Все семейство трудилось. Луи заправляла постели; Эви из остатков еды замешивала корм для животных; мама решила испечь пирожки с малиной, а тетя Бонни чистила картофель. Бурливое воскресное утро полнилось одуряющими запахами стряпни. Бонни то и дело заводила какую-нибудь песню, Луи наверху тоже вполголоса распевала: «Велите жить – я буду жить, молиться и любить…»[13] Из прачечной несся мощный хор голосов. Хенни, погруженная в свои мысли, не обращала внимания на домашний концерт: она была настолько привычна к так называемому, по ее определению, «гудежу Поллитов», что вполне спокойно мирилась с ним, если день был чудесный. От дум она очнулась лишь тогда, когда смолкла песня Луи. Обычно это означало, что Луи уже не трудится, а слоняется без дела или читает. На самом деле Луи смотрела в чердачное окно. Оно выходило на юг, и вдалеке она видела силуэты каменных сооружений столицы, проступавших в дымке смрадных испарений, поднимавшихся от реки. Устремив взгляд вдаль, она думала – точнее, цитировала строки из Торо: «Труд поутру! Что дóлжно делать поутру?»[14] А про труд она вовсе не думала. Сияя от удовольствия, девочка представляла, как она, Луи, блистает в сценах арлекинады, выступая (не чета всем Поллитам, в том числе тете Бонни, вечно напевавшей какую-нибудь опереточную арию) перед неразличимой с подмостков огромной публикой, до отказа заполонившей огромный, как мир, оперный театр с ярусами лож под самый потолок, высокий, словно свод собора. Пару ей составлял актер, исполнявший главную роль – гигантский силуэт, подобный Мефистофелю, но он был не в счет. На сцене царствовала она одна, отбрасывая тень своей души на воображаемых зрителей, которые время от времени разражались овациями, и шум их аплодисментов напоминал шорох листьев, гонимых ветром по земле, – точно так, как они шуршали в этот самый момент на бетонных дорожках Тохога-Хауса и на асфальте уличных тротуаров, которые периодически открывались ее взору в просветах колышущихся ветвей.

В это самое время, когда ее мачеха внизу, заметив, что на верхнем этаже наступила тишина, думала: «Нужно написать Сэму, чтобы провел с дочерью воспитательную беседу, отчитал ее за неряшливость и леность (только она чертовски непрошибаема, даже его не слушает…)», Луи, стоя у окна, пробормотала себе под нос:

– Если бы я не знала, что я – гений, точно бы умерла. А зачем тогда жить?

– Луи, что ты сказала? – спросила Эви, появляясь в дверях чердачной комнаты братьев.

– Ничего. Закончила с объедками?

– Снеси, пожалуйста, вниз ведро тети Бонни.

– Снесу, – сердито буркнула Луи.

Обиженная Эви сникла:

– Мама сказала, ты всегда его выносишь.

– Я знаю, что мама сказала! – заорала Луи, поворачиваясь к сестренке.

Эви вздрогнула, съежилась, широко распахнув глаза с расширившимися от страха зрачками. Ей уже доводилось видеть Луи в ярости. В такие моменты ничто не могло ее остановить, ничто, кроме нее самой, но еще страшнее было наблюдать, как она злодейски сдерживала в себе зверя, готового выпустить когти. Однажды Луи набросилась на Эви, принялась таскать ее за волосы. В другой раз раздавила чирей на виске Эрни. Эви побледнела, а ее светлые глаза, напротив, потемнели, и волосы как будто встали дыбом.

Луи со своей стороны расстроилась. Она никогда еще не видела такого ужаса на лице сестренки и почувствовала себя неким чудовищем. Решила, что больше никогда не станет срывать на Эви свой гнев. У Эви мог случиться припадок. Однажды, когда на закате они возвращались из своей традиционной поездки в Балтимор, им пришлось выйти из машины и отнести вытянувшуюся в струнку побелевшую Эви в какой-то дом у дороги. И по вине Луи с Эви подобное могло повториться. Приласкать сестренку она не могла себя заставить, но сказала мягко:

– Снесу, конечно, не переживай!

Разумеется, нынешнее утро, как и любое другое, было соткано из подобных инцидентов. В большой, многодетной семье это неизбежно. Но им всем удавалось пережить день без серьезных травм. Каждое такое происшествие оставляло крошечный шрам, но на детской коже раны заживали поразительно быстро.

Снизу донесся рев. Это бушевала паяльная лампа, с помощью которой их отец начал снимать краску с перил крыльца. Девочки высунулись в окно и увидели замерших в благоговении мальчишек – маленьких Поллитов, Уайти и его брата Бордена, которого родители прислали за Уайти, чтобы увести его домой.

