Две дюжины лучших в мире воинов стоят слева и таращатся на нас. Напротив них – то есть справа и в десяти шагах от меня и Фаэны – находится маленькая дверка, ведущая сквозь борт корабля наружу. За этой дверкой, запертой на множество засовов, мы должны встретиться с нашими контрабандистами.

Преторианцы растеряны; они смотрят на нас, прислушиваются к перезвону тревоги – но продлится их оцепенение недолго.

Я могу напасть первым и стереть парочку из них в порошок. Изменит ли это хоть что-нибудь? Наверное. Страх может подкосить даже ветеранов.

Но я видел этих мужчин и женщин, видел, какая у них дисциплина. Я знаю, что при первом звоне оружия в дело пойдут их натренированные инстинкты.

Я – отличный убийца, в этом сомнений нет. Но неужели я неспособен на большее? Великие мастера всегда говорят, что вершина боевого искусства – это победа, завоеванная без единого удара.

– Друзья, послушайте, – говорю я, повысив голос, но не до крика, а до спокойного приказного тона. Одновременно с этим я опускаю тяжелый меч Ибекса в средние «железные врата», медленно отвожу правую – опорную – руку подальше от клинка и вместе с Фаэной выхожу в отсек, осторожно продвигаясь к маленькой дверце, к нашему возможному спасению. Моя стойка расслаблена, но рядом с такими воинами я не смею опустить оружие полностью; на мой вкус оно и так уже низковато. Я зычно обращаюсь к ним: – Я – ночной ангел, одинокий предвестник Смерти, первый из привратников великого запределья. Но я пришел не для того, чтобы драться с вами. Рефа'им, консорт вашей госпожи, переступил через законы богов и людей, похитив дитя у его любящих родителей. Я пришел, чтобы вернуть это дитя домой. Не более того. Если вы не поступитесь своими убеждениями и если вам хватит храбрости остаться в стороне, то мы все будем жить и еще не раз сразимся за то, во что поистине верим. Но если вы встанете на сторону того, кто разрушает семьи, того, кто жаждет ввергнуть этот континент в пучину войны и обречь его на нескончаемое кровопролитие, тогда мне жаль, но уже ваши семьи познают, каково это, скорбеть по утраченному ребенку. Неужели вы станете драться, зная, что сражаетесь дабы навеки разлучить сына с его отцом? С его матерью, которая тает на глазах, тревожась за свое дитя? Друзья мои, наступит время, когда Смерть заберет всех нас, но ей необязательно забирать кого-либо сегодня. Теперь, прошу, извините нас за то, что мы прервали вас, и возвращайтесь к тренировке. Через несколько секунд мы исчезнем и более никогда вас не потревожим.

Я останавливаюсь и замолкаю. Я мог бы сказать им, что от ребенка исходят волны, которые рассеивают магию и угрожают всему кораблю, но они мне не поверят. Лучше заставить их выбирать между порядочностью и следованию приказам. Воинов не убедить в том, что малыш может угрожать их жизням.

Несколько секунд никто не двигается. Никто не хочет быть первым. Фаэна опускает голову и, продолжая идти, выходит у меня из-за спины. Я уже вижу – нужно, чтобы всего один преторианец поднял свой тренировочный меч и сказал товарищу: «Ну что, продолжим?» И тогда они станут тренироваться дальше, будто бы ничего и не видели.

Всего один, и у этого кошмара может быть счастливый конец.

Но затем с лестницы доносится бряцанье оружия и суматошный топот – это погнавшиеся за нами солдаты; им осталось пробежать еще несколько пролетов, однако они приближаются и вот-вот будут здесь. Я вздрагиваю, а следом за мной вздрагивают все остальные.

Едва сверху доносится шум, магия рассеивается. Я вижу, как полдюжины преторианцев, что стоят ближе всего к лестнице, выходят из оцепенения. Вид у них виноватый. Нет, вы представляете, они стыдятся того, что собирались поступить правильно!

