Ко мне снизу воспаряет знакомый голос:

– Кайлар? – В нем звучат насмешливые нотки, как будто Рефа'им уговаривает глупого теленка перестать упираться и пойти к нему на пастбище. – Кайлар, я знаю, что ты меня слышишь. И знаю, что ты слушаешь, – его голос пронизывает шум ветра с той же легкостью, с какой стрела из баллисты пронзила тело того контрабандиста. – Кайлар, теперь, когда я увидел, насколько ты грозен, я хочу предложить тебе новую сделку.

Я слышу его, но не могу ответить, слова не идут на ум.

– Кайлар, хочешь знать какую?

Он так доволен собой, что внезапный прилив острейшей ненависти выводит меня из ступора.

– И какую же? – угрюмо спрашиваю я.

Мне не стоило давать ему понять, что я еще здесь. Нельзя делать то, чего хочет враг. Дарзо избил бы меня за то, что я забыл столь элементарный урок: «Никогда не давай противнику того, что он хочет, если только это не даст тебе еще большего преимущества».

– Отдай мне ребенка, и я позволю тебе добраться до берега вплавь.

– И впрямь отличная сделка, – отвечаю я.

– Ты ведь и сам все понимаешь. Ты убил слишком много слуг императрицы, и я не могу предложить тебе ничего получше. Ты поставил все наши жизни под угрозу.

– Я пытаюсь спасти все ваши жизни, – говорю я.

– Конечно. Конечно. Мои люди уже на подходе, Кайлар. Это твой последний шанс.

– Ты серьезно? И это вся сделка?

– Вообще-то нет. Все несколько хуже, – признается Рефа'им. – А жаль. Я бы позволил тебе быть моим рабом. После того как ты доказал бы свою преданность и совершил бы деяния, которые ни за что не позволили бы тебе переметнуться к моим врагам, я бы разрешил тебе воспитывать ребенка. Какое-то время. Но я всегда собирался вырастить его как родного сына. При правильном подходе мальчики становятся очень преданными своим отцам, или даже тем, кто заменил им отца, не правда ли? Ты до сих пор предан Дарзо, несмотря ни на что. А для меня преданность очень важна. Поэтому мальчик вырастет моим сыном. То есть как бы моим сыном. Помнишь, я рассказывал тебе про совершенное оружие?

Мне стоит воспользоваться его болтовней и сбежать. Сделать хоть что-нибудь.

Но бежать некуда. И сделать я ничего не могу.

– На самом деле все просто, – говорит он. – Я оставлю его с учителем, который будет страшно над ним издеваться и доводить ровно до той грани, за которой он должен сломаться. Затем я появлюсь и спасу его, после чего снова оставлю уже с другим учителем, который окажется даже хуже первого. После этого я появлюсь вновь, приду в ярость и убью учителя, притворившись, будто только что узнал, как этот человек издевался над моим сыном, которого я так сильно люблю, и так далее. К нему будут приводить девиц и женщин, которые будут учить и тоже предавать его, так что однажды он уяснит, что лишь я один люблю его и что весь остальной мир настроен против нас. Если я когда-нибудь увижу, что он недостаточно усердно учится, то при встрече скажу ему, что не смогу его спасти, пока он не усвоит уроки, которые может дать только этот наставник. Так он поймет, что мое одобрение нужно заслужить, и сделать это можно только добившись совершенства. Ведь нам всем так хочется заслужить одобрение наших отцов, разве нет? Таким образом, уделив этому делу всего несколько недель личного времени за несколько лет, я выкую мое оружие. Скорее всего, я наложу на мальчика и магические узы, но они вряд ли мне понадобятся… кроме самых очевидно необходимых, которые убьют его, если он когда-нибудь восстанет против меня.

Возможно, такая жизнь сломает его. Я это понимаю. Многие бы сломались. Но я готов рискнуть. Учитывая его наследственность, думаю, этот ребенок сможет выдержать немало пыток, ты согласен? Ведь он – мой сын.

Мое нутро завязалось узлами. Мне никак не отогнать одну мысль: жизнь, которую Рефа'им готовит моему сыну, очень напоминает ту, которую прожил я сам… если забыть, что он собирается сделать все это нарочно. Если бы граф Дрейк и Мамочка К, мои учителя, были ко мне не добры, а жестоки, и если бы Дарзо спас бы меня от них – насколько сильнее я бы к нему привязался? Я и так все время боялся не справиться, боялся, что Дарзо придется меня убить, и один лишь этот страх неоднократно подводил меня к краю. Заставлял меня стремиться к совершенству. Мой сын переживет все то же самое и даже хуже.

Мысль о том, что кто-то намеренно превратит его детство в кошмар, какого не познал даже я, невыносима. Знаю – король Рефа'им насмехается надо мной, но сомневаюсь, что он лжет о своих намерениях. Слишком уж хорошо они продуманы; он бы не смог нафантазировать все это на месте.

Да, он насмехается надо мной, но сейчас важно другое – он удерживает меня на месте. Что я делаю? Мне нужно шевелиться!

Но куда я пойду?

Идти некуда. С плачущим ребенком на руках мне не спрятаться от сотни разыскивающих нас солдат. Даже если я смогу скрываться несколько дней, мне нечем его кормить. Он умрет.

Да и это тоже неважно. Мальчик все равно потопит весь корабль, как только его талант снова пробудится, а произойдет это, похоже, в любую секунду. Все вокруг уже мертвы, даже ребенок, который наверняка захлебнется или будет сожран акулами и морскими гадами, как и все остальные. Наверное, сестры в чем-то правы и это был бы не самый плохой исход, но я не верю, что король Рефа'им пойдет ко дну вместе со всеми.

