в бескровную линию.

– Главарь. И наша гостья. Они вместе пошли внутрь.

Ее слова и промелькнувшая во взгляде вспышка гнева кажутся мне странными, но я не готов опоздать еще раз. Я вновь целиком облачаюсь в ка'кари, и он пожирает весь попадающий на нас свет. Полной невидимостью это не назвать, особенно в такой дождь – капли отскакивают от меня, а по телу сбегают струйки воды, которые очерчивают мой силуэт. Тем не менее я не знаю, что найду внутри, и потому мне пригодится любое преимущество.

Я делаю шаг к дому, но затем останавливаюсь. Слова кажутся неуместными, но не сказать ничего было бы жестоко.

– Я сожалею, что опоздал, – говорю я.

Но она, опустив голову, скорбит по любимому человеку, и, похоже, не слышит меня.