В послеобеденной жаре, когда посуда была вымыта, вытерта и убрана, а жирная раковина отчищена до блеска, Луи босиком выскользнула в сад и чуть приоткрыла перекошенную заднюю калитку, выходившую на тихую улочку. Прямо напротив стояли два небольших деревянных дома. В одном жили Кидды, в другом – Уолкеры. Из всех соседей Луи дружила только с ними. Уолкеры – супружеская чета средних лет – воспитывали двенадцатилетнего сына Марка Энтони. Глава семьи Джуниус Уолкер, темноволосый нервный человек, работал в граверной мастерской, а вечерами пытался учить латыни своего недоразвитого отпрыска. От случая к случаю он заманивал в свой дом Луи, чтобы она поучила латинскую грамматику вместе с его сыном. Когда придет время, Марка Энтони отправят в Англию, где ему предстояло получить образование в частной школе, а заодно освоить манеры джентльмена.

Между бакалейной лавкой Мидденуэйев на углу и скромными владениями Уолкеров на столь же маленьком участке стоял аналогичный деревянный дом – неухоженный и увитый ползучими растениями. Это было жилище пожилой четы Джона и Анджелы Кидд. Джон Кидд изготавливал игрушки на продажу, о чем возвещали головы двух лошадок-качалок на его воротах. Каждое утро ровно в половине восьмого он покидал дом и возвращался на заплетающихся толстых ногах каждый вечер ровно в шесть. В отсутствие мужа старая женщина, чувствуя себя одинокой и напуганной, зачастую звала Луизу и просила рослую смелую девочку составить ей компанию. Для Луи эти два дома не были медом намазаны: ее там ничем не угощали, а от хозяев за милю несло эксцентричностью. Однако Джуниус Уолкер брал на себя труд объяснять ей вещи, о которых никто другой не упоминал. Он рассказывал ей о керамике, глазури, обжиге, вызвался научить ее росписи фарфора. Что касается Киддов, те в свое затхлое, захламленное мебелью жилище никого из соседей, кроме нее, не приглашали. Сэм, любивший поупражняться в злословии, в Киддах и Уолкерах находил неисчерпаемый источник вдохновения: каждый день он сочинял новые шутки об этих двух эксцентричных супружеских парах. Луи, хоть и знала их лучше, нежели отец, смотрела на них его глазами: нелепые, а то и слегка «тронутые»; жалкие и убогие, оттого и бедные, но при этом тщеславные, заносчивые, мнят себя благородными; слишком суеверны, чтобы придерживаться каких-то определенных религиозных взглядов; слишком глупы, чтобы разбираться в политике; слишком легкомысленны, чтобы иметь какие-либо эстетические убеждения; слишком напыщенны, чтобы ценить образованность; в общем, сущие снобы, и это при их-то бедности. Но Луи никогда не высказывала то, что у нее на уме, а сердце она имела доброе. И навещала своих странных друзей – приходила к ним из своего красивого дома на холме босиком, в драном нижнем белье, в выцветшем грязном платье, которое было ей мало, и часами слушала рассуждения этих чудаковатых бедняков о собственной жизни. С ними она чувствовала себя в родной стихии. Как и эти люди, она была эксцентричной, некрасивой и неуклюжей. Сэм говорил, она слушала, а эти несчастные, которые изо всех сил барахтались, чтобы не утонуть в море невзгод, просто жили. Они рассказывали ей кое-что о себе, и их жизнь не была наполнена катаклизмами, как у Поллитов. Они вели тихое существование в своих крошечных корпускулах, которое выглядывало – искоса, с подозрением – из сложенных в прищуре тусклых глаз. Уолкеры и Кидды вызывали у Луи отвращение, но ей льстило, что они выделяют ее. Эрни знал всех мужчин и женщин в округе; Эви, по ее словам, ходила в гости ко всем «леди с младенцами»; Томми был всеобщим любимцем. А с Луи хотели общаться только две семьи юродивых.

