Уже поздно, но парнишка еще гуляет на улице, слоняется по трущобам с тремя мелкими дружками, которых, как и его, с большой натяжкой можно назвать подростками. Затем наступает ночь, они один за другим расходятся, и с парнем остается только его маленькая подружка. Смущенные, они бредут по сенарийской улице, всего в трех кособоких кварталах от усадьбы лорда Рефа'има, где я впервые повстречал этого мелкого футболиста. Я тем временем крадусь над ними по крыше, слежу за ними, как нечестивая дуэнья, и выжидаю, держа наготове веревку.

Они останавливаются на углу дома, прямо подо мной, такие же далекие, как мой старый идеализм, моя слабость. Ка'кари закрывает мое лицо маской Судьи. Парень поворачивается к девочке, робко берет за обе руки и пытается найти в себе мужество, чтобы впервые ее поцеловать.

Я кидаю на улицу камушек, и тот падает позади девочки. Они оба вздрагивают, отпускают друг друга, и она начинает оглядываться. Правильно делает. В этом районе небезопасно. Чудовища обожают Матушку Ночь, а я – ее любимый сын.

Бросать лассо вертикально непросто, нужно чтобы петля оставалась раскрытой и на подлете к цели была в нужной плоскости, но я сомневаюсь, что даже Дарзо Блинт бросил бы его лучше. Пока черная шелковая веревка скользит по моей левой руке и летит вниз, я кидаю второй камушек, на этот раз подальше. Затем прекращаю выпускать веревку и делаю шаг влево, чтобы она качнулась, после чего резко пускаю по ней волну и натягиваю.

Петля шлепается парню под подбородок, а рывок крепко затягивает узел ему на затылке. Стук камня, брошенного мной в переулок, скрывает все издаваемые мальчиком звуки, и я поднимаю его тощую тушку с земли. Еще раз качнув веревку, я завожу его за угол здания и начинаю тянуть вверх, быстро, но осторожно, чтобы не сломать парню шею. Здесь нужно действовать аккуратно. В ремесле мокрушника одна ошибка может стоить жизни ребенку. Если вам это не по душе, то такая работа не для вас.

Если честно, то эта работа и правда дрянь. Для всех.

Плавными движениями я поднимаю его еще на несколько метров, затем наматываю веревку на выпирающую из крыши балку и снова подхожу к углу, чтобы взглянуть на девочку.

Она как раз поворачивается обратно. Я вижу, как она вздрагивает, увидев на месте своего друга пустоту.

– Зеддик? – говорит она. – Зед?! Ты где?

Я возвращаюсь к нему, продолжаю поднимать. Девочка вот-вот заглянет в этот переулок.

Парень уже сопротивляется, держится руками за веревку, впивающуюся ему в шею. Могло быть иначе. Шея могла сломаться в первую же секунду. Или шелковая веревка передавила бы ток крови, отчего он бы потерял сознание, а затем медленно задохнулся. Но мальчик избрал самый неудачный путь – решил задохнуться, воткнув пальцы так, чтобы не лишиться чувств и не обмякнуть. Я поднимаю его повыше, туда, где он сможет коснуться ногами каменного парапета.

Поначалу, ослепленный паникой, он начинает вытворять глупости. Шумные глупости. Не замечает парапет, и мне приходится пару раз опустить его туда. Заметив опору, парень хочет дотянуться до нее рукой… но быстро понимает, что делать этого не стоит. Затем, наконец, ставит на нее ноги.

Прежде, чем он успевает сделать что-либо еще, я приподнимаю его чуть выше, так, что он встает на носочки, а его тело заваливается в пустоту.

– Зеддик? Это не смешно! – слышу я голос девочки. Он звучит громче, поскольку она осмелилась выглянуть в этот переулок.

Малыш Зеддик не может ей ответить. Сомневаюсь, что он вообще ее слышит. Впрочем, его подружка не поднимает голову. Ее бы мало кто поднял.

Я кидаю еще один камень туда же, куда кинул первые два, и она, услышав стук, убегает прочь.

Умная девочка. Уж точно умнее этого парня. И умнее меня. Она знает пределы своих возможностей.

Я нахожу, куда привязать веревку, и теперь двигаюсь медленно, почти сонно, как паук, чья жертва уже связана и подвешена на паутине. Сипение мальчишки меня раздражает. Мертвецы ведут себя тише.