Фаэна бросается к двери. Ей не успеть. Это ведь не безмозглые портовые стражники.

– Стоять! – кричит кто-то.

На моих глазах все преторианцы хватаются за оружие. Моя правая рука ложится на точку опоры посередине клинка.

Больше нас не предупреждают. За толпой магов-воителей я вижу, как лучник растягивается и находит цель. Он не медлит, не сомневается. Стрела вылетает из лука.

Я рублю по ней плашмя, зная, что шансов сбить стрелу в полете – тысяча к одному…

…И промахиваюсь. Клинок пролетает мимо, но не за, а перед ней.

Стрела ударяет Фаэну в живот.

Нет, не в живот. Она попадает в ребенка.

А затем отскакивает и со стуком врезается в переборку.

Фаэна замирает всего в шаге от двери, на ее лице написан ужас.

Я стою к стреле ближе всех, и, когда теряю от замаха равновесие, мой взгляд падает на нее. Это тренировочная стрела, и в полете она замедлилась из-за тряпки, толсто намотанной вместо наконечника.

Ребенок, возможно, в порядке.

– Стоять! Следующая стрела будет настоящей! – кричит лучник.

Рука Фаэны уже лежит на одном из трех больших замков. Она замирает.

Повсюду обнажаются клинки, в руках вспыхивает магия, мужчины и женщины спешат окружить нас. Я и один ни за что бы не справился с такой ратью… а вы говорите, что мне еще нужно защитить Фаэну и ребенка?

Это невозможно.

Меня захлестывает полнейшее отчаяние, которое обрывается лишь благодаря одному звуку…

Благодаря плачу ребенка, который неожиданно проснулся от того, что его больно ударили во сне.

Все потрясены, но никто не останавливается; те, кто надвигался на нас, продолжают надвигаться, просто медленнее. Фаэна стаскивает плащ через голову, откидывает его в сторону, и все видят ребенка, накрепко привязанного к ее груди. Дрожа, Фаэна начинает негромко напевать, пытаясь, невзирая на собственный страх, успокоить дитя.

– Не стреляйте! Это младенец! – кричит одна из женщин-преторианцев.

– Младенец короля! Это младенец короля! Не стрелять! – орет кто-то еще.

Смысл слов доходит до всех остальных через несколько секунд, но, чтобы осознать их серьезность, времени нужно больше. Преторианцы осмысливают эту новость, не прекращая попыток нас остановить.

Когда осмыслят, я буду готов.

– Дверь! – кричу я Фаэне, которая все еще пытается успокоить малыша. Затем делаю выпад в сторону ближайшего гвардейца. Тот не успевает даже попытаться отразить мой укол, и меч Ибекса протыкает в его тренировочном дублете аккуратную дырку.

Будь эти воины менее опытными, я бы успел убить троих или четверых, и только после этого в бой вступили бы остальные. Но ближайшие ко мне преторианцы приходят в себя, едва я подступаю к следующему солдату. Он тычет мне в ребра затупленным копьем, а я, отведя удар, сближаюсь с ним, вонзаю меч ему в брюхо, после чего отталкиваю от себя, чтобы высвободить оружие и изменить собственную траекторию.

Когда враг превосходит числом, приходится отбрасывать множество полезных этапов, которые присущи поединкам. Изучение слабостей противника сводится к нулю, и чем больше на вас наседает людей, тем меньше вы утаиваете свои намерения, тем меньше используете обманные или подготовительные маневры. Остается лишь по возможности перехватить инициативу и навязать противнику те действия, которые нужны вам. Время работает против вас, поэтому нужно атаковать – а умный противник при этом поймет, что ему нужно лишь защищаться.

Магия может уравнять силы… если только ваши противники ею не владеют. А мои владеют.

Яростный натиск легко сводится на нет дисциплинированной защитой. Дисциплины у моих врагов хватает.

Страх парируется опытом. Это у них тоже есть.