Сэм и мальчики отдыхали в саду под деревьями, лежа в густой жесткой траве, и к ним вот-вот должна была присоединиться Луи. Это было тягучее сонное время дня. За спиной Луи раздался голос Сэма – низкое околдовывающее жужжание, монотонная речь, которая через уши проникала в размягченные мозги его гвардейцев:

– Ваш бедняжка Сэм привез вас в Вашингтон, в новый Иерусалим, как я в том воистину убежден, ибо он хотел, чтобы вы почувствовали бурление крови в сердце нации. Дети орегонских лесорубов, маленькие краснокожие в индейских резервациях, маленькие ушастики из Миссури, сдержанные двуногие сосунки из шведской Миннесоты мечтают о том, чтобы приехать сюда и увидеть Большого Белого Отца[20], кто бы он ни был, а мои головастики имеют возможность лицезреть не только его, но и меня, причем каждый день.

– Я хотел бы побывать в индейской резервации, – произнес Сол, как будто издалека.

Сэм снова монотонно зарокотал:

– Речь идет не об эгоистичных человеческих страстях, а о страсти природы, стремлении к благу, – прокомментировал Сэм.

В гуще светло-зеленых стебельков время от времени мелькали голые ступни, а потом на том же самом месте появилась голова с выгоревшими на солнце волосами.

– А где Лулу? – спросил Сол.

– Она пошла к калитке. – Из травы повылезали головы с блестящими глазами.

– Она пошла к миссис Кидд, – захихикали дети.

– Меня посещают чудесные мысли, когда я брожу сам по себе (а глупым или подлым глазам и умам, что во множестве окружают меня, кажется, будто я витаю в облаках). Возьмем теорию расширения Вселенной, я ведь сам до нее додумался и намерен когда-нибудь разгадать эту загадку. А теория волнового движения сложилась у меня в голове, когда я просто смотрел на мамино кухонное полотенце, висевшее на веранде. Я тогда был совсем мальчишкой, не старше Эрнеста-Непоседы. Нередко мне приходит в голову какая-то идея, а спустя месяцы, годы выясняется, что эта же идея возникала у таких великих людей, как Вудро Вильсон[22], Ллойд Джордж[23] или Эйнштейн. Разумеется, идеи, как радиоволны, распространяются среди сообщества умов. В этом я абсолютно убежден.

Дети молчали, снова исчезнув в траве. Только Малыш Сэм украдкой улизнул, отправившись к калитке высматривать Луи.

– К сожалению, как вам известно, существуют определенные препятствия, – торопливо добавил Сэм, – которые мешают мне претворить в жизнь все те замечательные идеи, что я вынашиваю в своем сердце. – Он вздохнул: – Когда вы подрастете и у вас появятся заветные мечты, вы станете больше ценить вашего бедняжку Сэма.

Сквозь тихий шум ветра к ним донеслись посвисты куропаток, переговаривающихся в заповеднике Уайт-Филд.

– Здесь, в лоне родной семьи, я наслаждаюсь покоем, пребывая в мире со всем человечеством, равно как и с женщинами, – мечтательно произнес Сэм. – Малыш Сэмюэль, иди сюда, ляг с нами, – окликнул он одного из близнецов. Но Малыш Сэм, потаращившись на дом Киддов, пошел по тропинке, что тянулась вдоль забора Поллитов со стороны улицы, дабы почитать начерканные на нем последние надписи. Мальчики каждый день записывали на этом заборе суждения Поллитов и соседей. Сэм, привыкший к тому, что ему беспрекословно повиновались, даже вообразить не мог, что Малыш Сэм все еще не вернулся. – Мальчики, – продолжал он, – скоро вы останетесь без вашего папочки. Он уедет на ледяные горы Гренландии, на коралловые рифы Индии. Вам придется самим заботиться о себе, о маме и сестрах. Я хочу, чтобы вы держались вместе, следили за домом вместо меня – присматривали не только за нашими милыми женщинами, но и радели о братьях наших меньших. На вашем попечении будут енот Процион, попугай Буравчик, опоссум Диделфа, желтохохлый какаду Энди, карликовый опоссум Великан, не говоря уже про птиц и рептилий. А это трудоемкая работа, даже для таких умниц, как вы. И нам придется выработать распорядок. Перво-наперво, вы должны писать бедняжке Сэму каждую-прекаждую неделю и рассказывать ему, как идут дела. Во-вторых, вы должны вести учет птиц и зверушек, бывающих в Тохога-Хаусе, то есть в наших владениях. Нет, не так! Внимание! Это мы поручим Скорбной Лулу, что пойдет ей только на пользу, отвлечет от собственной персоны, а на этом противно-приятном объекте, – продолжал он (полагая, что Луи рядом), – она зациклена в данный момент. Уж больно она любит любоваться своей стройно-толстой фигурой и своим прекрасно-ужасным лицом.

