Дарзо был параноиком, но редко ошибался. Он учил меня считать всех полезных свидетелей трусливыми, глупыми лжецами с дырявой памятью и катарактой на глазах. А все свидетели моих преступлений, наоборот, как назло, должны оказываться храбрыми, честными, остроглазыми гениями с эйтической памятью.

«Глупость какая-то. Эйтический – такого слова же нет, правильно?»

~– Нет. Я и сам хотел у тебя спросить, но боялся отвлечь – ты все-таки идешь в опасное место. Может быть, ты имел в виду эстетическая, или эйдетическая, или даже эй-дактильная?~

«Эм-м, эйдетическая. Я, наверное, слышал это слово от Логана, а на письме его не видел».

~– Эх, жаль. «Эй-дактильная» тоже было бы неплохо – память, которая заставляет тыкать в людей пальцем и кричать «Эй ты!» Только послушай: враждебный свидетель с эй-дактильной памятью. Вышло бы недурно. Если бы такое слово существовало. Хочешь, так и запишем? Знаю, для тебя это чересчур поэтично, но писателям ведь разрешают заниматься словотворчеством…~

«Нет! Нет».

Так вот, подходя к дому – а трактиром его не назвать; скорее всего, хозяева просто сдают одну или две лишние комнаты, – я не рассчитываю, что внутри окажется один бандит и одна заложница.

Там могут быть два бандита и заложница. Или три. Там может быть засада.

Я не знаю, что ждет меня внутри. На засаду не похоже, но засады и не должны быть заметными.

Мне вспоминается кое-что еще, и я замедляю шаг. Скорбящая женщина не сказала: «Разбойник потащил ее внутрь». Она сказала: «Они вместе пошли внутрь», – словно они работали сообща. Быть может, эта «заложница» на самом деле была наводчицей разбойников?

Знаю, от таких предположений я сам кажусь параноиком. Вроде бы это тот самый дом, в котором я должен встретиться с агентом Мамочки К, но из-за темноты, тумана и дождя я сомневаюсь даже в этом.

В общем, надеюсь, вы простите меня за то, что я не стану вламываться через входную дверь и спасать даму в беде.

Дарзо часто говорил: «Когда время поджимает, не спеши».

И если вы сразу поняли, что он имел в виду, то вы умнее, чем был я в двенадцать лет, или в четырнадцать лет, или в шестнадцать, и… Ну да. Я всегда просто надеялся, что он так перефразировал старую добрую пословицу: «Поспешишь – людей насмешишь».

Дарзо почти всегда прав, но частичка меня кричит, что разбойник – работорговец – отвел внутрь женщину, оставив своих дружков снаружи, под дождем. Зачем? Чтобы за ними не подсматривали? Зачем же еще?

Казалось бы, слова «стеснительный» и «насильник» нельзя применить к одному и тому же человеку. Если такое сочетание кажется вам чересчур извращенным и невозможным, то могу лишь похлопать вашей вере в людей.

Сам я ее не разделяю.

Вместо того чтобы войти внутрь через дверь, я заставляю себя остановиться – хотя понимаю, чего может стоить мое промедление женщине, которая сейчас внутри. Сбоку я нахожу окно. К несчастью, оно не из стекла. В такой глуши стекло – роскошь. Ка'кари проедает крошечную дырочку в пластине из рога какого-то животного.

Внутри я никого не вижу, но зато слышу прямо под окном какое-то бормотание. Или стон?

Наверное, я уже опоздал.

Я осторожно перехожу на другую сторону дома и даже заглядываю за последний угол. Лошадей нигде нет.

Нахожу второе окно, чтобы получше разглядеть, что внутри. Снова делаю дырочку.

И… какая неловкая сцена.

Под первым окном, привалившись к стене, обжимаются мужчина и женщина. Их губы слиты в поцелуе.

К счастью, насилием здесь не пахнет. Оба, кажется, полны энтузиазма.