Мой меч впервые скрещивается с острым клинком. Женщина-преторианец встречает меня стойкой «ощетинившийся кабан». Быстрый ложный выпад заставляет ее парировать, но она, переусердствовав, отбивает не сталь, а лишь воздух. Ее меч уходит слишком далеко, а мой вгрызается ей глубоко под мышку.

Едва мы расходимся: я – чтобы найти следующую цель, а она – чтобы упасть на пол и умереть, я выбрасываю перед собой веер блестящих частиц, которые липнут к каждому находящемуся передо мной воину. Коснувшись бойцов, частицы превращаются в призрачные очертания их возможных действий, в предсказания предвосприятия. Они образуют настоящую стену разноцветных призрачных образов, гущу смертоносных предположений, которые меняются с каждым движением каждого воина. Их цвета перетекают один в другой, плотные облака отскакивают друг от друга. Это как раз то, что мне нужно.

Какие бы уловки я ни применил, у меня вряд ли получится одолеть столько бойцов; но я и не собираюсь пользоваться предвосприятием по назначению – оно мне нужно как завеса, как отвлекающий маневр, затрудняющий всем обзор. Я устремляюсь в бой, нападаю, здесь подрубаю ногу, там – кисть.

Магия расплывается, перегруженная огромным множеством движений, и в то же время стена возможностей отодвигается от нас – преторианцы отступают и встают в строй. Нестрогий в центре, жесткий по краям – такой, чтобы я мог проникнуть в их ряды и очутиться в окружении.

Я не спешу атаковать – не хочу, чтобы они отрезали меня от Фаэны.

Затем сияние моего предвосприятия гаснет, потушенное чьей-то магией.

Перед нами вновь возникают преторианцы. Многих окружает сверкающий магический ореол.

– Кайлар! – восклицает Фаэна. – Мне не сдвинуть засов!

Отступать – смерти подобно, но не все маги-воители следят за мной, некоторые готовятся открыть огонь по Фаэне и смотрят вниз, целясь магией по ее ногам, чтобы не задеть малыша.

На двери уже сдвинуты все засовы, кроме одного, толстого и железного. Только ка'кари сможет его прогрызть. И больше ничто.

Решение я принимаю всего за секунду. Мне не победить. Преторианцев слишком много. Они слишком сильны. За той дверью – жизнь… но не моя.

Может быть, у меня получится защищать Фаэну и ребенка, пока они не окажутся за дверью. С мечом в руке и прикрывая их собой, как щитом, я смогу несколько секунд сдерживать вражеский огонь. Вероятно, этих нескольких секунд хватит на то, чтобы они сбежали.

Я бросаюсь к двери и к собственной гибели.

Ка'кари стекается в мою руку и превращается в клинок, способный разрубить металлический засов.

И в этот момент нас накрывает.

Я чувствую себя фермером, который поздним летним вечером по глупости вошел в амбар с зерном, держа в руке зажженный факел. Меня отбрасывает назад, закручивает вокруг оси мощным ударом, и в ту же секунду я вижу, как из рук дюжины преторианцев в мою спину вылетают залпы магических снарядов и стрел.

Каждый снаряд попросту гаснет и исчезает.

Если в прошлый раз обнуляющая волна просто прокатилась по кораблю, гася его магию, то теперь она по силе больше напоминает цунами, сокрушающее на своем пути все дамбы.

Каждый преторианец, который с помощью чар усиливал свои движения, вдруг ослабевает; половина из них падает. Я тоже спотыкаюсь и приваливаюсь к переборке.

Когда у вас резко отнимают магию, то вы не просто чувствуете слабость или внезапный упадок сил. Это ощущение бьет гораздо глубже. Если вы в ту секунду не обращались к своему таланту, то почувствовали бы только мимолетный испуг, как будто у вас во сне онемела рука. Просто опускаете взгляд и понимаете, что она не работает. Не шевелится. Покалывает. Болит. Она как будто чужая, вы пугаетесь, думаете, что случилось нечто непоправимое.

