Он прокрутил в голове несколько тревожных сценариев, прежде чем наконец поднялся и достал телефон с полки над головой.

«Ты в порядке?» — написал он.

Ответа он не получил. Не поступило его и к тому моменту, когда команда вышла из раздевалки на разминку. Вернувшись в раздевалку, Шейн быстро проверил телефон. По-прежнему ничего.

Забудь об этом, приказал он себе. Сейчас необходимо сфокусироваться на игре.

Вероятно, он узнал бы подробности после матча. Он был уверен, что об этом упомянут во время трансляции встречи «Бостон» — «Нашвилл».

Шейн отыграл не самый лучший матч в жизни. Возможно, один из худших в сезоне, но его команда все равно победила. Он не мог припомнить случая, когда ему так хотелось, чтобы игра поскорее закончилась. Вернувшись в раздевалку, он снял перчатки и первым делом проверил телефон.

Ничего.

Он уселся на скамейку и уставился на дисплей. Открыв веб-браузер, он набрал в поисковике «Илья Розанов Нашвилл», чтобы узнать, не появилась ли еще какая-нибудь информация. Он обнаружил, что фанаты уже строили догадки в социальных сетях, и увидел официальное сообщение ESPN, в котором говорилось лишь о том, что канал не располагал сведениями, присоединится ли Розанов к своей команде в Тампа-Бэй на матче, предстоящем через два дня, и о том, что причины его отсутствия руководством клуба «не разглашаются».

Все это выглядело очень странно. Сам Шейн не мог даже чихнуть на публике без того, чтобы хоккейные сайты не сообщили, что он смертельно болен, и как это должно повлиять на букмекерские ставки. Илья Розанов, одна из главных звезд лиги, просто исчез без объяснения причин, и никто из репортеров, похоже, не стал особо копать. Или высказывать различные предположения.

Что означало... они должны были знать причину. И уважали вероятную просьбу «Бостона» о неразглашении.

Последнее не сулило... абсолютно ничего хорошего, какой бы вариант Шейн ни прокручивал в голове.

Он принял душ и переоделся с рекордной для себя скоростью. Отыскав укромный уголок в коридоре возле раздевалки, он сделал то, чего не делал раньше никогда: позвонил Илье Розанову.

Он не ждал, что тот ответит, но хотел, чтобы на телефоне Ильи хотя бы отобразился пропущенный звонок. Хотел, чтобы Илья знал, что он беспокоился.

Но Илья все-таки ответил.

— Холландер?

— Да. Привет. — Повисло долгое молчание. — Ты в порядке? — спросил наконец Шейн.

Илья невесело рассмеялся.

— Не знаю.

— Где ты?

— Дома.

— В Бостоне? Ты заболел?

— Нет. Дома. В Москве.

Этого Шейн не ожидал.

— В Москве? Что-то случилось? О, черт. Твой отец?

— Да. Умер.

— Илья, я...

— Что говорят обо мне?

— Ничего! СМИ очень неопределенно об этом говорят. Наверно, «Медведи»...

— Окей. Я вернусь к концу недели, — перебил Илья.

— Тебе нужно больше времени.

Он фыркнул.

— Тебе бы этого хотелось, да?

— Перестань. Я говорю серьезно. — Снова наступило молчание. — Мне так жаль, Илья. — Шейн не знал, что еще сказать. Илья не ответил, но в динамике раздалось сопение, а затем сдавленный горловой звук. — Илья...

— Я вернусь через несколько дней. Мне нужно идти.

— Хорошо.

— Пока, Холландер.

— Подожди, — попросил Шейн, получилось слишком громко. Илья подождал. — Просто... позвони мне, ладно? Если тебе нужно будет поговорить. Или напиши. Неважно. Но... Я выслушаю. Я хочу чем-нибудь помочь, если получится.

Илья ответил не сразу.

— Ты уже помог. Спасибо.

Он нажал отбой.

Шейн прислонился спиной к стене и выдохнул.

Два дня спустя — Буффало

Шейн не ожидал, что Илья с ним свяжется до возвращения. И удивился, получив сообщение после матча в Буффало.

Лили: Ты один?

Шейн встал, торопливо пробормотал Хейдену причину своего ухода и вышел на лестничную площадку.

Шейн: Да.

Лили: Я могу тебе позвонить?

Шейн: Да.

Зазвонил телефон, Шейн тут же ответил на звонок. На лестничной площадке было тихо и пусто. Он прислонился к стене под своим этажом.

— Как дела? — спросил он, опустив приветствие.

— Я чувствую себя... не знаю. Плохо.

— Как к тебе относится семья?

Илья мрачно усмехнулся.

— Как будто меня здесь быть не должно.

— Это абсурдно. Он был твоим отцом.

— Ну да. — Повисла пауза, Шейн терпеливо ждал. — Я плачу за все, так что это делает меня... полезным.

— Как твоя... то есть как его жена?

— Расстроена. Но не из-за отца. Все так думают, но нет. Она переживает за себя.

