МЭЙВЕН

Спустившись вниз, я вижу Давину, которая сидит на диване в гостиной и бренчит на старой гитаре. В мягком кресле справа от нее развалилась Эсме и курит что-то сладкое из резной деревянной трубки, от которой подозрительно пахнет марихуаной.

— Какая уютная обстановка. Где моя дочь?

— Беа в оранжерее с Квентином. — Эсме щурится, глядя на меня красными от дыма глазами. — У тебя сегодня странная аура, милая. Она темная и размытая по краям.

— Кстати, о темном и размытом. Вы слышали шепот прошлой ночью?

Тетушки в замешательстве переглядываются, а затем снова смотрят на меня.

— Мы ничего не слышали.

Мне это приснилось? Или я это придумала? Мой разум играет со мной злую шутку?

Должна признать, что это вполне возможно, учитывая, что мой мозг уже не в себе. И мои свидания с Ронаном — тому подтверждение.

Я сажусь на диван рядом с Давиной и вздыхаю.

— Что тебя беспокоит, дорогая? — спрашивает она.

— Жизнь.

— Ты слишком молода, чтобы быть такой циничной.

— Я не циничная, я реалистка.

— Называй как хочешь, но ты в депрессии. Знаешь, что тебе нужно?

— Если ты скажешь слово «пенис», я уйду.

— Я собиралась сказать «бокал холодного шампанского». Это возвращает меня к жизни.

— Это лучшее, что я слышала за всю неделю. — Я встаю и направляюсь на кухню. — Три бокала?

Давина смеется.

— Как будто могло быть иначе.

Не обращая внимания на настенные часы, ведь я знаю, что еще нет полудня и что шампанское в это время пьют только те, кто в отпуске, или алкоголики, я нахожу в холодильнике бутылку брюта и открываю ее. Наливаю два бокала и несу их тетям, а затем возвращаюсь на кухню, чтобы налить себе.

Подняв глаза, я вижу Беа и Кью в оранжерее.

Он наклонился и показывает на растение в одном из сотен терракотовых горшков, расставленных на длинных деревянных столах. На моих глазах Беа аккуратно срезает несколько древесных стеблей и протягивает их Кью для осмотра.

Он кивает и похлопывает ее по спине; дочь улыбается и радостно пританцовывает, а у меня такое чувство, будто меня ударили в грудь.

Ей нужен отец.

Не старый смотритель, живущий на чердаке, не непредсказуемый богач с сомнительной моралью и тайными мотивами, и не мать-одиночка, которая изо всех сил старается быть и мамой, и папой, но в основном у нее ничего не получается.

А настоящий отец.

Если бы я сказала это вслух, тетушки бы меня отчитали.

Я несу свой бокал шампанское в гостиную, присоединяюсь к ним и погружаюсь в раздумья. Затем спрашиваю их, считают ли они, что ребенок может быть хорошо адаптирован, если растет в неполной семье.

— Конечно, — говорит Давина. — Один хороший родитель гораздо лучше, чем два придурка.

Я поднимаю бокал и пью.

Эсме кивает.

— Важно не количество, а качество воспитания. Хотя, признаю, с логистикой проще, когда родителей больше одного. Воспитание ребенка похоже на укрощение льва. Чем больше людей будут хлестать это существо, тем лучше.

Я смотрю на нее, приподняв брови.

— Это очень тревожная аналогия. Наверное, хорошо, что ты не хотела детей.

— О, я обожаю детей! — отвечает Давина. — Я просто не хотела беспокоиться. Став матерью, ты уже никогда от этого не избавишься, пока не умрешь.

— Это напомнило мне кое-что. Думаю, нам стоит эксгумировать несколько членов семьи и провести патологоанатомическое исследование их останков.

С таким же успехом я могла бы предложить им открыть передвижную свадебную часовню с двойником Элвиса в роли священника. Они смотрят на меня в недоумении.

— Выслушайте меня. Я ходила в суд, чтобы кое-что разузнать. Вы знали, что все наши родственники погибли в результате несчастных случаев?

— Ерунда. Мегеру повесили.

— Ладно, кроме нее. Все остальные после этого погибли при странных обстоятельствах.

— То, что ты считаешь странным, — говорит Эсме, — и то, что мы считаем странным, — это, наверное, две большие разницы, милая.

Она права.

— А как насчет того, чтобы провалиться в колодец? Это странно?

— Нет, это естественный отбор.

Ладно, она снова права.