Сэм сделал паузу, ожидая, что мальчики рассмеются, но они все пребывали в вялом настроении. Рядом раздавалось лишь предостерегающее чак-чак кошачьего пересмешника.

– Да-с, – продолжал Сэм. – Мина Лукус сейчас выражает одну-единственную мысль: «Свобода или смерть!» Но, учитывая ее возраст и нынешнее время года, мы должны простить Лукус ее проступки либо вынести вердикт о признании ее виновной в поджоге третьей степени.

Малыш Сэм робко заигрывал с бродячим фокстерьером, у которого была перебита лапа. После того как он несколько раз погладил собаку с безопасного расстояния, та вдруг стала к нему так отчаянно ласкаться, что он перепугался, забежал во двор и захлопнул калитку прямо перед мордой псины. Взволнованный, возбужденный, он кинулся к отцу, крича:

– Лулу пошла к миссис Кидд! Миссис Кидд позвала ее и завела в дом!

– Надеюсь, Старая Козлиха накормит ее съедобными баночными сардинами, – сказал Сэм.

Центральная калитка, что вела во двор дома Киддов, была заперта и вдобавок опутана колючей проволокой. Замок и петли на ней проржавели. Центральная дорожка, по которой уже много лет никто не ходил, едва виднелась среди травы и бурьяна. Вдоль этой дорожки стояли неухоженные туи. В дом можно было попасть только через боковую калитку, от которой тянулась гаревая дорожка под покореженной решеткой, прогнувшейся под тяжестью виноградных лоз. На голову Луи падали гусеницы, но она аккуратно снимала их с волос. Семенившая перед ней маленькая старушка через каждые два-три шага оборачивалась и с улыбкой кивала девочке.

– Идем скорей на кухню. Покажу кое-что, – торопила она Луи и снова заговорщически кивала. Девочка надеялась, что ее угостят чем-то вкусненьким, хотя обычно в этом доме ничего съедобного ей не предлагали.

По боковой тропинке они быстро дошли до деревянной веранды, где было темно: свет не пропускали ползучие растения. На веранде стояли два кресла-качалки с выцветшими подушками и облезлый стол. Старая Анджела предостерегающе подняла палец и показала на сломанную половицу у самой двери. Они вошли в узкий коридор, заставленный предметами мебели, которые были неразличимы в этой внезапной темноте, но Луи, не раз бывавшая здесь прежде, знала, где что стоит. Коридор привел их в кухню, где в большом очаге размещалась угольно-дровяная плита. Старая Анджела, все так же преисполненная таинственности, поманила Луи к очагу и, когда девочка подошла, осторожно сняла крышку с небольшого черного котелка.

– Смотри, смотри, – возбужденно кивнула старушка. Девочка заглянула в котелок и не увидела ничего, кроме похлебки из тушеного мяса с овощами, от которой поднимался пар. – И кое-что еще! – вскричала Анджела в порыве великодушия. – Вот смотри! Я сейчас! – Она нырнула в темную кладовую и, пошуровав там, вернулась с небольшим кусочком ветчины, которым она соблазняюще потрясла перед Луи. – Вот, смотри. – Старушка бросила ветчину в похлебку. – Для вкуса, – кивнула пожилая женщина. – Боже, сегодня будет не ужин, а объеденье! Мистер Кидд любит тушеное мясо с овощами и беконом… мм-мм, обожает. «Анджела, – сказал мне мистер Кидд, – ты вкусно готовишь, но, когда кладешь в похлебку бекон, тебе цены нет!» – Старушка кивнула девочке, слушавшей ее с пониманием. – Пойдем в гостиную? Там светлее, более приятная обстановка для юной леди! А у тебя такие красивые ножки, – продолжала она, останавливаясь в коридоре, – такие красивые, восхитительные загорелые ножки. И сама ты такая чудесная юная прелестница.