Значит, «гостья» этого дома и в самом деле разбойница, наводчица, а не моя напарница. Почему-то наводчики кажутся мне хуже обычных разбойников. Бандиты угрожают жертвам, после чего отбирают деньги – все просто и прямолинейно. А что сделала эта дамочка? Пришла, воспользовалась чужим гостеприимством, с самого начала намереваясь предать и ограбить этих людей. Один даже лишился из-за нее жизни.

Что ж, совсем скоро она за это поплатится.

Я прикидываю, как мне лучше перемахнуть через мебель и обрушиться на парочку, не давая им опомниться; затем смотрю на них в последний раз. И замираю.

Разбойник держит обнаженный нож.

Но тот, позабытый, вяло висит в его руке. И это он прижат спиной к стене, а не она.

Послушайте, я не дурак. Если громила с ножом скажет кому-то: «Поцелуй меня», то многие вполне рассудительные люди его послушаются. А если он прибавит: «И поубедительнее», – то они постараются сделать это убедительно.

Но в разгар самого страшного и травмирующего эпизода их жизни у большинства просто не получится ничего «убедительного».

Тогда мне кое-что вспоминается: однажды я слышал, что, вопреки здравому смыслу, в страшные минуты жизни некоторые люди влюбляются в тех, кто причиняет им страдания.

Я никогда этого не понимал. И сейчас не могу понять, даже видя, как происходит именно это… наверное? Но другого объяснения мне не придумать. Зачем еще ему нужен нож?

При помощи ка'кари – или просто за счет способностей ночного ангела, точно не знаю, – я могу как бы… заглянуть в душу человека. Приятного в этом обычно мало; то, что я вижу, запоминается мне, и я точно не хочу заглядывать в голову какой-то душевнобольной. Но сейчас, чтобы выяснить, помогала ли эта дамочка разбойникам, я мог бы…

Так, теперь она целует его живот, опускается ниже и встает на колени, попутно раздевая. Она расстегивает его пояс – нож все еще у него в руке. Затем он запускает пальцы в ее черные волосы, показывая свою власть.

К черту – не знаю, что я буду делать с ней, но от него этот мир точно нужно избавить.

Кажется, Мамочка К говорила, что у ее агента волосы черные как ночь, да?

Ох, пожалуйста, пусть это окажется не моя напарница.

Я чуть-чуть приоткрываю заднюю дверь, напрягаю талант, готовлюсь прыгнуть. Женщина одной рукой распускает волосы, а другой спускает штаны разбойника ему до колен.

– Расслабься, – мурлычет она. – И наслаждайся.

Вдруг все мои предположения вновь разбиваются в дребезги, и я замираю. Ее левая рука лежит на бедре разбойника, она изучающе смотрит на его ногу – причем намерения у нее явно не эротические. Правая рука стиснута в кулак, а в кулаке зажато что-то, что она вытащила из волос…

Я успеваю увидеть лишь проблеск чего-то металлического.

Кулак врезается в бедро, разбойник ахает, и я вижу, как его пленница яростно водит вверх-вниз заколкой, которую вонзила глубоко в мышцу. Затем она выдергивает заколку из ноги.

Кровь поразительно мощной струей вырывается из раны – женщина явно задела артерию.

Она пытается отпрыгнуть назад, но рука бандита вцепилась в ее волосы в тот же миг, как кулак врезался в его бедро.

Ей не вырваться.

Некоторые теряются, когда на них нападают. Некоторые пытаются сначала понять, что произошло, и лишь затем что-то предпринимают. Но многие преступники больше похожи на животных – они мгновенно бросаются на того, кто застал их врасплох.

Этот разбойник как раз такой. Он даже не успел понять, насколько серьезна его рана, но большой охотничий нож уже несется по широкой дуге к шее женщины.

Я вламываюсь внутрь и отталкиваюсь от дверного косяка; приподнятый силой таланта, пролетаю почти горизонтально над столом, над комнатой и над женщиной. Моя левая рука перехватывает запястье руки с ножом и останавливает смертельный удар. Правым предплечьем – почти что локтем – я успеваю врезать разбойнику по подбородку, после чего всем весом впечатываю его в стену под углом.