— Я пытаюсь сказать тебе, что буквально все Блэкторны погибли при странных обстоятельствах. Среди нас нет ни одной, кто умер бы естественной смертью от старости. Или от болезни. Ни у кого не случается сердечного приступа, и никто не умирает во сне. Мы все падаем с деревьев, нас топчут лошади или мы загораемся во время готовки. Вам это не кажется хоть немного подозрительным?

— На самом деле это довольно гламурно, — размышляет Давина, потягивая шампанское. — Кому захочется умереть от какой-то распространенной болезни?

Эсме вздрагивает.

— Я всегда боялась, что с возрастом потеряю память, — говорит она. — Пожалуйста, накройте меня подушкой, когда я начину по несколько раз рассказывать одну и ту же историю.

— Я хочу сказать, что, возможно, кто-то нацелился на нас.

Давина приподнимает бровь и смотрит на меня поверх бокала с шампанским.

— Ты говоришь об убийствах?

— Да.

— Твоя бабушка упала с лестницы. Это вряд ли можно назвать убийством.

Все эти положительные моменты, которые она приводит, выматывают меня. Я допиваю остатки шампанского и иду на кухню за добавкой.

Пока я наполняю свой бокал, Эзра звонит снова. Я смотрю на телефон, размышляя, но в конце концов решаю снять трубку.

— Привет, Эзра.

— Привет. — Он ждет целых тридцать секунд, прежде чем вздохнуть. — Ты неумолима.

— И все же ты позвонил.

— Я надеялся, что мы сможем честно поговорить о нас.

— Мы уже это сделали. И оба согласились, что я ужасна в отношениях.

Он вздыхает с сожалением.

— Возможно, я был слишком строг к тебе.

— Нет, ты был честен и точен. Ты заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать.

— Я пытаюсь понять. Ты не можешь открыться или не хочешь? Проблема во мне? Я что-то сделал или может не сделал?

— Эзра, пожалуйста, поверь мне. Проблема не в тебе. И никогда не была в тебе.

Он молчит на другом конце провода. Я не могу сказать, верит он мне или нет, но это уже не важно. Эта лошадь сдохла.

— Но у меня есть вопрос, на который, я знаю, ты можешь ответить, если не возражаешь.

— Какой именно?

— Какова математическая вероятность того, что каждый ребенок, рожденный в семье за последние триста лет, будет девочкой?

Его гениальный мозг вычисляет это за наносекунду и выдает ответ в понятном мне формате, а не в виде сложной формулы, которую могли бы понять только он и Эйнштейн.

— Гораздо меньше, чем вероятность того, что каждого актера из каждого состава мюзикла «Злая»⁸ загрызет медведь во время лыжного отдыха в Монтане.

— Я поняла, что это не очень хорошо.

— Я оставил тебе голосовое сообщение.

— Я еще не прослушала его. Что ты хотел?

Его голос становится мягче.

— Я хотел, чтобы ты дала нам еще один шанс. Это все, о чем я прошу. Думаю, я отпугнул тебя тем, что слишком многого хотел слишком рано, и я сделал это ненамеренно. Я могу стать лучше.

Я закрываю глаза и выдыхаю.

— Ты хороший человек, Эзра. Я не шутила, когда сказала, что ты заслуживаешь большего. Даже в свои лучшие дни я не была идеалом. А сейчас я живу, мягко говоря, в хаосе. Прости, но я правда хочу быть просто другом, и ничего больше.

Следует короткая пауза, затем он вздыхает.

— Хорошо. Я понимаю. Скоро увидимся. Береги себя, Мэйвен.

— Ты тоже, — тихо говорю я.

Если бы только все мужчины в моей жизни были такими понимающими.

Контракт с частным детективом приходит позже в тот же день. Я просматриваю его и подписываю в электронном виде, а потом отправляю ему предоплату. Затем в течение часа изучаю в интернете, как происходит эксгумация умерших.

Естественно, здесь много бюрократических проволочек. В процесс вовлечены как государственные, так и федеральные агентства, а разрешений и сборов предостаточно. По моим подсчетам, общая сумма возможных расходов составит около двадцати тысяч долларов.

Это большие деньги за доказательство теории.

С другой стороны, если моя теория о том, что мы стали объектом злонамеренных действий, верна, то оно того стоит. К сожалению, это откроет совершенно новую главу и поставит новые вопросы.

Кто? Почему? Когда все это началось? В этом замешан весь город или только определенная группа? Что мы можем сделать, чтобы остановить это? Достаточно ли у нас доказательств для судебного преследования?

И если да, то сможем ли мы это сделать?

Или к тому времени оставшиеся Блэкторны будут мертвы?