Оказывается, магия не может решить за меня все проблемы. Как и обнуляющая магия не может решить их за малыша.

Но я не могу сдаться. Я – Кайлар Стерн. Я – ночной ангел!

Я что-нибудь придумаю. Я – тот, кто всегда находит третий путь. Я ломаю крайности. Я в упор гляжу на острые рога дилеммы, а затем перепрыгиваю через голову несущегося на меня быка. Я особенный, уникальный. Я могу сделать то, чего не могут другие. Вот я какой!

Я выглядываю из-за поручня. Защитники все еще стоят внизу, дежурят у баллист, держат стрелы с магией наготове и ждут, не прыгну ли я в воду. Среди них нет только короля Рефа'има.

Если я прыгну в воду, солдаты меня изрешетят. А если случится чудо, и они промахнутся? Тогда за меня примутся морские твари. Будь я один, мой шанс доплыть до берега и остаться живым равнялся бы одному к тысяче. С ребенком шансов у меня нет вовсе, а у самого ребенка их и того меньше.

Прыгнуть в воду – это все равно что убить ребенка своими руками, только очень сложным способом.

Я нащупываю кинжал – маленький синий кинжал сестер, заткнутый за мой пояс… и тут же яростно отбрасываю эту мысль, ощутив внутри сосущую пустоту.

В забаррикадированную мною дверь кто-то стучится.

Заклинаю тебя всеми богами, Ви, где же ты? Она ведь где-то рядом! Она обязательно появится, правильно?

Должна появиться. Может быть… может быть, она изучила погодную магию! Может быть, она сумеет помочь.

Мне слишком больно думать, что она сейчас, скорее всего, сидит где-нибудь в игорном доме, мухлюет в зарду и потягивает летнее вино, пытаясь втереться в нужные круги.

Я окидываю взглядом верхнюю палубу, ищу, чем можно воспользоваться для обороны: стулья, столы, запертый шкаф, на самом носу – стеклянный пузырь для любования видами. Все это никуда не годится. Ничто из этого не поможет мне победить.

«Ну же, Ви!»

Ужасно думать, что она сейчас где-то поблизости и при этом даже не представляет, что с минуты на минуту решится моя судьба, и судьба ребенка, и ее собственная судьба, и, возможно, даже судьба целой Алитэрской империи. И да, я знаю, что остальные пассажиры корабля тоже пребывают в неведении. Но как в нем может пребывать Ви?

Она должна просто знать, что нужна мне. Она должна почувствовать это, как чувствовала, когда мы не любили друг друга, когда нас связывали нерушимые магические узы.

Она наверняка уже идет сюда. Ви где-то рядом, делает что-то, чтобы раздобыть наш ключ к спасению. Я это знаю. Она прорывается ко мне. Вот и все.

У нее точно есть какой-нибудь тайный путь отхода. Я уверен.

Мне нужно лишь продержаться до тех пор, пока она не подоспеет. Ви не предаст меня. Когда станет совсем туго, она поможет.

Вот, что такое любовь. Она значит, что вы придете, даже если не можете ничего исправить. Она значит, что вы будете рядом. А Ви любит меня, я знаю, что любит.

За дверями что-то происходит, и теперь я понимаю, почему имперцы так долго тянут. Они собираются у всех дверей, чтобы напасть одновременно. Все выходы перекрыты.

Маги-воители, которых выставили против меня, слишком опытны и их слишком много. Бежать некуда, даже если бы я мог сбежать. Это конец.

– Парень, – говорю я вслух. – Эту стычку мы не переживем.

Услышав собственные слова, я понимаю, что сказал правду. Жар отрицания рассеивается на холодном, хлестком ветру; нескладная ложь, которой я осознанно кормил себя, улетает прочь, как тонкий платок, унесенный ветром. Мой взгляд проясняется.

Мое сердце успокаивается, и в нем поселяется холодное мужество отчаяния.

Мне и ребенку не выжить, но перед самым концом король Рефа'им придет сюда, чтобы лично проследить, как исполняются его приказы. И тогда я его убью.

Теперь это – моя единственная задача. Мне нужно продержаться в бою против неодолимой силы, но ждать я буду не спасения, а возможности избавить мир от Рефа'има.

Оттянув лямки, я опускаю взгляд на ребенка. Он не спит и, кажется, не обращает на меня внимания. Я легонько провожу пальцем по его пухлой детской щеке. Она невыносимо мягкая.

– Прости, парень. Прости за все то, чего тебе не суждено прожить. Прости меня… Прости, что я тебя подвел.

С мечом в руке я подхожу к одной из незабаррикадированных дверей.

Вот бы сейчас из ниоткуда появился Дарзо. Раньше он как раз в такие минуты и появлялся. С другой стороны, можно порадоваться, что он не видел, сколько глупостей я натворил и как оказался загнан в угол. Но это неважно. Он не придет. На этот раз не придет.

Подойдя к двери, я слышу, как солдаты в первых рядах паникуют, спрашивают у командиров, какие будут приказания. Командиры отвечают им без промедления. Жаль.

Я распахиваю дверь, и они, не давая мне занять позицию в узком месте, бросаются в бой.

Первый солдат, ворвавшийся на палубу, теряет несколько пальцев, затем горло. Второй, споткнувшись о первого, глотает сталь и выплевывает кровь. Третий, отпихнув в сторону второго, не успевает вовремя встать в стойку, теряет кисть с мечом, но зато сохраняет жизнь благодаря еще двоим, которые проскакивают в дверь одновременно, держа над головой «железный бык» из копий, и оттесняют меня назад.

Грохот сбоку говорит о том, что забаррикадированную дверь вышибло взрывом. Она задевает двух копейщиков; в ту же секунду мой ложный выпад заставляет их поднять копья выше, и я рассекаю им бедра ударами, от которых они, подталкиваемые сзади гурьбой солдат, не могут увернуться.