Но если вы, подобно мне и преторианцам, держали свой талант наготове, то вам было бы хуже. Вы бы почувствовали, будто вас освежевали, как кролика. Словно охотник, сделав несколько осторожных надрезов, с влажным треском начисто сорвал с вас кожу.

В этом трюме я – единственный, у кого уже трижды отнимали магию. Трижды, потому что впервые это случилось не в кают-компании штормохода, а гораздо раньше, хотя я догадался обо всем только сейчас. Именно это произошло со мной в ту ночь, когда похитили близнецов. Вовсе не отравленное вино лишило меня сил. Это сделала пробудившаяся магия Кейдана.

Поэтому, наверное, нет ничего удивительного в том, что я первым прихожу в себя и поднимаюсь на ноги, в то время как многие преторианцы стоят на коленях и, не мигая, с ужасом смотрят перед собой.

Антимагический взрыв защитил меня от всех убийственных чар, которые преторианцы нацелили в мою спину. Но когда я смотрю на замок, готовый воспользоваться секундной передышкой и сбежать, то понимаю, что обнуляющая волна спасла меня совсем ненадолго и при этом обрекла всех нас на гибель. Я собирался отдать мою жизнь ради того, чтобы Фаэна и Кейдан сбежали через дверь. Теперь сбежать не может никто.

Железный замок поддастся только магии.

Я гляжу на ка'кари, который лежит в моей ладони, словно мертвый.

«Ты здесь?! Скажи, что слышишь меня! Ты нужен мне!»

Я знаю, что он меня слышит, но он не отвечает. Не может.

«Давай же, давай. Возвращайся!»

В моих ушах стоит звон. У Фаэны такой вид, будто ее вот-вот стошнит – у нее тоже вырвали талант, однако она уже шевелит губами, говорит с малышом и пытается его успокоить.

Вдруг она замолкает, на ее лице расцветает надежда. Обнуляющая волна спадает. Где-то за звоном в моих ушах наступает момент тишины, возможно, даже полной, но затем я вижу, что Фаэна морщится, ее губы снова начинают шевелиться. Кажется, она говорит малышу: «Нет-нет-нет-нет!», – пытается убаюкать его, пока он окончательно не разразился истерикой.

И в ту же секунду в нас врезается вторая волна. Преторианцы, только начавшие вставать, падают лицом вниз. Кого-то рвет.

Прежние обнуляющие волны были именно что волнами. Они проходили.

То, что происходит сейчас, не проходит. Это цунами, и, кажется, что нахлынувшая вода не уйдет еще долго.

Только на воду это похоже меньше всего. Нас словно объял огненный шторм, а я нахожусь в самом его сердце.

Кажется, будто он выжигает мою магию из самой души. Вы когда-нибудь видели, как слезает кожа с обгоревшего человека? То же самое сейчас происходит с моим разумом. Моя кожа пылает, по ней бегут мурашки, словно меня рвало всю ночь. Во рту чувствуется металлический привкус и перед глазами вспыхивают странные разноцветные пятна.

Я хватаю Фаэну, ставлю ее на ноги. Почему-то сделать это трудно. Я понимаю, что неосознанно обратился к моему таланту. Но таланта у меня сейчас нет.

– Идем! Нужно уходить! – кричу я.

Оттащив Фаэну от двери, я слышу стон металла – штормоход тоже почувствовал утрату своей магической защиты. И ко мне вернулся слух!

Несмотря на то что все потрясены внезапным исчезновением магии, далеко не всех это вывело из строя.

Лучница, пришедшая в себя быстрее своих товарищей, нацеливает на нас свой большой боевой лук. Натренированным движением она начинает растягиваться, но вдруг издает сдавленный стон, и ее пальцы соскальзывают с тетивы – оказывается, лук слишком мощный, и без таланта ей его не растянуть.