Потому что тот, кто достаточно организован, терпелив, умен и зол, чтобы играть в давнюю игру «Как ловко уничтожить род Блэкторн», наверняка будет недоволен тем, что его разоблачили.

Я думаю об этих оскверненных куклах, качающихся на ветвях срубленного мной клена, и содрогаюсь. И тут ко мне приходит осознание, которое переворачивает всю ситуацию с ног на голову.

Тетушки должны переехать ко мне на Манхэттен.

Здесь их ничего не держит, кроме Кью, которого, я уверена, можно было бы уговорить переехать с ними, если бы они этого захотели. Зачем оставаться там, где тебе явно не рады?

Даже если моя теория неверна и им не грозит ничего, кроме скуки на воскресной службе каждую неделю, зачем продолжать подвергать себя таким очевидным предрассудкам, страхам и подозрениям?

Ладно, все дело в гордости.

А еще у нас есть упрямство. Мы славимся им.

И немного дерзости. Нам не нравится, когда нами помыкают. Мы стоим на своем и сражаемся, даже когда разумнее сдаться.

Если у женщин из семьи Блэкторн и есть какая-то общая черта, то это точно не покорность.

Мы — изгои и нарушители спокойствия, недовольные и непонятые, гордые и дерзкие. Мы цепкие, как ежевика, и у нас столько же острых шипов, и если вы сожмете нас слишком сильно, капли вашей крови из проколов, которые мы сделаем, будут напоминать вам о том, что нужно быть осторожными.

Даже наши волосы неукротимы. Как и наши сердца. Как и наши тела. И если цена, которую мы платим за свое нестандартное поведение, — это презрение тех, кто ведет себя более возвышенно и менее порядочно, то так тому и быть.

Мы Блэкторны. Мы странные, мы дикие, и нам все равно, что вы об этом думаете.

Поддавшись порыву, я беру телефон и набираю Ронана. Он отвечает после первого гудка.

— Привет, Мэйвен. — Когда я не отвечаю достаточно быстро, он спрашивает: — Ты в порядке? Что случилось?

Он так хорош в обмане. Его голос действительно звучит обеспокоенным. Конечно, беспокоится, ведь он точно знает, как это повлияет на меня.

Я сглатываю, вдыхаю, выдыхаю и чувствую, как сильно и больно бьется мое сердце.

— Если я задам тебе вопрос, будешь ли ты честен со мной?

Ронан колеблется.

— Возможно. А может, и нет. Зависит от того, о чем ты спросишь.

— Хорошо. По крайней мере это честный ответ. Спасибо.

— Прежде чем ты спросишь меня о чем бы то ни было, у тебя проблемы?

Я думаю, что на это ответить.

— Полагаю, это зависит от того, что ты подразумеваешь под проблемами.

— Тебя арестовали?

— Нет.

— Ты пострадала?

— Нет.

— Тебя что, держит на мушке банда голых цирковых клоунов, которые требуют, чтобы ты отдала им свои удобные туфли и отвратительную одежду?

— Нет. Перестань пытаться меня рассмешить.

— Прости. Нет, это была ложь. Я не прошу прощения. Мне нравится твой смех. Он похож на солнечный свет.

Мы оба молчим, пока я не спрашиваю: — Что это было, черт возьми?

— Понятия не имею, — усмехается Ронан. — Мне это только что пришло в голову.

— Это было очень странно.

— Говорит очень странная женщина.

— Вообще-то, я поэтому и звоню.

— Потому что ты наконец-то поняла, какая ты странная?

— Нет, я всегда это знала. Чего я не понимаю, так это почему тебя тянуло к такой, как я. Я имею в виду, мы же полные противоположности.

Он понижает голос.

— Это из-за твоего бывшего, не так ли? Из-за того богатого, гениального ученого, с которым ты рассталась до того, как приехала сюда.

— Я не буду говорить о том, насколько странным было это предположение, и просто скажу «да». И, возможно, я соврала о том, что он богат, потому что знала, что это тебя разозлит. Я поступила неправильно. Прости.

Я ожидаю колкого ответа, но Ронан удивляет меня задумчивым молчанием.

— Спасибо. Я тоже кое-что утаил.

— Что именно?

— Я бы никогда не потащил тебя в суд, чтобы увидеться с Беа. Я бы не стал подвергать тебя такому испытанию. Я сказал это, потому что был зол и расстроен, и я, черт возьми, знаю, что ты лжешь мне о том, что она не моя дочь, и это сводит меня с ума. — Его голос становится тише. — Я хочу стать отцом, Мэйвен. Ее отцом.