– О, – спохватилась Луи, – совсем забыла… Дома мы ходим босиком. Так полезнее для здоровья…

– Такие красивые ножки. Да, ты права, – согласилась пожилая женщина. – Ты наверняка и дочка чудесная, мама на тебя не нарадуется. Я в этом даже не сомневаюсь.

Ни подтверждая, ни отрицая ее слова, Луи последовала за Анджелой. Они миновали закрытую комнату, в которой Луи никогда не бывала, и пришли в гостиную, где стоял домашний орган Джона Кидда. В пыльное трехстворчатое окно пробивался солнечный свет, отбрасывая красно-сине-зеленые блики на пол, покрытый толстым слоем пыли. Рядом с дверью в коридор находились еще три двери, которые вели в другие помещения, но до двух из них добраться было невозможно, а чтобы выйти из третьей, предстояло обойти большой раздвижной стол, два стула и старомодный сервант, где за стеклом был выставлен чайный сервиз. Возле окна стояли обеденный стол, карточный столик и всякая всячина.

– У нас так много мебели, – посетовала Анджела, – так много вещей! До чего же глупы люди, да? Ты, должно быть, и нас считаешь глупыми! Присядь, дай на тебя посмотреть. У тебя чудесные волосы, такого красивого оттенка. Как же, наверное, мучается твоя мама, чтобы привести их в порядок – вымыть, расчесать, заплести! – Луи остро осознала, что ее растрепанные волосы торчат в разные стороны.

– Ты ведь играешь на органе! – вскричала пожилая женщина. – Сядь, сыграй мне что-нибудь, пожалуйста. Мистер Кидд любит играть для меня.

– Нет, что вы, – запротестовала Луи. – Я не умею.

– Но ведь у тебя такие артистичные руки, – заметила старушка. Сейчас она выглядела не старше, а то и моложе Луи. Создавалось впечатление, будто лицо ребенка вставили в капор из растрепанных седых волос и насадили на старческую морщинистую шею. На Анджеле Кидд было грязное коричневое шерстяное платье с неподрубленным подолом. Из-под платья, пояс от которого куда-то потерялся, выглядывала черная нижняя юбка. Чулки спустились к самым щиколоткам, сборились над почерневшими туфлями. Но на обращенном к Луи лице в форме сердечка светились теплотой два больших карих глаза, утопавших в сеточке глубоких морщин. Она постоянно кивала, просительно, по-доброму улыбаясь девочке, отчего дряблые старческие щеки то надувались, то сдувались. С приходом Луи Анджела словно помолодела лет на десять-пятнадцать. Она сидела на табурете у органа, болтала ногами и верещала, будто маленькая девочка, а сама внимательно следила за выражением лица Луи, умоляя согласиться с ней, удовлетворить ее любопытство. Луи привыкла к Анджеле. Неопрятность четы Кидд вызывала у нее отвращение, но ей было жаль старушку, ибо старик Кидд, как гласила молва, поколачивал жену. Нередко по утрам Луи наблюдала, как Анджела бежала по дорожке за мужем, который с важным видом шествовал к калитке, и кричала: «Джон, Джон! Не оставляй меня без денег, Джон! Что со мной станется? Джон, дай хоть пять центов! Просто чтобы были. Я их не истрачу. Да и на что мне тратить деньги? Мне ничего не нужно. Но деньги пусть у меня будут!»