Они падают и оказываются растоптаны собственными товарищами – огромными преторианцами, вбежавшими через двойные двери. Воины сильно спешат, каждый полностью сосредоточен на обороне и старается занять нужную позицию, чтобы затем взять меня числом. Но если им так нужны эти позиции, значит, я должен помешать им на них встать. И я мешаю.

Щитов у них не много, и третий боец как раз несет один, но он так торопится выйти вперед, что я успеваю полоснуть его по чуть высунувшейся стопе. Затем, вскинув клинок, чтобы отбить копье его товарища, я скольжу сталью по древку и вонзаю ее в пальцы. Я наступаю, бросаюсь на солдат, вбежавших за этими двумя, отвожу в сторону копье, которое сразу же втыкается в спину того, который остался без пальцев. Но затем мне приходится отступить, ибо я вижу, как они рассредоточиваются, образуя большое и малое кольцо, и противоположная сторона малого кольца уже смыкается, чтобы напасть на меня с фланга.

Я никогда не видел столь дисциплинированных солдат. Они изо всех сил теснят меня, чтобы занять выгодные позиции, не обращают внимания на потери и быстро заменяют их новыми бойцами. Приказы выкрикиваются шифром, так что у меня не остается ни малейшего преимущества.

Когда кольцо обрушивается на меня, мир одновременно растворяется и становится четче. Все неважное отпадает. Могучий удар, который я едва ухитряюсь отразить, отбрасывает меня назад. Пусть я не понимаю, что они говорят… зато слышу рядом шаги. Летя спиной вперед, я сворачиваюсь всем телом вокруг малыша, перекатываюсь через стол, а затем с помощью таланта отталкиваюсь и бью замахнувшегося на нас преторианца ногой в лицо. Еще я слышу свистящий выдох солдата, который делает выпад у меня за спиной. Остались лишь восприятие и реакция; опасность и то, как мое тело от нее уклоняется.

Я не вижу людей или лица, зато вижу, как поворачиваются их бедра и куда они сейчас перенесут свой центр тяжести; толчок ноги, означающий начало фехтовального выпада; вращение пустой руки, собирающей магию.

В одну секунду ка'кари – моя броня, в другую – щит, в третью – еще одна пара рук; клинок, торчащий из ноги, которым я на развороте подсекаю опору беседки; а затем, когда я уворачиваюсь от длинного выпада саблей из верхней стойки, ка'кари превращается в перчатку на свободной руке, которой я перехватываю клинок противника, после чего четырежды пробиваю ему грудь мечом. Я поворачиваюсь, ка'кари расширяется в щит, и тут же язык пламени врезается в него и расплескивается во все стороны.

Пока беседка падает – кажется, прошла уже целая минута, хотя на самом деле она рухнула вниз моментально, – я заступаю одной ногой за другую, после чего снова пинаю столб, и все сооружение, не успев удариться о землю, летит в скопище солдат и выигрывает мне время.

Некая отрешенная частичка меня смотрит на сражение с одобрением. Я еще никогда в жизни не дрался так хорошо. Но это чувство маячит где-то далеко. Гораздо отчетливее я ощущаю радость движения и восторг ученика, который на экзамене решает одну задачку за другой. Некоторые задачи просты – столкнувшись с тем-то, мне нужно отступить. Если отступать, то в какую сторону? Когда лучше сойтись с новым противником, а когда разорвать дистанцию? Другие вопросы намного сложнее: если шагнуть сюда, навстречу солдату с алебардой, и учесть, что товарищ этого солдата может из своей стойки нанести мечом такие-то и сякие-то удары, как лучше поступить: перехватить их рукой или отбить клинком?

Конец этого экзамена неизбежен. Грядут вопросы, на которые нет правильного ответа. Имперцы могут совершить сотню ошибок; я же не могу допустить ни одной.

Но что будет в конце неважно. Важно только сейчас.

Битва превращается в подвижную медитацию. Я – вершина красоты и уродства, ось жизни и смерти, которая беспорядочно вращается, обреченная упасть, и до сих пор стоит прямо лишь благодаря своему стремительному движению. Я слышу, вижу, чувствую, знаю. Слышу ритм чужих движений, похожий на земное эхо музыки сфер. Мимолетным взглядом определяю, насколько мускулист и натренирован мой противник, насколько длинны его руки и ноги, как он может двигаться и как может нападать. Даже если он будет действовать вдвое или втрое быстрее, его скорость все равно предсказуема, и я могу настроиться на его ритм, дождаться атаки и отбить ее прежде, чем удар придется по мне.

Я наконец понимаю, как неталантливому Лантано Гаруваши удалось стать лучшим дуэлянтом в мире. Помимо природных физических дарований, упорных тренировок и того, что он в совершенстве овладел разными боевыми стилями, он всегда чувствует эти потоки и плывет по ним. Он понимает сражение интуитивно. У многих людей заученные действия благодаря длительным тренировкам становятся рефлекторными. Гаруваши знает себя и своего противника, но не умом, а телом, там, где знание превратилось в инстинкт, то есть стало более быстрым и смертоносным.

Поэтому я понимаю: что бы я ни делал, я обречен.

Когда я врезаюсь одновременно в копейщика, щитоносца и безоружного мага, рядом слетает чья-то голова. Не помню, чтобы я ее отсекал; только схватил кого-то за руку, чтобы обезоружить, отскочил с копьем в левой руке и мечом в правой, сделал ложный выпад копьем, но щит взлетел высоко и отразил его. Я колю щитоносца в голень, а затем пинком отправляю падающую голову в спираль колдовских потоков, которые собирает между рук отступающий маг.

