Казалось, он очень хотел, чтобы Шейн выпил имбирный эль. Достав из холодильника одну из бутылок, тот нелепо задумался, не был ли напиток отравлен.

Розанов поставил на столешницу банку консервированного тунца, багет и ломтики сыра. Шейн, прислонившись спиной к холодильнику, наблюдал, как его соперник, суперзвезда НХЛ, делал ему сэндвич.

— Ты поедешь во Флориду после этого матча? — поинтересовался Розанов, будто не знал ответа.

— Да. Там будет пара матчей. Потом в Даллас и в Сент-Луис.

Розанов кивнул.

— Мы пробудем в городе эту неделю. А потом улетаем на запад. Имбирный эль нормальный? Достаточно холодный?

— Да, отличный. Спасибо.

Он выглядел довольным. Шейн наблюдал, как он аккуратно намазывал смесь тунца с майонезом и лимонным соком на ломтики багета. Должно быть со стороны это представляло собой довольно странную, «домашнюю» сцену. Ничего подобного в компании друг друга они раньше не делали.

Сэндвичи отправились в духовку, Розанов достал из холодильника бутылку колы. Шейн понял, что откуда-то знал — кока-кола была его любимым напитком. Возможно, за эти годы, сами того не осознавая, они многое узнали друг о друге.

— Будет готово через десять минут, — сообщил Розанов.

Он вышел из кухни, сел на диван в гостиной и включил телевизор. Транслировался матч «Баффало» — «Чикаго».

Шейн сел с противоположной стороны дивана. Поначалу он даже собирался сесть в кожаное кресло, стоявшее рядом. Кем бы они ни приходились друг другу, они не были бойфрендами. Шейн знал, как вести себя рядом с ним, когда они, обнаженные, соединялись телами, знал, как играть против него на льду, но просто проводить время в одежде оказалось неизведанной территорией.

— Господи, — прервал молчание Розанов, когда показали, как игрока «Баффало» отправили на скамейку штрафников. — Ты знаешь этого парня? Райана Прайса?

— Да, но встречался с ним только на льду. И, знаешь, не слишком-то хотел с ним сталкиваться. — Прайс был огромным и чертовски опасным. — Он же был в вашем составе, верно?

— Да. Только один сезон. Он был... не таким, как ты думаешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Такой... тихий. Не заводил друзей. Но он, правда, не плохой парень. Просто... типа странный.

— Ну, похоже, его обменивают каждый сезон. Наверно трудно завести друзей при таком раскладе.

— Наверно, он надеется, что его снова обменяют. Баффало — это ужас.

— Это точно. — Они помолчали с минуту, глядя на экран, потом Шейн спросил: — В каком городе тебе больше всего нравится играть? На выезде.

Розанов задумался.

— Мне нравится Нью-Йорк. Потому что это Нью-Йорк. Там меня ненавидят.

— Тебя везде ненавидят.

— Меня любят во Флориде. Там все фанаты Бостона. А тебе?

— Мне нравится Оттава, потому что это мой родной город. Торонто — из-за истории наших команд. Знаешь, наверно, еще везде, где тепло.

— В Лос-Анджелесе хорошо. Красивые женщины.

Шейн все-таки заметил, как Розанов украдкой взглянул на него, произнося это.

— Конечно. Да, — ответил он. — Везде есть красивые женщины, на самом деле.

— Когда ты богат и знаменит, то да. — На мгновение они замолчали. Трансляция прервалась на рекламную паузу. — Была одна девушка, — продолжил Розанов. — В Нью-Йорке. Я встречался с ней, когда приезжал туда.

— Была?

— Она выходит замуж.

— О. — Шейн заглянул в горлышко своей бутылки с имбирным элем. — Ты... расстроен из-за этого?

— Что? Нет. — Розанов, казалось, был искренне удивлен, а может, его позабавил вопрос. — Все было не так. Просто... удобно иметь надежную женщину, с которой можно переспать в Нью-Йорке. Поскольку там играют три команды, мы там часто бываем.

— Она же не единственная женщина в Нью-Йорке, которая готова переспать с тобой, — поддразнил Шейн.

Розанов ухмыльнулся.

— Думаю, я найду кого-нибудь.

Повисла тишина. Возможно, Розанов ожидал от Шейна, что тот в ответ поделится с ним аналогичной информацией. Но Шейн не мог.

— Мне трудно быть таким... раскованным, понимаешь? Трудно просто... переспать с кем-то. Порой.

— Да. Хорошо иметь надежный вариант.

Шейн улыбнулся ему.

— Да.

Розанов кивнул, поднялся и отправился на кухню.

— Сиди, — на ходу сказал он. — Я принесу сюда.

Шейн сосредоточился, разумеется, на телевизоре, а не на том, о чем они только что говорили. Розанов вернулся с двумя тарелками, на которых, похоже, с особой тщательностью были разложены горячие сэндвичи с тунцом, картофельные чипсы и маринованные огурцы.

— Еще имбирного эля?

— Нет. Все отлично.