Обычно.

Наконец я подхожу к краю крыши и обращаю на паренька взор, пылающий голубым огнем. Увидев мой черный силуэт с пульсирующими акцентами, он таращит глаза, и его колени подкашиваются.

Повиснув на веревке, он отворачивается от здания, хрипит, давится. Дрыгает ногами, но ему не достать края.

Я хватаю натянутую веревку и снова притягиваю его ближе.

Жду немного, чтобы он мог оправиться и выслушать меня, после чего говорю:

– Когда мы беседовали в прошлый раз, я дал тебе выбор. Ты помнишь?

Несмотря на то что ему трудно дышать, он кивает – серьезно, как приговоренный.

– Один-единственный шанс на помилование, или же беспощадный, кровавый суд – так я сказал. Я угрожал тебе. Но ты решил и дальше служить лорду Рефа'иму. Из-за твоего решения погибли люди. Множество людей. Некоторые из них были ни в чем не повинны.

Я замолкаю.

Мне стоит уйти. Просто оставить его здесь. Пусть живет, как и все мы, пусть мучается, пусть просуществует еще столько минут, сколько сможет держаться прямо, вопреки отчаянию и смерти. А затем, когда его силы иссякнут, он умрет, как и все. Кроме меня.

Я говорю:

– Мой наставник учил меня, что угроза – это обещание. И в уличной жизни это единственное обещание, которое нарушать нельзя. Пустая угроза делает тебя слабаком, показывает другим, что на тебя можно напасть. Но вместо заслуженной смерти, парень, я сделаю тебе подарок. Впрочем, ты не радуйся. Он не очень-то приятен.

Однажды я вернусь. Может быть, через год. Может быть, через десять лет. Или даже больше. До сих пор ты жил и думал, что твои решения ничего не значат. А теперь узнал, что это не так. Мой дар таков: отныне ты будешь знать, что живешь в тени наказания. Я вернусь и вынесу тебе приговор. Поэтому проживай каждый день так, словно чувствуешь, как правосудие жарко дышит тебе в затылок.

Впрочем, однажды я ведь уже солгал тебе, да? Сделал одну пустую угрозу. Может быть, эта тоже пуста. Что ж, выбор твой: поверить мне или рискнуть. Решай сам.

Я бью парня в лицо, и он начинает вращаться. Его руки выскальзывают из петли, и он теряет сознание еще до того, как я успеваю опустить его на землю.

Он приходит в себя, лежа лицом вниз на грязной мостовой, и его пустой взгляд утыкается в мой второй подарок. В его мячик, совершенный и бесценный. В безделушку, ради которой он столько отдал.

Когда его глаза наконец фокусируются на мяче, парень отпрыгивает от него, как от живой змеи. Таращится на него. Шатаясь, поднимается на ноги и убегает. Мяч остается лежать на месте.

Даже не знаю. Он неблагодарный? Или идиот? Или жизнь все-таки чему-то его научила?

– Вернемся к нашему проекту, – говорю я ка'кари.

Он не отвечает. Не спрашивает, почему я говорю вслух, а не посылаю ему свои мысли. Не спрашивает, почему я всю дорогу держу его в седельных сумках и вытаскиваю наружу, только когда мы заходим в палатку. Эти пробелы и странности в наших разговорах напоминают мне, что у него нет личности. Он – магия с редкими чертами индивидуальности, которые я порой ошибочно принимаю за личность. Он служит мне согласно принципам, заложенным его создателем. Не более того. Ка'кари – хороший инструмент, но он не друг.

– Мы добрались до того места, где я начал путешествие на юг, правильно? Давай вырежем эту часть почти полностью. Никому не нравятся описания путешествий. Они скучные.

~– Ты про ту скучную часть, где ты подружился с росомахой и сразился с бритвоклювами?~

Не понимаю, смеется он надо мной или просто констатирует факты. Скорее всего, я снова приписываю ему излишнюю индивидуальность.

– Ладно, упомяни их мимоходом, но все остальное пропусти. Для дальнейшей истории это неважно.

Итак, мы продолжаем. Заметаем мои следы.

Я не могу подправить все. И не правлю. Некоторые фрагменты я уже редактировал дважды, в разное время. Другие не могу перечитать и единожды, просто не вынесу этого. Важно лишь то, что ты не сможешь меня найти, Ви. Прости. Теперь тебя надо звать Виридиана, да?