От столкновения – или от того, как маг всплеснул руками, падая на спину, – он обрушивает пламя на солдат, выстроившихся вокруг него. Пока они в смятении, я заставляю ка'кари принять форму ножа и вонзаю его в грудь щитоносца, который корчится на полу.

Магическое пламя пробивает мне путь отхода. Я не заметил, как кольца сомкнулись вокруг меня, но теперь вижу в них разрыв и прыгаю в него.

Мой перекат получается неуклюжим – я слишком поздно вспомнил, что нужно смягчить встряску для ребенка, – однако на ноги вскакиваю уже снаружи замкнувшегося кольца. Правда оно, к сожалению, отрезало меня от ближайшего выхода. Из окружения я вырвался, но загнал себя на самый нос палубы.

– Остановитесь! Остановитесь, глупцы! Все назад!

Только этот голос и мог выдернуть меня из медитативного состояния. Король Рефа'им.

– Назад! – в ярости приказывает он. – У него мой ребенок! Как вы смеете нападать на него столь безрассудно! Несите сети и мэнкетчеры, сейчас же!

Через секунду солдаты отступают.

Наверное, мне стоит броситься за ними вдогонку, но мое сосредоточение нарушено, и я вдруг чувствую, насколько устал. Я дышу тяжело и прерывисто, мое тело дрожит. К тому же солдаты отступают крепким строем, прикрывают друг друга, по пути хватают раненых и оттаскивают их назад, оставляя на полу только мертвецов.

Впрочем, они не уходят с палубы, и отступают лишь ради того, чтобы перегруппироваться. Это не сулит мне ничего хорошего. Да, я получил небольшую передышку, но и потерял слишком много: между нами образуется разрыв, и в рядах имперцев восстанавливается порядок. У них есть маги и скоро будут луки – их редко таскают с собой по тесному кораблю, но я знаю, что на борту они есть, хранятся где-то поблизости. Теперь, когда имперцы могут атаковать меня на расстоянии, мое положение стало намного хуже… даже если по мне не будут бить на поражение. Перед этим от меня требовалось лишь держаться поближе к солдатам и быстро перемещаться, чтобы маги не могли ничем в меня выстрелить. Никто же не хотел попасть огненным шаром в спину своему товарищу.

– Кайлар, – громко произносит Рефа'им. – Тебе пора посмотреть правде в глаза. – Он не выходит из рядов своих магов и телохранителей, не подставляется, страшится угрозы, которую я все еще могу для него представлять.

– Это какой же? – кричу я, встав за колонну и спрятавшись от большинства солдат. Перед этим я перевернул несколько столов, чтобы за ними можно было укрыться – если не от выстрелов, то хотя бы от взглядов. Вдруг имперцам захочется подпалить меня магией. Другого плана у меня нет. Я мог бы разбить с помощью ка'кари стеклянную панораму, но… ради чего? Спрыгнуть я не могу. Перебраться по корпусу в другую часть корабля, не покалечив при этом ребенка, тоже.

Даже если у нас получится сбежать отсюда, малыш не будет в безопасности пока остается на штормоходе. Рефа'им убил всех нас в ту же секунду, когда принес ребенка с антимагическими способностями на корабль, который держится на плаву благодаря магии.

– Прими мою сделку! – кричит Рефа'им. – Тебе не победить. Ты это знаешь. Сейчас ты отважно принял последний бой. Ты доказал, насколько мужественен. Если не отдашь его сейчас же, всем вокруг станет только хуже. Отдай мне ребенка, и тогда ты хотя бы сможешь сбежать. У тебя будет надежда, Кайлар! Ты сможешь выжить и потом продолжить борьбу.

– Выжить? Да ну?

– Я думаю, ты хороший пловец. Или ты можешь остаться. Я оставлю тебя в живых и возьму в плен. Но то, что с тобой сделают после этого, приятным не назвать. Императрица не умеет прощать.

– После этого ничего не будет, – говорю я. К моим врагам подходят новые силы, передают бойцам мэнкетчеры и тяжелые сети. Чем дольше затягивается этот разговор, тем сильнее затягивается петля на моей шее, а плана у меня все еще нет.

– По крайней мере в одном наши желания совпадают, Кайлар. Мы оба хотим, чтобы ребенок не пострадал. Поэтому давай ты отложишь его в сторону.

– Ладно, – выкрикиваю я. – Тогда я вызываю тебя на поединок. Только ты и я, победитель забирает ребенка и сходит на берег.

– Ты хочешь драться со мной? – недоверчиво спрашивает он.

– А ты что, струсил? – отвечаю я.

Рефа'им смеется.

– Нет, не струсил, Кайлар. Но я ведь не дурак. Поединок, ха! – В его смехе слышится презрение.

Прислонившись спиной к столу, я окидываю взглядом штормовое небо.

«Знаешь, Дарзо, если бы ты прямо сейчас вдруг прилетел сюда, я был бы очень этому рад».

Но Дарзо не прилетит. И Ви не придет. На этот раз никто не спасет меня от последствий моих же собственных решений. Если я брошу ребенка и прыгну, то вне зависимости от того, выживу я сам или нет, Ви умрет. Либо утонет вместе со всеми, когда начнется обнуляющий шторм, либо погибнет в самоубийственной миссии, на которую ее отправила Часовня. А если у нее все получится и она каким-то чудом переживет эту самоубийственную миссию… то ей придется жить с тем, что она убила ребенка.

Это ее уничтожит. Ви годами изо всех сил пыталась сойти с пути тени. Если ради Часовни она будет вынуждена совершить нечто в разы более ужасное, чем то, что ей приказывал делать чудовищный Хью Висельник, то это разорвет ее душу на кусочки. Она никогда не будет прежней.