Это была ложь или правда? С ним никогда не угадаешь. Каждое его слово вызывает подозрения. Мне нужно расслабиться перед этим разговором, поэтому я откидываюсь на кровать и смотрю в потолок.

— Это не признание вины, но поставь себя на мое место. Подумай об этом со всех сторон. О прошлом, настоящем, моей семье и твоей. Если бы ты был на моем месте, ты бы хотел, чтобы такой человек как ты был отцом твоего ребенка?

— Неважно, чего хотим мы оба. Важно то, что будет лучше для Беа.

— Дай мне секунду, чтобы глубоко вдохнуть и не накричать на тебя.

— Я знаю все причины, — говорит Ронан уже мягче, — по которым ты не хочешь, чтобы я вмешивался. Знаю, как я все портил вместо того, чтобы улучшить. Ты ничего мне не должна, и ты можешь подумать, что я ничего не могу предложить нашей дочери, но это не так.

— Например, что? Деньги? Нас они не интересуют.

— Серьезно? Неужели ученый-биолог так хорошо зарабатывает? Потому что, насколько я знаю, обучение в Лиге плюща стоит сотни тысяч долларов.

Я усмехаюсь.

— Не все хотят учиться в Гарварде, мистер Претенциозный.

— Я бы учредил для нее трастовый фонд. Беа могла бы поступить в любой колледж, какой захочет.

— Она достаточно умна, чтобы получить стипендию в любом месте, куда бы она ни поступила.

Разозлившись, Ронан резко отвечает: — Деньги — это не корень всех зол, как ты думаешь.

— Я не считаю их злом, я просто не думаю, что они являются чудодейственным лекарством от всего, чем их пытаются сделать. Посмотри на себя, например.

— А что я?

— У тебя такой большой современный дом. Дурацкая дорогая машина. Вся твоя одежда сшита из частей животных, находящихся под угрозой исчезновения. — Он вздыхает. Я не обращаю на него внимания. — У тебя больше денег, чем у кого-либо к востоку от Скалистых гор, но ты все равно несчастлив.

Его молчание отзывается эхом тысячи невысказанных слов.

— Прости, если я была груба. Я не хотела тебя обидеть.

— Я знаю. Ты права. Я не счастлив. Но это связано не с деньгами, а с тем, кто я есть.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Когда Ронан не отвечает, я начинаю терять терпение.

— Мы же честны друг с другом, помнишь?

— Я сказал, что попробую, в зависимости от того, о чем ты меня просишь.

— Почему ты так странно говоришь? Что случилось?

На другом конце провода слышится какой-то шорох, как будто он садится в кресло. Затем снова повисает напряженная тишина.

— Мне плохо, — очень тихо говорит Ронан.

У меня учащается пульс.

— Плохо? Насколько плохо? Что с тобой?

Его голос становится ровным.

— Мне не стоило ничего говорить.

— Ты умираешь?

— Не в данный момент.

Когда он усмехается, я испытываю облегчение, но в то же время злюсь.

— Это не смешно. Я хочу знать, что случилось.

У Ронана снова резко меняет настроение, и он сердито рычит: — Почему для тебя это так важно? Я думал, ты меня ненавидишь.

— Я снова снизила уровень до сильной неприязни. Пожалуйста, скажи мне, что происходит.

— Я скажу тебе, как только ты признаешь, что Беа — моя дочь.

Я вздыхаю.

— Это бессмысленно. Я же сказала тебе, что она не твоя. У тебя нет никаких доказательств обратному. Ты предлагаешь оплатить обучение чужой дочери в колледже без всякой на то причины.

— Если ты думаешь, что у меня нет причин, это не значит, что их нет.

— Боже мой. Ты что, хочешь, чтобы у меня подскочило давление?

— Только если тебя это заводит.

— Я сейчас повешу трубку.

— Когда ты снова приедешь ко мне домой, чтобы заняться сексом из ненависти?

— Никогда!

Игнорируя мой ответ, Ронан рычит: — Потому что я обязательно постелю на кровать чистое белье. Я не менял его с тех пор, как ты была здесь. Мне нравится, что оно пахнет тобой.

Я отключаюсь и лежу на кровати, пока мое дыхание не становится ровным, а сердцебиение — нормальным. Все это время я задаюсь вопросом, что с ним могло случиться и почему меня это волнует.

Я скоро уеду из Солстиса. И больше никогда не увижу Ронана Крофта.

Когда это перестало быть чем-то прекрасным и стало угнетать?