Наверное, я больше не знаю, как тебя называть. Я не знаю, кто ты. Знаю только, что под самый конец ты пыталась. Пыталась меня остановить. Твоим сестрам это вряд ли понравилось.

Ты не успела, но ты сделала все, что могла. В этой истории почти появилась героиня. И появилась бы, если б я хоть немного помедлил. Тогда ты бы всех спасла.

Наверное, мне следовало переписать все главы с тобой, раз уж я решил отправить этот дневник тебе. Но я слишком устал. Во мне не осталось ни капли стыда.

– Ты ведь знаешь, в чем проблема, да? – спрашиваю я у ка'кари через несколько дней, продолжая путь верхом на коне.

Он не отвечает. Я положил его в карман, чтобы он не видел, куда мы едем, и теперь просто касаюсь его пальцем, когда хочу поговорить. Я точно не знаю, сколько ка'кари вообще может видеть или слышать, но сейчас, чем меньше он знает, тем лучше.

– Я – воплощение Справедливости, но я же сделал справедливость невозможной. Я заслуживаю смерти, но если воздам себе по заслугам, то кто-то другой умрет вместо меня, а я все равно воскресну.

Мне вспоминаются те немногочисленные люди, которых может постигнуть эта участь. Я точно не знаю, как магия выбирает того, кто погибнет вместо меня. Ка'кари не желает этого говорить. Но я знаю, что этот человек должен быть связан со мной узами любви. Моей любви к нему? Его любви ко мне? Обоюдной? Понятия не имею. Как бы там ни было, если я умру, умрет кто-то, кого я люблю, а я сам вернусь. В этом у меня нет выбора. Он был лишь в самый первый раз, когда я не знал, что выбираю.

Если я убью себя, кто погибнет на этот раз? Ви? Может быть, Дарзо, ушедший неизвестно куда, лишенный собственного бессмертия. Может быть, граф Дрейк или Илена Дрейк. Разве я не отнял у них уже достаточно? Может быть, Ули? Интересно, как она сейчас. Интересно, не пойдет ли мое убийственное проклятье дальше.

Связывает ли любовь меня с Мамочкой К? И, раз уж мы заговорили об этом, когда магия находит эту связь, как она действует дальше? Может ли человек отказаться умирать за меня? Или, если это маг, может ли он предотвратить свою гибель?

Пока что это неважно. Магия работает. Я видел, как она убивала. Это не должно повториться. Убить кого-то другого за мои преступления – значит, совершить нечто противоположное справедливости. Этого нельзя даже допускать.

Однако столь же недопустимо, столь же несправедливо, позволить убийце уйти ото всякого наказания.

На штормоходе, когда наши пути пересеклись в последний раз, королева Джайр кое-что прошептала мне в ухо. Предвидя, что я сделаю, она сказала: «Я знаю, что тебя ничто не остановит. Я знаю, что ты еще понадобишься миру. Но мне плевать на мир. Я знаю, что ты будешь мучить самого себя, но этого недостаточно. Ты не умрешь, и я буду молиться, чтобы ты испытал все возможные мучения за то, что совершил, и за то, что совершишь. Я лишь желаю, чтобы ты вечно горел в геенне огненной. И даже это наказание будет для тебя слишком коротким».

Дориан предупреждал меня еще в Эленее. Говорил, что не пытается изменить мой путь, что не может этого сделать. Он хотел, чтобы я знал: когда будущее останется неизменным, виноват в этом буду только я.

Он спросил меня: «Кто судит ночного ангела?»

Казалось бы, я, будучи ночным ангелом, должен многое знать о справедливости. Но я не знаю о ней почти ничего. Знаю только это. Для угнетенных справедливость желанна. Для страдающих и невинных справедливость прекрасна. Для всех остальных, в том числе и для меня, справедливость ужасна. И я знаю, чего заслуживаю.

Поэтому теперь я направляюсь к моему грубо скроенному подобию справедливости. Направляюсь в ад.

Это не так просто, как тебе кажется. Мне пришлось найти кузнеца, каменщика и умелого мага, готового зачаровать книгу без лишних вопросов. Впрочем, черный ка'кари – отличный помощник, когда готовишь кому-то ад… во всех смыслах, если задуматься.