– Я не отдам его тебе! – кричу я.

– Отдашь, – говорит король Рефа'им. – И я стану ему таким отцом, каким ты никогда не смог бы стать. Знаешь почему?

– Не желаю этого слышать. – Я оттягиваю лямки и смотрю на малыша.

– Потому что ты – это ты, – продолжает король Рефа'им. – Ты не годишься в отцы, и ты это знаешь. Опрометчивый, взбалмошный, доверчивый, непостоянный. У тебя нет корней, нет друзей, нет богатств. Ты одинок. Нет, даже не просто одинок. Ты передашь ему ту заразу одиночества, которой тебя одарил Дарзо. Ту, которая удерживает всех на расстоянии, которая делает тебя хрупким и пустым, которая капля по капле наполняет тебя яростью. Это все, что у тебя есть, все, что есть в тебе, Кайлар, и это – единственное наследие, которые ты сможешь передать любому ребенку. Я же, напротив, положу к его ногам целый мир. Ты проиграл, Кайлар. Ты проиграл мне все, а сейчас можешь лишь причинить себе еще больше боли.

– Ты должен нас отпустить, – говорю я, глядя на крошечное детское личико. Кейдан хватает меня за палец. Мне не достает воли даже на то, чтобы выглянуть и проверить, не сдвинулись ли преторианцы с места, не пытаются ли они зайти с какого-нибудь фланга. Меня захлестывает черное отчаяние. – В любую секунду мальчик обрушит на нас очередную обнуляющую волну. Такую, которая окончательно погасит на корабле всю магию. Она всех убьет. У тебя наверняка есть спасательная шлюпка. Посади нас на нее. Посади вместе с нами дюжину своих магов. Но дай нам сойти с корабля, Рефа'им, иначе все погибнут.

– О, да неужели? И откуда тебе это известно?

– Целительницы Часовни…

– Часовня! И ты им веришь! Простак. Неужели ты думаешь, что эти ведьмы знают больше меня?

– Ты…

Я собирался сказать, что он должен верить мне. Но он не должен. И не поверит.

– Нет, – слышится его голос, но обращается король явно не ко мне. Я высовываю голову из-за стола. Рефа'им отчитывает Интана, одного из старших магов, которого я недавно подслушивал. – Нет, я не могу вернуть вам магов! Ни одного! Они спустятся, когда смогут. Скоро. Постарайтесь справиться теми, кто у вас остался.

Только теперь я замечаю, что тревога поутихла и штормоход снова пришел в движение, хотя продолжает крениться на бок. У магов и техников, похоже, постепенно получается исправить повреждения, которые нанес кораблю последний обнуляющий шторм.

– Хорошо, Кайлар, тогда давай по-плохому, – говорит Рефа'им.

Я как раз собираюсь выкрикнуть ему что-то в ответ, когда сквозь меня проходит мягкая, леденящая волна. Она исходит от ребенка.

Я моментально слабею. Как глыба льда, превратившаяся сначала в слякоть, а потом и в воду, мой талант вытекает из меня, и я вконец перестаю его чувствовать.

«Ты здесь?» – спрашиваю я ка'кари.

Он не отвечает.

Меня словно ударили под дых. Я думал, что если погибну, то хотя бы сделаю это мощно. Я знал, что когда-нибудь устану, попадусь на ложный выпад, не замечу стрелу… но встречу Смерть на ногах, с непокорным ревом. Сильным.

А не так.

Обнуляющие волны, слегка пульсируя, расходятся от ребенка во все стороны, окружают нас почти незримым пузырем. Изнутри я не вижу, далеко ли он простирается. Но могу догадаться.

Я смотрю, как императорские гвардейцы медленно рассредоточиваются; они взяли больше щитов, мэнкэтчеры и сети.

«Ты ведь все еще меня слышишь, правда? А то не хочется говорить с самим собой, рассказывать о моей кончине в пустоту».

Моя кончина. Слова гремят в голове, как черепки от горшка, царапают ее нутро. На самом деле мне и правда сейчас лучше погибнуть. Если меня поймают и изучат, миру грозит катастрофа, причем более страшная, чем если они поймают и изучат ребенка.

Ви так и не появилась.

Наверное, если бы это случилось, то ей пришлось бы драться против меня… и все же, я был бы счастлив увидеть ее в самый последний раз.

Имперцы рассредоточились таким широким фронтом, что мое укрытие вот-вот станет полностью негодным. Вставая, я сдвигаю ладонь на рукояти меча пониже и, положив левую руку на клинок, встаю в короткую «змеиную» стойку.

Над щитами имперцев тут же показываются несколько магов-воителей, которые выстреливают в меня снопы белых светящихся шариков. Я пытаюсь отпрыгнуть назад… но таланта у меня больше нет, поэтому прыжок получается не таким быстрым и не таким далеким, как хотелось бы. Я поднимаю клинок, хочу отбить им снаряды, но их слишком много и летят они слишком прицельно.

Всего в четырех шагах от меня белые шарики неожиданно разрываются на части, тщательно собранные энергии распадаются на кусочки и поглощаются, исторгнув перед этим мимолетную вспышку. Ни один не подлетает ко мне ближе, чем на три шага.

Я вижу, как по рядам имперцев прокатывается замешательство. Никто раньше ничего подобного не видел.

Кто-то снова пытается выстрелить, на этот раз зарядом покрупнее, в виде стрелы.

Она подлетает не ближе предыдущих.