Женщина отлетает в сторону. Разбойник и я отскакиваем от стены. Я рывком подтягиваю его к себе и передаю ему часть моего импульса, отчего мы оба разворачиваемся. Продолжая держать его рукой за запястье, я пригибаюсь, уворачиваюсь от лезвия, которое проносится над моей головой, затем проворачиваюсь и оказываюсь позади него.

Руку с ножом я тоже завожу ему за спину; ломаю запястье, бью его головой о стену, чтобы оглушить, затем делаю удушающий захват и подсекаю одну ногу, чтобы он потерял равновесие.

Подобно вспышке молнии, ошеломляющей как ярким светом, так и внезапной тьмой, потасовка вмиг прекращается.

Стремительная, сокрушительная, парализующая расправа. Все как учил Дарзо.

Пока эти двое пытаются осмыслить мое неожиданное появление, повисает жутковатая тишина. Ее нарушает лишь плеск артериальной крови, которая ритмично бьет из раны и заливает полированный деревянный пол.

Женщина не просто проткнула артерию, она ее полностью разодрала.

Слышно только кровь – и хриплое дыхание разбойника.

– У тебя осталось секунд шестьдесят, после чего ты потеряешь сознание, – говорю я ему. – Еще через столько же ты умрешь. Если хочешь пообщаться со своими богами, сейчас самое время.

Зачем я ему это сказал? Затем, что ночной ангел по-своему проявляет милосердие.

Он наваливается на меня, пытается вырваться, а потом кричит, когда я, чтобы удержать его, хватаюсь за сломанное запястье.

Насколько я слышу, за оставшееся у него время он не молится.

Собираясь с силами для борьбы, разбойник делает непокорные, хриплые вдохи, затем начинает дышать спокойнее, пытаясь остаться в сознании, затем еще спокойнее, и тише, тише.

Я держу его, пока тело не обмякает, держу, пока фонтан крови из бедра не превращается из пульсирующего потока в струю, стекающую по его ноге, а затем в едва заметный ручеек, который продолжает мочить его насквозь пропитавшуюся штанину.

Все это время женщина, обомлев, сидит на полу, смотрит, как он истекает кровью, и переводит взгляд с его лица на мое. Я стал видимым и снял маску Судьи. Кажется, это произошло, когда я врезался в эту парочку. Забыл упомянуть.

Даже когда разбойник теряет сознание, женщина продолжает выжидать, словно я – дикий зверь, который может напасть, едва она шелохнется. Не считая того, что я уронил стул, когда влетел внутрь, в доме почти не осталось следов борьбы. Перевернутый стул. Опрокинутая ваза, разлитая вода. Раскрытая книга на полу, единственная во всем доме. Лира, превращенная в груду щепок и струн. При этом ничего важного: никакой опасности, никаких притаившихся в засаде дружков.

Наконец я отпускаю сломанное запястье разбойника. Его рука безвольно повисает. Живой человек почувствовал бы невыносимую боль, но у этого не напрягается ни одна мышца. Он мертв.

Точно мертв.

Сейчас можете заткнуть уши и пропустить мимо них то, что я сделал дальше. Вам это покажется излишним и омерзительным… Но в моем ремесле? В мире, полном магии, иллюзий и безумных Целительств? Профессионал всегда должен проверять и перепроверять. Поэтому, все еще удерживая обмякшего бандита прямо, я приваливаю его к стене и кладу ладонь ему на спину, слева от позвоночника. Ка'кари знает, что делать дальше.

Издав удивительно тихий звук – стукните себя двумя пальцами по груди через одежду, чтобы понять, – ка'кари вырывается из моей ладони, как стилет, без труда пробивает ткань и плоть, после чего пронзает сердце, раскрыв острие клинка, как цветок лотоса. Я поворачиваю руку.

Разбойник не вздрагивает. Настоящий, безопасный мертвец.

Я вытаскиваю клинок, вытираю его об одежду трупа, после чего наконец даю телу упасть.