Когда мы прибываем в нужное место, я оставляю седло и сбрую на коне, чтобы защитить его от бритвоклювов. Здесь, среди деревьев, они на него не нападут, но один или два могут налететь, когда он поскачет обратно. Я вешаю ему на морду тяжелый мешок с кормом. Коновод, который мне его продал, сказал, что этот конь хорошо ориентируется на местности и всегда найдет дорогу домой.

Прикрыв глаза ладонью, я запрокидываю голову и смотрю на скалу. Не стану ее описывать, иначе ты легко найдешь это место, но пейзаж здесь очень красивый. Почти фантастический.

Я вытаскиваю ка'кари и прикрываю его второй ладонью. Не знаю, как работает его восприятие, но мне нужно, чтобы он видел как можно меньше.

Я показываю ему содержимое седельных сумок, где поверх всего остального лежит зачарованная книжица – мой дневник. Сумки накрываются клапаном. Оказавшись внутри, ка'кари не будет знать, куда поскачет конь, поэтому не сможет указать дорогу к этому месту.

Закинув на плечо мотки веревок и взяв в руку железный посох, я говорю:

– Запомни это место. В сумки тебе придется возвращаться самому. Ты сказал, что сможешь это сделать, верно?

~– Сказал. Смогу.~

Наверное, я нервничаю, раз заставляю ка'кари повторяться. Снова убираю его.

Весь день я иду в гору. Выбираю такой маршрут, чтобы никто не мог меня выследить. Прости еще раз за то, что не рассказываю тебе больше. Я напуган и, кажется, подспудно пытаюсь оставить намеки и подсказки, чтобы когда-нибудь сбежать от наказания, которое сам себе назначил.

Как заплатить за непростительное? Невообразимым.

Один бритвоклюв пытается сдернуть меня со склона, чтобы потом полакомиться разбившейся о камни тушей. Я от него отбиваюсь. К вечеру мне приходится отойти от склона, который становится слишком крутым.

К ночи я наконец заканчиваю восхождение на вершину, закрепляю веревки и страховку, спускаюсь на них по отвесному склону и снова достаю ка'кари, закрыв ему большую часть вида. По моей просьбе он проедает в голом отвесе скалы дыру.

Затем я вставляю в дыру мой «посох», после чего с помощью молотка и таланта забиваю его поглубже в камень, пока дальний конец не загибается и не раскрывается внутри полости, как рыбный крючок. Теперь из скалы торчит лишь небольшое железное кольцо. Я пытаюсь вытащить его, налегаю всем талантом, но оно не поддается. На всякий случай я еще несколько раз ударяю по нему молотком. Если все сделано правильно, то предосторожности излишни – у меня все равно не получится его выдернуть. Но я хочу в этом убедиться.

Мой будущий противник изворотлив, отчаян и силен.

Я снова забираюсь наверх.

Там я сижу на голом, обтесанном ветром камне, вдыхаю запах леса, который остался далеко внизу, гляжу, как звезды скользят по небосводу и постепенно гаснут, когда горизонт на востоке начинает сереть. Здесь почти нет жизни. Тут и там упрямо липнут к камням пятнышки лишайника. Крошечный росток пытается вылезти из трещины, в которую забилась земля. Я обращаю взор вдаль и вижу… а, неважно. Вдруг кто-нибудь сможет найти меня по описанию. Но виды здесь великолепные, и лишь мое отчаяние заставляет их поблекнуть. Скоро я смогу насладиться рассветом, хотя вряд ли это можно будет назвать «наслаждением».

По пути сюда я принимал решения. Важные решения. Решения, которые многое изменили. И, наверное, мой последний выбор был предопределен всеми предыдущими. Но его сделал я и никто другой. А теперь настала пора расплачиваться.

Большинство людей не понимают суть моей работы; им думается, что самое тяжелое в ней – это совершить убийство.

Поначалу, наверное, это и правда так. Но даже тогда труднее всего не убить; труднее всего – жить. Я заслуживаю смертной казни. Однако вместо этого приговариваю себя к жизни. Она будет мучительной. Но я выживу. Дженин мне об этом сказала. Нет, она не хотела меня утешить. И не утешила, разве что в одном я теперь могу быть спокоен: эта пытка не убьет меня, не пробудит страшную силу моего бессмертия и не лишит жизни кого-то другого.