— Потому что осталась без денег?

— Да. Из-за этого.

— А что насчет тебя? Ты... расстроен?

Илья вздохнул.

— Не знаю. Может, не из-за всего этого.

— Ты бы хотел, чтобы все было по-другому? — Догадался Шейн.

— Я бы хотел... Я хотел, чтобы он... Я не знаю. — Илья снова вздохнул. — Английский сегодня слишком трудный.

— Мне очень жаль. Я хотел бы говорить по-русски.

— Ты, наверное, сможешь выучить его за неделю, — проворчал Илья. — Идеально. Никакого акцента.

Шейн рассмеялся.

— Я так не думаю. — Он собирался спросить, было ли с кем Илье поговорить в Москве, но ответ представлялся очевидным. Нет. Иначе зачем бы он звонил Шейну? — Где ты сейчас находишься?

— Гуляю. В парке. Мне нужно было выйти.

— Холодно?

— Да, блядь, мороз.

Шейну вдруг пришла в голову нелепая идея. А может, напротив, гениальная. Он решил озвучить ее, пока не успел толком обдумать, что именно собирался предложить.

— Расскажи мне обо всем, что тебя тревожит, — сказал он. — По-русски. Я не пойму, но... возможно, это поможет?

Наступило молчание, достаточно долгое, чтобы Шейн нервно вздрогнул. Он уже собирался взять свои слова обратно, когда услышал, как Илья тихо согласился:

— Окей.

Следующие несколько минут были наполнены голосом Ильи, который звучал как никогда оживленно и взволнованно. Шейн привык, что говорил он больше своей дразнящей улыбкой или пронзительным взглядом, чем словами вслух. Но в тот момент словно прорвало плотину, Шейн сел на ступеньки и пропустил этот поток через себя.

Не понимая ни слова, он просто наслаждался голосом Ильи, который теперь едва узнавал. Тот говорил быстро и уверенно, поскольку не приходилось тщательно обдумывать предложения, как при разговоре на английском. Это казалось так интимно — будто их связывал некий больший секрет, чем то, что они иногда трахались.

И было что-то неоспоримо сексуальное в том, как он плавно говорил на родном языке.

Выговорившись, Илья смущенно усмехнулся:

— Я закончил.

Когда он внезапно перешел на английский, Шейн поморщился. В голове у него прояснилось, словно он очнулся ото сна.

— Тебе лучше?

— Да. Спасибо.

Шейн спросил как можно тише:

— Может, когда-нибудь ты научишь меня русскому?

— Только полезным фразам, — ответил Илья.

Шейн практически наяву увидел его кривую улыбку. Илья промурлыкал что-то по-русски.

— Как это переводится?

— Встань на колени.

— О.

Шейн еще раз наскоро осмотрел лестничную площадку с целью убедиться, что по-прежнему оставался один. Он уже слишком завелся, выслушав, как Илья изливал душу.

— А каким еще полезным фразам ты можешь меня научить?

Илья рассмеялся.

— Я могу придумать много, Холландер.

Шейн не смог усидеть на месте.

— Как бы я хотел, чтобы ты сейчас был здесь.

Он не мог поверить, что решился произнести это вслух. Они не хотели быть вместе. Они просто встречались, оказываясь в одном городе, чтобы снять напряжение.

Он забыл свои идиотские мантры, когда Илья прошептал:

— Я тоже.

Москва

Поговорив с Шейном, Илья задумался: вдруг тот записал разговор и собирался потом прогнать через какое-нибудь приложение-переводчик? (ваш переводчик по старинке прогоняет через голову — прим. пер.)

Но ведь Шейн не стал бы этого делать, верно?

Илья зашел в кофейню и заказал капучино. В ожидании заказа он старался не представлять себе сценарии, в которых Шейн каким-то образом переводит каждое слово, только что им сказанное.

В основном Илья просто разглагольствовал о своей семье, но при этом признался, что хотел бы, чтобы с его отцом все было иначе. И по глупости всегда надеялся услышать от отца, что тот гордился им.

Это признание и так вышло бы неловким, будь оно произнесено на английском, но Илья еще и добавил: «И в довершение всего, я уверен, что влюблен в тебя, и не знаю, что с этим делать».

Именно это откровение, произнесенное вслух, по-настоящему помогло Илье почувствовать облегчение. Помогло даже больше, чем выплескивание своего недовольства семьей. Это был секрет, который он скрывал слишком долго, который запер глубоко внутри. Не только от Шейна, но и от самого себя. Но как только решился признать это, а теперь и озвучить, сразу почувствовал, как с души свалился камень. Не потому, что мог что-то сделать с этими чувствами, а потому, что, по крайней мере, сумел принять их. И самым трусливым образом высказал их вслух Шейну.

Шейн не стал ничего переводить. Не для этого он просил Илью излить душу по-русски. Он был другом.

Другом?