Все то время, что я держал разбойника, женщина таращилась на меня, но я, признаться, даже не думал о ней. Когда нужно действовать, частичка меня на несколько секунд или минут исчезает, люди низводятся до «угроз» и «не угроз», а я занят тем, что ищу пути к отступлению, углы атаки, возможности.

Женщина встает и утирает губы рукавом. Поднимает с пола заколку, смотрит на кровь, мерцающую на узкой полоске металла, затем быстро отводит взгляд. Ее рука вдруг начинает дрожать.

Так порой бывает после схватки, когда напряжение спадает. Случается даже с ветеранами. Обыкновенная реакция организма. Те, кто видит в ней признак трусости или даже страха, ошибаются.

Но незнакомка, кажется, стыдится и быстро опускает руку, словно та предала ее. Затем она резко переводит взгляд на меня и с вызовом вздергивает подбородок.

– Полагаю, вы – Кайлар Стерн?

Я поджимаю губы.

– Ну конечно, это вы, – говорит она. – Снаружи были еще двое?..

Я склоняю голову набок и на секунду приподнимаю брови, как бы говоря: «Да, были». Затем отвечаю:

– Они убили старика. Я не успел их остановить.

– О! – По ее лицу проносится тень горечи. Но потом она произносит: – Вот как, – и ее голос звучит спокойно. Она делает глубокий вдох, затем пересекается со мной взглядом. Ее темные глаза кажутся почти черными.

– Благодарю вас за то, что спасли мою жизнь, лорд Стерн.

– Кайлар.

Она не называет мне свое имя и вообще выглядит растерянной. Я ее не виню. Мамочка К предупреждала, что драться ее не учили. Тем не менее она очень неплохо справилась.

– А ты? – наконец говорю я.

– А, что? – спрашивает она, осматривая лачугу, глядя на сломанную утварь, на что угодно, только не на тело.

– Имя у тебя есть? – спрашиваю я, хотя уже не сомневаюсь в том, кто передо мной. Она подходит под описание, знает, кто я, и оказалась в ожидаемом месте.

– Ой. Меня зовут Фаэнарета Альсиния Эмилиана Сперанза, но, пожалуйста, ты можешь звать меня Фаэнарета Альсиния Эмилиана.

– Э-э-э, хорошо.

– Шучу. Я просто шучу. Зови меня Фаэна. Я… Я пытаюсь притвориться, что мне не впервой попадать в такие передряги. Хотя, наверное, теперь придется к ним привыкнуть. Кажется, ты должен был мне что-то передать?

Я спрашиваю:

– Что тебе известно? – Я почти полностью уверен в том, что она та, за кого себя выдает, но в моем ремесле всегда лучше перепроверить.

Боже, я становлюсь таким же параноиком, как Дарзо.

– Сначала герцогиня Торне говорила, что ты догонишь меня по пути. Немного рассказала о тебе, сколько сочла нужным. Ну из того, о чем не знает молва. А потом она сказала, что ты все-таки не поедешь. Наверное, ты передумал?

– Я… да, в общем-то, все верно.

– Она передала тебе мои новые приказы?

Я киваю. Приказы в запечатанной сумке, представляете. Я, конечно, мог бы ее вскрыть, но тогда стало бы понятно, что я подглядывал.

Да и приказы наверняка зашифрованы. А еще я стараюсь довериться Мамочке К.

Мы же все-таки семья.

Если у Фаэны и есть какие-то другие вопросы, она о них как будто позабыла. Она бледна, на лице блестит холодная испарина. Еще она непрестанно поглядывает на труп. Сглатывает.

– Знаю, сейчас ночь, идет дождь, и это не самое лучшее решение, но… Кайлар, мы можем уехать отсюда как можно подальше?

Если уедем сейчас, то спать будем в холоде, промокшие, и не очень долго. Здесь опасности больше нет. Причин остаться – уйма. Хороших причин уехать нет.

– Конечно, можем, – отвечаю я.

– Спасибо, – говорит Фаэна. – А теперь прошу извинить – кажется, меня сейчас стошнит.