Шейн не мог поверить, что Розанов приготовил им ужин. Испытывая некоторый ужас, он обнаружил это восхитительным.

— Тебе они нравятся? — спросил Розанов спустя минуту молчаливого поедания сэндвичей.

— Что? Сэндвичи с тунцом?

— Нет. Девушки.

Вопрос застиг Шейна врасплох.

— А-а. Конечно. Да. Они мне нравятся. Естественно.

Произнесенная с заиканием словесная комбинация абсолютно не соответствовала ответу, который первым пришел ему в голову, а именно: не очень.

— Никогда не слышал, чтобы у тебя были девушки, — без обиняков заявил Розанов.

— Ну. Это личное.

— Точно. Личное.

— Я много о чем личном не распространяюсь! — продолжил Шейн, жестом указав на них обоих. — Это же очевидно.

Розанов некоторое время молчал. Затем, снова повернувшись к телевизору, он пробормотал:

— Мне нравятся девушки.

— Окей, я без претензий.

— Но ты мне тоже нравишься.

— Надо же, как мне повезло, — проворчал Шейн.

— Не как личность, конечно, — поддразнил Розанов. — Но у тебя талантливый рот. — Он игриво откусил кончик огурца. В этот момент у него зазвонил телефон. Взглянув на дисплей, он пробормотал что-то по-русски. — Я должен ответить. Извини.

— Все в порядке, — поспешил сказать Шейн, потому что, так оно, разумеется, и было.

Розанов встал и вышел из комнаты, разговаривая с собеседником по-русски. Шейн остался один на диване с полнейшей кашей в голове.

По правде говоря, у него никогда не было взаимоотношений с женщинами, которые можно было назвать успешными. Он обладал приличным опытом общения с ними, но он не мог вспомнить ни одного реально удачного сексуального контакта. И не знал, какого мнения придерживались о них его партнерши. Возможно, девушки просто рады были оказаться в постели со звездой хоккея, и этого хватало, чтобы отвлечь их от его пресных действий.

Ему не очень нравилось трахать самому; он любил, когда трахали его. Женщины не были приспособлены для этого, а просить их использовать дилдо он стеснялся. По большому счету он заставлял себя вытерпеть акт соития с женщинами. Достаточно возбудившись, он мог более-менее погрузиться в процесс. Это было лишь одним из способов кончить — достичь той самой цели, к которой он стремился независимо от того, с кем встречался, и что с ним делали. Вдобавок он был очень атлетичен, что, похоже, ценили женщины. Вероятно, это компенсировало то обстоятельство, что он всегда с нетерпением ждал окончания всего действия. По крайней мере, он надеялся, что компенсировало. Ему не хотелось бы, чтобы женщина чувствовала себя недооцененной. Узнай он наверняка, что партнерши не получали удовольствия от общения с ним, он прекратил бы это занятие.

Он предпочитал минет. Когда женщина сосала у него, было достаточно легко закрыть глаза и представить... кого угодно... обхватывающего губами его член. Проблема заключалась в том, что он не очень-то хотел отвечать взаимностью. Да, не будучи эгоистичным засранцем, он бы согласился, но для этого нужно было хорошенько настроиться, и почти наверняка у него получилось бы ужасно. Он слышал, как товарищи по команде говорили о куни, будто киска — это едва ли не самое райское место на земле. Шейн никогда не понимал этого.

Но, возможно, он еще не встретил подходящую девушку. Так он твердил себе. Это было вполне логично: то, что ни с одной женщиной ему еще не снесло крышу в спальне, не означало, что это в принципе невозможно. Где-то должна быть девушка, способная заставить его почувствовать то, что он чувствовал с...

— Извини, — повторил Розанов, садясь обратно на диван. — Это отец.

— А-а. — Шейн знал, что следовало спросить, все ли в порядке дома или что-то в этом духе, но был поглощен одной-единственной мыслью:

Никто не заставит меня почувствовать то, что я чувствую с Ильей Розановым.

Шейн испытывал настоящий ужас, который наверняка был написан у него на лице. Видимо поэтому именно Розанов спросил:

— Все в порядке?

— Что? Да. Конечно. А с твоим отцом все в порядке?

— Да, — ответил Розанов, слишком поспешно и немного пренебрежительно. — Все прекрасно.

— Он...

— Ты не ешь, — перебил он, жестом указывая на нетронутую тарелку с едой на журнальном столике перед Шейном.

— Извини. Все хорошо. Я просто... отвлекся на игру.

Розанов кивнул. Они вернулись к просмотру матча, и на этот раз Шейн постарался доесть свою порцию. Во время еды он украдкой поглядывал на Розанова, как будто видел его впервые.

О боже. Какого хуя?

Матч завершился, следом началась трансляция одной из игр Западной конференции. Розанов убрал посуду и, вернувшись из кухни, пролез между Шейном и спинкой дивана. Усевшись и слегка повернувшись, он обнял его одной рукой и прижал к груди. Шейн был удивлен, но поддался охотно. Очень охотно.