Конечно, глупо было отрицать, что они с Шейном стали друзьями. Тот был единственным человеком, с которым Илья мог поговорить, когда понял, что нуждался в этом.

Он вышел из кофейни со стаканом капучино и неохотно направился в сторону квартиры отца. Похороны были назначены на следующее утро. После этого он сможет окончательно распрощаться со всем, что осталось от его проклятой семьи.

Следующий день — Монреаль

Шейн едва успел войти в дверь своих апартаментов, как пришло сообщение от Ильи. Он думал о нем весь день.

Шейн: Как дела?

Он не был уверен, что Илья ответит. Возможно, тот был занят. Похороны его отца состоялись утром. В Москве было уже поздно, больше десяти вечера.

Лили: Фантастика.

Шейн ждал.

Лили: Вообще-то, немного пьян.

Шейн: Я могу тебе позвонить?

Лили: Да.

Через полминуты Шейн услышал голос Ильи, который звучал скорее измученным, чем пьяным.

— Холландер.

— Как ты держишься, Илья?

— Отлично. Замечательно. — Шейн услышал, как он вздохнул. — Здесь тихо.

— Ты один? Где ты?

— В своей квартире. У меня есть одна здесь. В Москве. Ну знаешь, на лето.

— Ага.

Шейну не нравилось, что Илья был в одиночестве.

— Если тебе интересно, вернусь ли я к матчу в Монреале...

— Мне плевать на это, Илья. Ты же знаешь, я звоню не для этого. — Послышался еще один вздох. — Ты уверен, что стоит оставаться одному сейчас?

— Я не один, — ответил Илья. — Ты сейчас здесь, да?

Шейн поднес ладонь к груди с целью убедиться, что сердце продолжало биться; он готов был поклясться, что оно остановилось и расплавилось. Он пожалел, что не мог телепортироваться в Москву. Просто мгновенно появиться в квартире Ильи, обнять его и сказать, что это нормально — переживать из-за смерти отца. Что Илья ничем не обязан своей семье. Что должен оставить их всех в зеркале заднего вида, потому что они сделали его несчастным, и он в них все равно не нуждался.

Вместо этого Шейн подтвердил:

— Да. Я здесь.

— А где еще ты?

— Сейчас я дома. В Монреале.

Шейн услышал, как скрипнули пружины матраса, когда Илья, предположительно, устроился на кровати.

— Расскажи мне о своих апартаментах, Холландер, — сказал он усталым голосом. — Как они выглядят? Я пытаюсь представить...

— Пытаешься?

— Ты не позволяешь мне увидеть.

— Это не... — Шейн поморщился. — Это не потому, что я не хочу, чтобы ты был здесь. Ты же знаешь.

— Я ничего не знаю. На что это похоже?

— М-м... не знаю... здесь большие окна.

— И что ты в них видишь?

— Здания, в основном. Немного воды.

— Дизайнерская кухня?

Шейн рассмеялся.

— Да. Слишком шикарная, наверно. Я ей почти не пользуюсь. В принципе, я могу обойтись тостером и блендером.

— Что тебе больше всего нравится в твоем жилище?

— Не знаю. Близость к тренировочному катку?

Илья фыркнул.

— Ну конечно же.

— Закрытая территория. Хорошая охрана. Эй, я сделал пожертвование в канадское общество поддержки страдающих болезнью Альцгеймера. В память о твоем отце.

Илья на мгновение замолчал.

— Очень мило с твоей стороны. Возможно, это будет полезно для меня. Это может быть... как бы это сказать... передаваться по наследству?

— Да, правильно

— Ага.

Он помолчал еще минуту.

— Послушай, Илья...

— А как насчет твоей спальни? Какая она?

Шейну не хотелось говорить о своей дурацкой спальне, но он понимал, чего добивался Илья, поэтому вышел из гостиной и направился в спальню.

— Симпатичная. Довольно простая. Нет, она, конечно, огромная. С большими окнами. Но ничего особенного в ней нет.

— Какого цвета кровать? Одеяло?

— Синяя. Вернее, темно-синяя.

— Я так и знал. — Шейн улыбнулся и сел на кровать. — У тебя есть книги? В спальне?

— Есть несколько.

— Какую ты читаешь? Какая из них лежит рядом с твоей кроватью?

— Вообще-то, книгу о суперсерии 1972 года Канада — СССР.

Илья рассмеялся.

— А ты читаешь книги, которые не о хоккее?

— Иногда, — ответил Шейн. — То есть очень редко.

— Ты одержим.

— Конечно, одержим. А ты нет?

— Может быть. Но по-другому.

Шейн поднял книгу и провел пальцем по закладке. Та уже больше месяца лежала между страницами сорок один и сорок два.

— Хоккей всегда был для меня всем. Сколько себя помню.

— И для меня тоже. Но... больше как... побег. Правильно я говорю? Мой мозг сейчас не в порядке.

— Да, — тихо ответил Шейн. — Побег. Верно. Для меня это никогда не было способом сбежать от чего-то. Это было просто любимым занятием.