Встав, я выливаю оставшуюся у меня воду на крошечный росток, затем сбрасываю бурдюк вниз со скалы. Цепляю наручник на запястье. Обычный наручник мне не подошел – я боялся, что если мной овладеет безумие, то я попросту оторву себе большой палец с мизинцем и сниму его. Поэтому я заказал особенный наручник, изготовленный специально под меня: он широкий и тесный, укрепленный, закаленный, несокрушимый.

Солнце почти встало. Пора. Я разбрасываю мои инструменты и оружие, закидываю их подальше изо всех укрепленных талантом сил. Снова готовлю страховку, вяжу узел, который смогу распустить внизу.

Касаюсь ка'кари. Кто я без него?

Не знаю. Но я невысокого мнения о том человеке, которым стал вместе с ним.

– Слушай, – говорю я, – ты сменишь не одного владельца, прежде чем попадешь к Ви… если вообще сумеешь к ней попасть. Я сделал все, на что хватило времени, но, если ты все-таки когда-нибудь будешь рассказывать эту историю, ты не мог бы… немного ее подчистить?

~– Я уберу все нехорошие слова.~

«Вообще-то я имел в виду не совсем это».

~– Все остальное подчищать не нужно.~

Я медленно вдыхаю. Вижу вдали силуэт злобной птицы; она летит сюда. Как жаль, что я…

Смерть всегда обрывает жизнь на полуслове. А моя живая смерть будет терзать меня всем тем, что я не успел сделать. Так будет правильно.

– Не могу с тобой согласиться. Но ты ничего мне не должен. Поступай, как знаешь.

В том, чтобы твою историю за тебя рассказывал кто-то другой, есть свои недостатки. Когда я начал мои записи, то сначала говорил, что веду их для графа Дрейка, потом – для самого себя, потом для Ви, однако я всегда воображал, что у меня будет публика, так ведь? Сказал, что дам тебе подглядеть в замочную скважину моей жизни, но покажу не слишком много. Заключил сделку со слушателем, которого еще и не существовало.

Зачем я это сделал? Кто просил меня об этой сделке? Конечно, я пытался рассказать все настолько честно, насколько мог. Но затем решил умолчать о том, что увидел в глазах солдата, который пытался нанизать на копье меня, а вместо этого пронзил своего друга. Почему я это пропустил? О чем я думал – о том, что эта подробность не важна для истории или что мои слушатели не выдержат ее… или надеялся, что если не опишу, то и не увижу этого в своих кошмарах? Когда я на ходу вымарывал ужасы, не давая им дойти от моих глаз к моему языку – в самом ли деле я пытался уберечь какого-то незнакомца, который прослушал бы мой рассказ через много лет? Ради кого я старался, делая столько шагов в сторону от моего же повествования: ради тебя или же ради самого себя?

Ви, я говорил, что пошел к Логану и во всем сознался. Это не так.

Я солгал. Я не смог посмотреть ему в глаза.

Теперь ты видишь, насколько низко я пал? Ты видишь, что я за человек? Я должен быть воплощением Возмездия, но справиться с тем, что происходит сейчас, мне проще, чем поговорить с Логаном, моим королем и некогда моим лучшим другом.

Я в последний раз спускаюсь по отвесному склону. Приковываю мой наручник к концу шеста, торчащего из скалы. Гигантские бритвоклювы – птицы размером с кондоров, но намного умнее, – уже заметили меня. Крестьяне говорили, что эти птицы, однажды увидев человека, уже не забудут его, и они до конца жизни будут помнить причиненное им зло. Проходя по этим местам в прошлый раз, – в той главе, которую я почти полностью потер, – я убил парочку из них. Они несколько дней преследовали меня, нападали сообща, действовали разумно.

Подозреваю, что они охотно поучаствуют в моих грядущих мучениях.

Неустойчиво опираясь на носки ног и держась свободной рукой за камень, я медленно развязываю над собой узел. Когда веревка падает вниз, я соскальзываю и, качнувшись, больно повисаю на одной руке, прикованной к отвесному склону.

Я все еще держусь за конец веревки. Без нее у меня останется лишь одна надежда на спасение.

Бросив веревку вниз, я смотрю, как она извивается на холодном ветру и наконец исчезает с глаз.

Достаю ка'кари. С ним у меня еще есть возможность сбежать.