Воспользовавшись их смятением, я отбегаю подальше, на самую переднюю точку палубы, и взлетаю по лестнице на площадку внутри полусферы – той, что украшает нос корабля и нависает над волнами. Ширина входа сюда – три шага, а глубина самой полусферы примерно четыре или пять. Выход отсюда только один, мебели нет, укрыться негде, разве что за косяком входа. Я пожертвовал всей маневренностью, чтобы заставить имперцев нападать через узкое место.

Они смыкают строй и надвигаются не спеша. Затем их ряды ненадолго размыкаются, и я вижу, как вперед выходят трое. Кто-то порылся в своем багаже и нашел три комплекта полной боевой экипировки: кольчуги, нагрудники и закрытые шлемы с роскошными плюмажами. Доспехи эффектные, подходящие телохранителям императрицы; на каждом нагруднике – своя филигранная чеканка. Того, кто впереди, невозможно не узнать – у него всего одна рука, а на его груди выведен ибекс с длинными, изогнутыми рогами. Забрало Ибекса опущено, поэтому я не вижу выражение его лица, но могу представить, как он рад снова меня видеть. Сразу за стеной из трех преторианцев с щитами стоит Киниджи; ее холодные, мертвые глаза сверкают под шлемом в виде морды разъяренного мандрила, тяжелая стальная маника на левой руке блестит голубой эмалью, а узкий наконечник трезубца колеблется из стороны в сторону, готовясь при малейшей возможности нанести укол.

Мое сердце подпрыгивает и комом застревает в горле.

Без доспеха, без возможности маневрировать, без таланта, с ребенком на руках и против столь опытных бойцов в полной броне? А потом против еще сорока, что выстроились за ними? Даже если я смогу убить этих преторианцев, едва их товарищи поднимут самое обычное метательное оружие, которое держат в руках, мне конец.

Я опускаю взгляд на ребенка.

Три закованных в сталь гиганта делают первый шаг по лестнице.

– Стойте, – говорю я.

Бросаю меч на палубу и снимаю лямки с ребенком.

Если не считать высвободившейся ручонки, малыш крепко спеленан, поэтому управиться с ним легко. Его глаза открыты, он не спит, но и не плачет.

Если отбросить все мои неудачи, все глупости, которые привели меня сюда, если просто взглянуть на цифры, то все станет просто, не так ли?

Я не могу сдаться. Если сделаю это, то все погибнут. Рефа'им не поверит в силу малыша, пока тот не потопит корабль, и даже если король сможет спастись сам, то у него, как и у меня, вряд ли получится сохранить в воде жизнь ребенку.

Может быть, Рефа'им прав, может быть, стоит посмотреть на все как на арифметическую задачу. На философию – как на арифметику. На мораль – как на математику.

Взглянуть на список пассажиров корабля и решить, сколько душ лучше вычесть из общей суммы: одну или все? Что лучше: принять решение сейчас или надеяться, что какое-нибудь чудо избавит меня от необходимости действовать? Я ведь уже пытался тянуть время. Пытался надеяться.

Надежда слишком долго делала из меня дурака.

Мне не выбраться отсюда по-хорошему, не выбраться отсюда по-плохому, не выбраться отсюда вообще… но есть одно решение, исход которого чуть менее неудовлетворителен, чем у всех прочих. Я всегда говорил, что я – особенный. Я всегда считал себя тем, кто может совершить невозможное.

Может быть, я был прав. Только, оказывается, вместо невозможного подвига мне придется совершить невозможное преступление.

Я достаю синий кинжал, который украл у Ви. Вот, значит, что видела в своих снах Дженин. Вот за что она меня возненавидела. Почему пыталась остановить, даже когда знала, что у нее не получится.

Я чувствую, как мое сознание раздваивается. Чувствую, словно наблюдаю за собой со стороны.

– Кайлар! – орет Рефа'им. – Кайлар, остановись! Что ты делаешь?

Я смотрю в глаза мальчика, и он смотрит в мои. Сестры говорят, что душа ребенка окончательно соединяется с телом примерно в три месяца, что до этих пор он все равно что обычный зверек. Его можно убить, и это не будет преступлением. Да, неприятное деяние, но не преступление.

Может быть, они правы.

Но даже если и так, мне этим уже не оправдаться. Малышу уже исполнилось три месяца. Эти глаза не пусты. Передо мной не зверь. А ребенок.

Мой ребенок. Мой сын.

До сих пор я не смотрел на него по-настоящему. Лишь мельком глянул, что у него голубые глаза, и все. Не давал себе смотреть. Почему? Чего я боялся?

– Кайлар… – Король Рефа'им проталкивается через своих солдат, поднимается по лестнице. – Не делай этого.

– Если не сделаю, все погибнут. Даже он.

– Нет, Кайлар. Не все, – отвечает Рефа'им, понизив голос. Он поворачивается к преторианцам. – Вы трое, отойдите ненадолго назад. Ишаэль, прикрой меня.

Его личный телохранитель Ишаэль берет ростовой щит, и преторианцы настороженно отступают – но недалеко.

– Вот так, – произносит Рефа'им. – Поговорим наедине. Смотри.

Он закатывает рукав. Под ним, заполняя выемку на платиновом браслете – похожем на тот, который Мамочка К дала мне для моего ка'кари – сидит ярко-синий камень. Синий ка'кари. Я вдруг вспоминаю, как кто-то рассказывал мне про схлопнувшийся водоворот Тлаксини, на месте которого снова пролегли торговые пути. Там находился синий ка'кари, который веками непрестанно вбирал, а затем исторгал из себя воду. Теперь им завладел Рефа'им. Он говорит:

– Я еще не освоился со всеми его способностями, но я могу спасти мальчика.

Сестры, наверное, догадывались об этом. Именно этого они и боялись: что с корабля спасутся только Рефа'им и ребенок. Я чувствую себя так, будто он пнул меня в живот.