Я разворачиваюсь, тяну Фаэну за собой, но стоит нам подойти к лестнице, как она вскрикивает… и падает. Ранена? Неужели лучница все-таки выстрелила? Я пытаюсь подхватить Фаэну, но она изворачивается в воздухе, желая смягчить собой падение малыша. Втроем мы валимся на пол, у самой лестницы.

Падение и встряска пугают ребенка, и антимагический шторм резко прекращается.

Я вижу, как последний всплеск обнуляющей волны, мерцая, разбегается во все стороны, как он искажает воздух, словно мираж, хотя так близко миражи должны бы рассеиваться. Уже вскочив на ноги, я поднимаю Фаэну. Все еще без таланта. Несмотря на то что обнуляющий шторм уже утих, моя магия сразу не восстанавливается.

Надеюсь, она вообще восстановится. Что, если шторм покалечил меня навсегда?

Но сейчас некогда об этом думать. Сначала я приподнимаю Фаэну под мышки, затем подхватываю ее на руки и несу.

Я успеваю подняться всего на один пролет, когда сверху до нас доносятся голоса и топот солдат. Их что-то задержало, но они уже спускаются.

– Сюда! – указывает Фаэна. Ее голос и лицо напряжены от боли.

Я проскакиваю через дверь на вторую палубу штормохода. Нести взрослую женщину с ревущим малышом тяжело, я уже выдохся и еле-еле бегу по коридору.

– Следующая каюта моя, – через боль произносит Фаэна. Я прислоняюсь к двери, она возится с замком, и, едва дверь распахивается, мы вваливаемся внутрь.

К счастью, ее каюта пуста. Я закрываю дверь пяткой, и она громко захлопывается. Наверное, слишком громко. Черт.

Топот и крики солдат, охотящихся на нас на лестнице, слышны отсюда даже через дверь. Только шум, который создают сами солдаты, и перезвон тревоги, поднятой из-за обнуляющей волны, прикрывают тихий плач младенца и, наверное, мой хлопок.

Сейчас плач почему-то не вызывает новых волн. Сам не знаю почему.

Я укладываю их обоих на кровать. Даже сейчас Фаэна старается утешить ребенка. На ее лбу испарина, она прерывисто дышит, но берет себя в руки и полностью сосредотачивается на малыше. Из ее ноги торчит стрела. Я смотрю, под каким углом.

Стараясь, чтобы для ребенка ее голос прозвучал непринужденно и весело, Фаэна говорит:

– Судя по твоему лицу, новости плохие, да?

– Не вынимай ее, – отвечаю я. – Даже не шевелись. Она могла задеть артерию. Если вытащишь без Целителя, умрешь меньше чем за минуту.

Это правда, но я в ту же секунду жалею, что открыл рот. Если я снова сдвину Фаэну с места, то, возможно, убью ее.

А мне нужно двигаться.

– У тебя есть план? – спрашивает Фаэна. Как ни странно, она, кажется, успокоилась от моих слов. Или у нее просто шок, и она еще не поняла, что я сказал.

– Если проберемся на нос, к палубе на открытом воздухе, то сможем прыгнуть оттуда в воду. Там высоко, но мы, наверное, сумеем доплыть до корабля контрабандистов прежде, чем нас разорвут водные чудовища.

Правда, если кто-то будет в воде сильно истекать кровью, то шансов у этого «кого-то» не будет вообще. Лотаи не заставят себя ждать.

– Под «нами» ты имеешь в виду себя и ребенка, – говорит Фаэна. – Верно? – Она уже распутывает узелки на лямках.

Время для лжи прошло.

– Я не знаю, смогу ли выбраться со штормохода, даже если буду один, – признаюсь я. – Прыжок может меня убить. Не говоря уже о тварях, что обитают в воде. Если я буду с ребенком? Это еще вероятнее. С ребенком и с тобой, раненой?..

– Я задержу имперцев настолько, насколько смогу, – говорит Фаэна. – Вон там лежит моя лира. Подай-ка ее сюда.