Мне нужно бросить его так, чтобы он приземлился на крошечную полянку рядом с конем. Там он прицепится к привязи, заберется по ней, сожрет, освободив коня, после чего скользнет в сумку. Чтобы ка'кари хватило магии на все задуманное, я полностью переливаю в него мой талант. Чувствую, что он словно прилип к моей ладони.

~– Тебе необязательно это делать.~

– Нет, обязательно.

~– Существуют и другие пути к искуплению.~

– Для меня нет никакого пути к искуплению. Я делаю это не ради него.

Надо мной кружит все больше и больше бритвоклювов. Их раскатистое карканье похоже на насмешку. Они жаждут мести, жаждут плоти. Скоро они получат и то и другое. Но мое мужество уже подводит меня. Чтобы не промахнуться, я приподнимаюсь на закованном в наручник запястье. Птицы собираются в тучу, черную, как мои грехи. Если я дождусь, когда в меня вонзится первый клюв или коготь, то никогда не выброшу ка'кари.

Я хотел быть стойким. Но правда в том, что я – трус.

Но знаешь что? Ты тоже трус. Нет, я обращаюсь не к Ви, а к тебе. Ведь это тебя так восхищают убийства, а не меня. Я стал убийцей, чтобы выжить. Чтобы не испытывать непрестанный страх. Ты же приходишь посмотреть на убийства ради развлечения. Просишь других творить насилие, которое так обожаешь. Отправляешь своих сыновей и дочерей патрулировать тьму, сражаться в начатых тобою войнах. Если они возвращаются, зовешь их героями. Знаешь, почему ты так делаешь? Так ты устанавливаешь правила. Говоришь им, о чем они могут и не могут рассказывать. Отправляешь этих детей в лес к оборотням и ждешь, что они вернутся к тебе ручными щенками, состригут с младенческой кожи косматую шерсть, сточат когти до наманикюренных ногтей, оденутся в выглаженную одежду и расскажут лишь то, о чем принято говорить в обществе. А когда на небе вырастает полная луна, ты велишь им спрятаться, потому что не хочешь видеть, как они расплачиваются за твои решения, а хочешь и дальше говорить себе, что твои руки чисты.

Думаешь, эта история только обо мне? Катись к черту.

Или лучше приходи ко мне, в преисподнюю. Я и оборотни уже ждем тебя.

Я хотел встретить свою участь храбро.

Но страх сдавливает мою грудь так, что становится трудно дышать, вдохи делаются неглубокими, частыми. Я снова опускаюсь на цепи, как дезертир, трус, слабак. Мир как будто сжимается вокруг меня.

Я содрогаюсь от рыданий и сжимаю ка'кари так сильно, что моя рука начинает дрожать.

«Бросай, Кайлар. Бросай, чтоб тебя!»

Я снова прикидываю расстояние, хотя мой разум уже полностью просчитал бросок. У меня с детства хорошо с меткостью. Но сейчас я не могу этого сделать, не могу выбросить мою последнюю надежду.

Вдруг перед моим взором снова возникает та картина, яркая, как наваждение безумца, и суровая, как правосудие. Я слышу чавканье клинка, вонзающегося в плоть. Вижу широко распахнутые голубые глаза моего сына, и вижу, как свет в них угасает, потушенный тем, кто должен был любить этого мальчика больше всего на свете.

Моя хватка ослабевает, и вот я уже держусь за ка'кари так же вяло и равнодушно, как за саму жизнь. В моей руке нет ничего ценного. Цепляться за ка'кари – значит цепляться за силу, цепляться за способ сбежать отсюда. Это значит стать той тварью, которую я презираю.

Меня переполняет отвращение к самому себе, к моим надеждам и к стремлению сохранить что-то, чем я не хочу обладать. Это не мужество. Не вздумайте восхищаться мной за это. Не думайте, что я храбр. Солдат, которого дома ждет любимая жена с детьми и который все равно идет с мечом на вражеские ряды – вот он храбр. А безумец, который бросается на врага в надежде, что тот положит конец его мучениям – нет, им движет нечто иное. Нет мужества в том, чтобы потерять что-то вам ненавистное.

Дальнейшие размышления лишь оттягивают неизбежное, а птицы уже кружат надо мной. Они пришли за своей добычей. Хватит думать. Настало время платить. Важны только действия.

Я подтягиваюсь повыше и бросаю…