Но это не объясняет…

Рефа'им отвечает на мой вопрос быстрее, чем я успеваю его задать.

– Алитэра слишком закостенела, слишком погрязла в стабильности и не может действовать так быстро, как мне нужно, чтобы приготовиться к грядущим войнам. Ребенок это исправит. Уберет половину дворян, которых заменю я, – говоря это, Рефа'им быстро оглядывается на преторианцев, проверяя, что они его не слышат. – А то, что затонул штормоход? Очевидно же, что это магическая атака со стороны Часовни, преступление, за которое нужно немедленно отомстить, бросив все алитэрское могущество на подготовку к войне.

На лице Рефа'има появляется улыбка, настоящая, которая озаряет его красивое лицо.

– Должен признать, меня спасло везение. Мой план едва не сорвался. Сестры попытались выкрасть у меня мальчика. Представляешь? Но одна из них все мне рассказала. Я пообещал отпустить их, а взамен мой слуга должен был забрать сундук, в котором они спрятали ребенка. Представь же мое удивление, когда я, прощаясь на причале с императрицей, узнал, что она за моей спиной уже выкрала мальчика сама и собирается взять его с собой на Облачный мыс. Я не мог возмутиться, она же моя государыня. Пришлось притворяться, будто мне все равно, будто я не почувствовал себя преданным, будто она, желая показать свою власть, не усложнила мне этим глупым ходом всю игру. А стоило мне подумать, что ничего хуже точно уже не произойдет, как я увидел Фаэну, мою новую кормилицу, разодетую толстой коровой. Я спросил себя: зачем она так вырядилась? Ответ мог быть только один.

Поэтому я отвлек остальных, чтобы у Фаэны получилось сбежать с корабля императрицы, подождал, когда шторм приблизится и Селестия уже точно не сможет причалить обратно, после чего сам поднял тревогу, чтобы она не заподозрила, будто это я пытаюсь оставить ребенка на штормоходе. Посмотрим, удалось мне ее обмануть или нет. Надеюсь, что удалось. Скоро узнаю. Но ты, Кайлар, прав только наполовину. Синий ка'кари все меняет. Все остальные погибнут, но Кейдан может спастись. Прими поражение, Кайлар. Пусть тебя поддерживает надежда, что однажды ты еще сможешь его найти. Но сейчас… отдай мне моего сына.

Он насмехается. Не может сдержаться. Но его слова не трогают меня, а лишь заставляют опустить взгляд и посмотреть на моего сына.

Мне никогда не было суждено воспитать его. Моя жизнь слишком опасна. Все, что сказал про меня Рефа'им, – правда. Я бы стал ужасным отцом.

Рефа'им взмахом руки велит преторианцам снова начать наступление.

– Стой, – говорю я ему и подношу нож к горлу моего ребенка. Ишаэль прикрывает своего короля щитом на случай, если я блефую и готовлюсь напасть. Рефа'им замирает на месте.

Я смотрю на Ишаэля. Он мне не друг, но у меня нет причин думать, что этот человек – сумасшедший.

– Ты слышал, что он сказал, – говорю я. – Он собирается погубить всех. В том числе и тебя.

– Да, он так сказал, – соглашается Ишаэль. – Даже если это так, я останусь верным ему до самой смерти.

Я проклинаю его. Крушение моей последней надежды ощущается больнее, чем должно было.

– Кайлар, – ласково произносит Рефа'им.

Я опускаю взгляд на моего сына, провожу по его мягкой, младенческой щеке большим пальцем, и из моих глаз начинают катиться слезы. Я улыбаюсь ему.

Он улыбается в ответ. Я никогда раньше не видел, чтобы он улыбался.

И никогда не видел ничего прекраснее.

Раздается гул, такой мощный, что он резонирует у меня в груди. Он исходит от Кейдана, но, похоже, не причиняет ему боли. Я чувствую, как к малышу стекаются могущественные силы.

Я обращаю взгляд на кинжал сестер. Тот все еще переполнен разными чарами и в самом деле не поддается антимагической пульсации, которая нас окружает. Не знаю, что должны сделать эти чары и почему Часовня велела Ви убить малыша именно этим клинком. Но у меня нет причин доверять им.

Гул становится на тон выше.

Рефа'им встревоженно пятится назад. Он глядит на синий ка'кари, хмурится, будто не понимает, почему тот не отзывается на его приказы. Ка'кари у него недавно. Видимо, Рефа'им не солгал, говоря, что еще не полностью с ним освоился.

Но уже слишком поздно. Я чувствую, как обнуляющий магию пузырь сжимается, как сила возвращается к моему сыну… хотя это не конец, как думают все вокруг. Нет, это больше похоже на то, как океан отходит от берегов перед цунами, как море набирает в рот побольше воды, прежде чем выплюнуть ее мощным потоком, который перехлестнет через дамбы и ворвется на равнины, уничтожая все на своем пути.

Кейдан недовольно щурится. Начинает ерзать и морщиться, как от боли. Как будто он готовится заплакать.

Как и в прошлый раз после обнуляющей волны черный ка'кари стекся в шар.

«Не бывает невыполнимых заказов, бывают только неподъемные цены», – сказал однажды Дарзо.

Я всегда думал, что он говорил про деньги.

Существует лишь один способ спасти жизнь Ви. И Фаэны. И Дженин. И всех остальных.

Я знаю, что мне нужно сделать. Сейчас мне нужно прислушаться не к надежде, а к арифметике.

Я никогда не был более одинок. Поэтому я служу во тьме.

«Превратись в нож».

Ка'кари остается шаром, руны на нем раскаляются и гаснут, мерцают холодным синим свечением, слова отчаянно пылают, но они мне непонятны.