Во мне пробуждается старое желание спасти всех. Я не могу оставить ее здесь!

Ах, узнаю этот голос. Это молодой я. Тот, кто хотел стать героем. Идеалист, любивший сказки, хотя и знавший, что в них нет правды. «Друзей не бросаем! Всех дам спасаем!»

~– Если не бросишь ее, погибнут все. Вообще все.~

«Ты вернулся!»

~– Все было как в прошлый раз. Я тебя слышал. Но сделать ничего не мог.~

Они оба правы. Если я попытаюсь изобразить из себя героя и не унесу Кейдана с корабля, погибнут все… включая Фаэну.

И Ви.

Единственная, пусть и крохотная возможность спасти хоть кого-то – это забрать ребенка и уйти. Как можно скорее.

Фаэна уже вешает лямки мне на шею, воркует с малышом, успокаивает его.

– Ты не сможешь их задержать, – говорю я.

– Еще как смогу. Лиру передай, – отвечает она.

– Ты их не сразишь, – говорю я, протягивая ей лиру. – Несколько человек разнесут эту каюту, а остальные тем временем продолжат поиски. Не нужно умирать ни за что.

– Я не говорила, что буду сражаться, – отвечает Фаэна и, невзирая на разлившуюся по лицу бледность, легко настраивает лиру. Шок уже проходит, уступает место боли. Она пытается улыбнуться, протягивает руку, чтобы в последний раз погладить Кейдана по головке и произносит: – Ты справишься. Не сдавайся, Кайлар.

– Это мое проклятие, – говорю я, отвечая ей такой же натянутой улыбкой. – Я не умею сдаваться.

Фаэна умело привязывает ребенка мне к груди, чуть выше живота.

– Он туго спеленан, так что тебе не придется на бегу поддерживать головку, – поясняет она. – Но когда прыгнешь в воду… в общем, я буду молиться о чуде.

– Расслабься. Я же ночной ангел. Я сам создаю свои чудеса, – говорю я, но, кажется, моя улыбка больше похожа на оскал смерти.

Пора идти, но мне в голову вдруг приходит страшная мысль.

– Фаэна. На правом борту корабля была магическая защита с баллистами и всякой всячиной. Ты не знаешь, на левом борту все это тоже есть?

У нее получается мимолетно улыбнуться.

– Было. Деньги Мамочки К обо всем позаботились.

Мне становится легче дышать. Немного. Я до сих пор не знаю, не накрыло ли контрабандистов обнуляющей волной. Что, если они уже затонули? Впрочем, здесь я этого не выясню.

Нужно идти, но я не знаю, как попрощаться, не знаю, как оставить Фаэну и не чувствовать себя при этом предателем и трусом.

– Знаешь, а я ведь поняла, чего ей не хватало, – говорит она. – Твоей мелодии. Ее нужно играть в миноре, правда ведь? Это так просто понять, когда знаешь… – Она замолкает.

– Как все закончится? – договариваю я.

Фаэна бледна, смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Как жаль, что я плохо распознаю по лицам все чувства, кроме страха и гнева. Я не понимаю, что вижу в ее глазах. Точно не гнев и точно не страх. Она начинает играть, и вокруг нас что-то меняется. Это магия. Причем я говорю не о настоящей магической магии. Хотя, может быть, и о ней. В мире, где всякая музыка звучит как проза, ее мелодия – это поэзия.

Хотя любая музыка способна извлечь чувства из глубин сердца, готового к ней прислушаться, эта мелодия на лету находит в душе отклик своими гармониями, играет на эмоциях, как на струнах, превращает слушателя из наблюдателя в участника и, наконец, в сам инструмент.

Фаэна печально улыбается.

– Лучше, да? Тебе подходит, правда?

Но я ничего не могу ответить. Она пробудила во мне такую глубокую печаль, что не передать словами.

– Иди, – говорит Фаэна. – Спаси нас, Кайлар. Спаси нас всех. Иди!