Отдыхать вот так вместе с Розановым, в его объятиях, в его доме, смотреть хоккей, наевшись еды, которую тот приготовил... это было именно тем, чего им не следовало делать. Это свойственно парам.

Но грудь Розанова была такой теплой и уютной, Шейн слышал, как бьется его сердце, прижимаясь к ней ухом. Розанов лениво перебирал пальцами его волосы, делая Шейна сонным и беспричинно счастливым.

В конце концов он положил свободную руку на бедро Шейна, обхватил его член через джинсы и принялся массировать своей большой и умелой ладонью. Член быстро откликнулся. Когда выпуклость уже едва не грозила порвать джинсы, Розанов расстегнул пуговицу на ширинке и осторожно потянул молнию вниз. Шейн не удосужился надеть обратно трусы, поэтому его член вырвался наружу, а Розанов начал лениво дрочить его в невыносимо медленном темпе.

Шейн извивался в объятиях Розанова, даже слегка толкался бедрами, пытаясь заставить того ускориться. Он терся о выпуклость на спортивных штанах, которую чувствовал задницей, надеясь, что это вызовет у Розанова больше желания. Тот не поддался на провокацию. Он был безумно нежен и терпелив и даже начал покрывать невесомыми поцелуями волосы Шейна.

Шейн не понимал, зачем вообще позволил Розанову вести. Он перевернулся и крепко его поцеловал. В таком положении Шейн возвышался над ним и мог запустить пальцы в его волосы, запрокинуть его голову и наброситься на его рот так неистово, как и хотел. Его внезапная агрессия вызвала у Розанова удовлетворенный стон, а Шейн захотел большего; он захотел проверить, сколько стонов и проклятий сможет из него извлечь.

Усевшись на колени Розанова, он сжал бедра, удерживая его на месте, и уткнулся членом ему в живот.

— Почему я так нуждаюсь в этом? — пробормотал в губы Розанову, надеясь, что тот не услышал.

— В чем? — спросил Розанов, как будто даже не догадывался. Шейн не ответил. Вместо этого он приподнялся и вытащил его член. — Блядь, Холландер. — Розанов откинул голову на спинку дивана, а Шейн, воспользовавшись возможностью, поцеловал, облизал и прикусил его шею. После чего заключил оба их члена в ладонь и начал дрочить. — Да. Сделай это, — стонал Розанов. Дрочка насухую оказалась немного грубой, но это было именно то, чего хотел Шейн. Розанов выгнулся под ним, давая понять, что тоже хотел именно этого. Шейн снова припал к его рту и дико, неистово поцеловал. — Подожди!

Розанов схватил его за запястье, остановив тем самым яростные движения. Он поднес его ладонь к губам и сплюнул в нее. Это было отвратительно. Но вместо того, чтобы скорчить гримасу или возмутиться, Шейн обнаружил, что это его безумно возбуждало.

Слюна не особо добавила скольжения, но собственный член Шейна уже вовсю сочился предсеменем, чтобы компенсировать это. Он стал дрочить быстрее, упираясь лбом в плечо Розанова. Шейн был почти на грани, а, тот не отставал, судя по тому, как двигал бедрами и что-то бормотал по-русски.

— Тебе это нравится? — прорычал он. — Ты собираешься кончить мне в руку, Розанов?

— Заставь меня, блядь, Холландер.

Шейн почти задыхался, его движения сбились с ритма, ладонь онемела. Он был так близок...

— Давай, — прохрипел он.

Розанов на мгновение затих, после чего прошептал: «О Боже. Шейн...», и кончил, оросив горячими струями ладонь Шейна. Тот кончил почти сразу же следом. В ушах не переставало звучать его собственное имя, произнесенное с придыханием и с русским акцентом.

Они оба пытались отдышаться в объятиях друг друга, ожидая, пока их сердцебиения замедлятся. Но Шейн подозревал, что его сердце никогда больше не сможет биться ровно.

Шейн. Он назвал меня Шейном.

Он отодвинулся, чтобы взглянуть в лицо Розанову, и был потрясен, увидев, что тот смотрел на него с тем же ужасом в глазах, который ощущал Шейн в груди.

— Илья, — едва слышным шепотом вымолвил он.

Илья не ответил. Вместо этого он обхватил Шейна за затылок и грубо поцеловал. Это было своеобразное извинение?

О нет. Блядь. Нет.

Когда они оторвались от губ друг друга, Илья прижался лбом ко лбу Шейна. Они оба просто тяжело дышали. Шейн держал лицо Ильи в ладонях, а Илья гладил его по спине.

Следовало ли Шейну что-то сказать? На самом деле он не услышал никаких признаний. Никаких громких заявлений. И никаких вопросов.

Шейн отпустил Илью и встал.

— Я должен идти.

«Идти» было слишком мягко сказано. Шейну нужно было валить оттуда. Немедленно. Бежать, чтобы пятки сверкали. Он неуклюже натянул джинсы, пошатываясь, попятился к двери, прочь от Ильи. Черт, где я бросил свои трусы?