В округе чета Киддов не пользовалась уважением. С соседями они не дружили – гнушались. Но все знали (ибо Анджела нет-нет да поведает кому-нибудь правду о своем житье-бытье – шепотом поплачется одному, попросит еды у другого), что муж ее бьет, морит голодом и оскорбляет, что все родные от нее отвернулись, ибо Джон, даром что хилый старик, систематически отваживал их от своего дома. Уолкеры, жившие с одной стороны от дома Киддов, и лавочник Мидденуэй, державший свой магазинчик по другую сторону, слышали крики Анджелы и бушевание Джона поздними вечерами или в покойные часы какого-нибудь праздничного дня.

В самих стариках и в их доме чувствовалось что-то гнусное, и это вполне соответствовало их нелюдимости и грязи, в которой они утопали. В доме Киддов Луи всегда пребывала настороже, но после елейных приветствий и слащавых историй о милом Джоне все чаще проступала жестокость и грубость их существования. Анджела начинала рассказывать ей о привычках мужа. Хотя какие привычки, кроме самых омерзительных, могут быть у человека, живущего в таком доме?

– Я хотела попросить тебя кое о чем, – перешла к делу пожилая женщина, – но, возможно, ты на меня сильно рассердишься. Просто ты такая хорошая, большая, храбрая, сильная. А сама я это сделать не могу. Я – тщедушная старушка. Посмотри на меня! Посмотри на мои руки! – Она оголила одну – жуткий пучок сухожилий. – Как две нитки! Нет, моя дорогая, у меня самой ничего не получится, а мистер Кидд – человек слишком занятой. Но, может, ты попробуешь.

– Попробую, – ответила Луиза. – А что нужно сделать?

– Ты такая хорошая, сидишь здесь босая, а ножки у тебя такие красивые… – Старая женщина умолкла, словно собственная невразумительная болтовня сбила ее с мысли, потом начала заново: – Мучить животных – последнее дело, да? Жестокость по отношению к животным… – она покачала головой. – Животных мучить нельзя. – Анджела буравила девочку взглядом своих больших глаз.

– Нет, – согласилась Луи. – Но на некоторых приходится ставить ловушки.

– Да, – вскричала старушка, – конечно! На вредителей. На мышей… даже на кошек. Котята – милые существа, такие пушистые, игривые и даже не мяукают! Но когда они вырастают в больших котов… уф-ф! – Она содрогнулась. – Знаешь, минувшей пятницей я нашла у себя во дворе много консервных банок. Кто их принес? Не знаю. – Анджела, вдруг превратившись в дряхлую старуху, не сводила глаз с девочки. Луи смутилась. Неужели миссис Кидд думает, что это Поллиты натащили в ее двор мусор? – Кто бы мог это сделать? – резко спросила пожилая женщина.

– Кто бы это мог это сделать? – сердито вторила ей Луи. – Это подло, низко.

– Я люблю животных, – вздохнула Анджела. – Сама живу впроголодь, но если животное жалобно плачет у меня под дверью, я должна его покормить, так ведь? А что я могу дать? Шпинат, корку хлеба. Но то, что у меня есть, я дам! (Дам, дам), – сердито пробормотала она. – У меня есть милый котик, дорогая. Ты его видела.

– Да, – подтвердила Луи с подозрением в голосе: она начинала понимать, к чему клонит Анджела. Кот Киддов привлекал на их задний двор кошек и котов со всей округи. И в этом своем «кошачьем клубе» они орали от заката до рассвета. Консервные банки, что Анджела обнаружила у себя во дворе в пятницу, она находила там и раньше.

– И Джон сказал, – продолжала старушка, почтительно понизив голос, – что мы не должны досаждать соседям. Досаждать? – Она вдруг звонко рассмеялась. – Чтобы я кому-то досаждала?! Да я же боязлива, как мышка. Вот как мне избавиться от кота? – спросила она у Луи.

– Отдайте кому-нибудь.