«Я знаю, что ты меня слышишь. Превратись в нож!»

Руны гаснут. Ка'кари молчаливо, послушно впитывается в мою ладонь.

Эй. Слушатель. Помнишь наш уговор? Как я пообещал, что скажу, когда придет пора отвернуться?

Я солгал. На этот раз я не позволю тебе отвести взгляд. На этот раз ты будешь смотреть.

Смотри, чтоб тебя! Ты же хотел крови, разве нет? Ты ведь ради этого сюда пришел? Поэтому я не дам тебе отвернуться. Будь ты проклят, смотри!

Я прижимаю моего сына к сердцу. Я знаю, как должен поступить. Рефа'им отвлекся на синий ка'кари, который отказывается выполнять его желания. Ишаэль обратился в камень, он то ли не понимает, что я собираюсь совершить, то ли ему все равно. Зато по лицу Ибекса пробегает недоумение, затем неверие – он видит, что я и правда решился. Я опускаю взгляд.

Мое сердце останавливается. Я не могу этого сделать.

«Сделай ты.

Помоги мне!»

– НУ ЖЕ! – кричу я сквозь рыдания, в то время как силы накапливаются внутри моего сына, как волна мощи достигает апогея, и он делает вдох, собираясь разразиться криком, который уничтожит этот корабль и убьет всех на борту. Лишь в эту секунду я, словно боец, до последнего ждавший атаки врага и только тогда начавший контратаку, прижимаю головку Кейдана к моей щеке.

– Ну же, – молю я ка'кари.

Ка'кари выстреливает из моей руки, как подпружиненный стилет. Он пронзает мозг моего сына. Я вздрагиваю, но моя выучка перебарывает ужас, и я рефлекторно проворачиваю клинок в золотом треугольнике, после чего вытаскиваю его.

Мой сын обмякает, мальчик превращается в тело мгновенно, безболезненно. Хорошее убийство. Он умер, даже не успев понять, что происходит нечто ужасное. Самое ужасное на свете.

Я изо всех сил прижимаю его к себе. Кто-то кричит. Мое горло болит.

Теперь, когда поле, которым Кейдан подавлял магию, исчезло, мой талант подобно волне возвращается на свое место. В моей голове вдруг раздаются вопли ка'кари, столь же оглушительные, как и мои собственные.

Но мне не разобрать его слов. Все мои органы чувств верещат, лица вокруг расплываются, их выражения искажаются, магия ревет, я как будто раздваиваюсь и почему-то не могу ничего услышать.

Вся собранная магическая энергия выплескивается наружу, расходится от нас во все стороны мощной взрывной волной. Она выбивает укрепленные стекла панорамной сферы и все окна на носовой палубе; теперь за моей спиной не осталось ничего, кроме нескольких балок и бушующего океана.

Три преторианца схватили короля Рефа'има и оттащили назад. Они закрыли его своими огромными телами и окружили пузырем защитной магии. Солдаты кричат, поднимаются на ноги, оглушенные, испуганные, еще не осознавшие, что произошло.

Я закрываю глаза. Я бы с радостью дал им убить меня, но нельзя, чтобы тело Кейдана попало к ним в лапы, нельзя, чтобы они проводили над моим мальчиком свои безбожные эксперименты.

Во мне не осталось сил и желания драться, но я не могу выбросить его в море, как мусор, не могу допустить, чтобы он стал куском мяса, которое разорвут морские чудовища.

Далеко от меня двери, ведущие на палубу, срываются с петель, и в них с ревом врываются магия и огонь. Виридиана отбрасывает с дороги магов-воителей, как соломенные чучела. Она окутана пламенем, и ее волосы сами сияют как пламя. Она прекрасна, и ужасна, и пришла слишком, слишком поздно.

– Кайлар! Нет! – кричит Ви, завидев меня. Трескучим, красно-золотым огненным штормом она выжигает дорогу сквозь ряды солдат, которые слишком ошарашены и не могут сопротивляться. Взрослые мужчины разлетаются в стороны, отброшенные ее великолепием. А затем, через мгновение – или мне только так кажется, потому что я не могу ни думать, ни действовать, – она оказывается передо мной. Подбирает синий кинжал с пола, куда я его, наверное, бросил. Затыкает его мне за пояс. – Возьми. Он тебя защитит, – говорит Ви. Затем, не успеваю я опомниться, она забирает у меня из рук ребенка.

И лишь после этого опускает взгляд.

Магия Ви омывает мою кожу. Вокруг нас вспыхивают огни – это стрелы солдат обращаются в пепел, сожженные ее хлесткими защитными чарами. Железные наконечники отламываются, раскаляются докрасна и рикошетят прочь. Мой взгляд, как всегда, считывает опасности, охватывает все поле боя, но ничего не может прочесть ни по ее губам, ни по выражению лица.

Однако даже я способен увидеть, как ее замешательство уступает место потрясению, как Ви наконец понимает, что я сделал. Даже я способен распознать чистейший ужас, наполнивший ее глаза. Сейчас она повернется ко мне. Спросит, что я натворил.

С безумным воем я выхватываю у нее мальчика, притягиваю его к себе, закрываю руками, будто все еще могу утаить содеянное. Но уже слишком поздно скрывать, во что я превратился. Зная, что увижу в ее глазах, я сбегаю.

Переступая по обнаженным металлическим балкам, я прижимаю к груди моего сына, чувствую щекой, как уже охладела на жестоком, хлестком ветру его щека. Дальше бежать некуда. Я дошел до конца. Крепко-крепко прижимая к себе сокровище, которое навсегда для меня потеряно, я заваливаюсь назад, назад, и падаю, падаю… ныряю с носа штормохода в ледяные объятия беспощадного моря.