– Нет, нет! – Миссис Кидд воззрилась на девочку долгим взглядом, что-то прокручивая в голове. – Если б кто-то убил его за меня… это надо сделать! Хоть мне самой это ненавистно! Убить живое существо! Я же мухи не обижу! А у меня сил совсем нет, трудно даже свежую простыню вытащить из выдвижного ящика. Тяну его, тяну, а он ни в какую. И как мне быть? А ты такая хорошая, такая сильная, молодая, здоровая… – Она умолкла.

– Можно попросить моего папу, – предложила Луи. Но старая женщина с ходу отмела эту идею: нет, нет, нельзя. Никто не должен знать, что она убила своего кота, кроте того, кому она может доверять, доверять так, как не доверяет никому. (Луи, например.)

– Ладно, – согласилась девочка.

– Согласна? – Анджела в изумлении уставилась на нее.

– Да.

Пожилая женщина обхватила себя руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону, приговаривая:

– Такая милая девочка, такие красивые смуглые ножки… – Она замолчала, а в следующую секунду уже деловым тоном сообщила: – Том на переднем крыльце. – И тотчас же повела Луи к редко открываемой двери главного входа, где показала на белого кота, угрюмо сидевшего под скамейкой. Анджела попыталась сама его поймать. Луи сказала, что им понадобится ящик, и старушка немедля извлекла подходящий из-под кухонного стола, а затем принесла молоток и гвозди, как будто у нее все уже было наготове.

– Вам придется пожертвовать кусочек мяса из вашей похлебки, – добавила Луи. Анджела тут же принесла мясо – исполнила распоряжение, не раздумывая, так барабанщик беспрекословно повинуется генералу. И Луи, наученная отцом ловить животных, ласковыми увещеваниями очень быстро поймала и сунула кота в ящик. Они закрыли крышку. Кот, видимо, догадался, какую участь ему уготовили. Он ощетинился, раздулся, вдвое увеличившись в размерах, метая искры своими изумительными голубыми глазами, и разразился чудовищным ором, какого ни от одной кошки они сроду не слышали. Обезумевшее животное вселяло в Луи страх. Ею овладело нечестивое желание прикончить его, – лишь потому, что, при всем его пронзительном оре, он был беспомощен.

– Давай сюда, – пробормотала старушка. Она направилась к запертой двери в коридоре, с трудом открыла ее и включила свет. Луи увидела старую ржавую ванну, на которой лежал налет пыли. – Мы наполним ванну водой и опустим в нее ящик, – сказала Анджела. – Сделай, дорогая. Ты такая добрая. Сделай. Я смотреть на это не могу. – И она поспешила прочь, оставив девочку один на один с котом. Луи повернула ржавый кран, потекла вода. Кот съежился в ящике, сверкая глазами. Наконец ванна наполнилась, Луи взяла ящик и погрузила его в воду. Кот начал барахтаться и бить лапами по своей клетке. Когда он первый раз дернулся в конвульсии, Луи затошнило, но она глубже опустила ящик в воду и, сев на край ванны, ногами придавила его ко дну. Ящик еще какое-то время ходил ходуном: кот долго боролся за жизнь. После Луи пришла в кухню. Старая женщина сидела в молчании за столом; в лицо ей светили большие лампы.

– Утопила, – доложила Луи.

Анджела поблагодарила ее, но как-то небрежно, формально.

– Я угостила бы тебя тортом, – сказала она, – но торта у меня нет, ни кусочка. Я угощу тебя пирожным.

– Спасибо. – У Луи потекли слюнки.

– Не сейчас. Как-нибудь в другой раз. Тебя, наверное, мама заждалась, дорогая?

– Нет. Ее нет дома.

– Я не люблю пирожные с кремом, – из вежливости сказала Анджела. Минут пятнадцать они поговорили о тортах и пирожных, а потом миссис Кидд услышала шаги мужа на гаревой дорожке. Она поспешила выпроводить девочку через главный вход и жестом показала, чтобы она обошла дом. – В скорости приходи опять в гости, дорогая! – шепнула она ей напоследок.

Луи было обидно, что пожилая женщина пригласила ее к себе только из-за кота, но она верила, что старушка любит ее и что в грязном затхлом доме Киддов наконец-то воцарятся мир и покой.