Сол задрал голову, глядя на самолет в небе.

– Папа работает с паяльной лампой! – крикнул он, заметив сестер. – Идите посмотрите!

– Это ты там, Лулук?– пронзительно заверещал Малыш Сэм, перекрикивая рев паяльной лампы.– Лулук, скоро утренник!– Под утренником подразумевалась одиннадцатичасовая трапеза с чаем, сэндвичами и фруктами, которую дети не пропускали. Обычно им подавали бутерброды либо с нарезанными бананами, либо со сливочным маслом и сиропом. Луи поспешила вниз готовить перекус. А из кухни неслись восхитительные ароматы жарящегося мяса и румянящейся выпечки, к которым примешивался запах чуть подгорелого белья. Бонни гладила блузки – свою и невестки, – которые они собирались надеть после обеда. Спустившись почти до конца лестницы, Луи остановилась на третьей ступеньке снизу и обратила взгляд на тусклый, пожухлый и цветущий мир, видневшийся в арочном окне холла с синими, желтыми и зелеными стеклами. Затем глянула на аквариум с огненнобрюхими тритонами. И тут из кухни раздался визгливый крик Хенни:

– Бонни, смотри, что делаешь!

– О боже!

Быстрый топот ног. Луи тоже бросилась на шум. Только подскочила к двери, мачеха мгновенно повернулась к ней и с яростным ожесточением в голосе воскликнула:

– Посмотри, что натворила твоя бестолковая тетка! Вон, смотри! Моя лучшая блузка! Очевидно, теперь я должна выходить из дома голой! Как будто сговорились!– И она ринулась из кухни в свою комнату. Сэм, с ошметками старой краски на щеках, смотрел в окно, застыв в оцепенении с разинутым ртом. Бонни, с взлохмаченными влажными волосами, беспомощно держала в руках, показывая всем, блузку, из которой был напрочь выжжен кусок ткани. А это была красивая батистовая блузка с вышивкой, которая Хенни досталась от ее богатой кузины Лори из Роланд-Парка[15].

– Я лишь на секунду отвернулась, – стала объяснять перепуганная Бонни, глянув сначала на брата, потом – на Луи. – Выглянула в окно, хотела позвать всех на утренник, так как Душенька сказала, что не выносит запаха паяльной лампы. А потом мне показалось, будто я учуяла что-то… что – не поняла… что-то знакомое. Тут столько запахов смешалось, трудно определить. Я обернулась и увидела, что блузка дымится на доске. Ах, какая жалость! Так и знала. Утром сшибла вазу, что подарила мне миссис Роуингз. Лучше бы чашку разбила. Ведь это лучшая блузка Душеньки! До слез обидно. – И Бонни заплакала. – Бедная Душенька. Ты не сердись на нее, – умоляла она брата. На подоконнике лежали в ряд, словно кокосы, детские головы. Брат Уайти, Борден, даже вошел в кухню, чтобы поглазеть на испорченную блузку. Все взгляды были прикованы к виновнице происшествия.

– О боже! – причитала Хенни в своей комнате. – Что за народ! Лучше застрелиться, чем жить в доме с такими идиотами! Я, должно быть, умом тронулась, не иначе!

Эрнест, с серьезным выражением лица наблюдавший за происходящим, вдруг разразился воем, смешно так заревел, зажмурив черные раскосые глаза и широко раскрыв рот:

– Ауа-ауа, – всхлипывал он.

– Вы, женщины, вечно делаете всякие глупости! – пробормотал Сэм, отогнав мальчишек от окна. – Кухня – это лаборатория. Что можно сказать о лаборанте, у которого из рук все валится? Учености женщинам не хватает. – Вдруг услышав что-то, он отвел взгляд, подскочил к Малышу Сэму и ущипнул его за ухо. Тот, будто зачарованный, все ходил вокруг паяльной лампы, а потом взял ее в руки – просто из любопытства, чтобы понять, насколько она тяжелая. – Ах ты неслух! – вскричал Сэм в страхе и расстройстве. Малыш Сэм захныкал. Братья Уайты, стоя бок о бок, завороженно наблюдали этот странный спектакль. Хенни, перестав причитать, вплыла в кухню, где Бонни все еще суетилась, пытаясь оправдаться:

– Я отвлеклась всего на секунду… Сама не понимаю, как так получилось!

От брата, вечно находившегося в стесненных обстоятельствах, Бонни получала на карманные расходы всего пять долларов в месяц, и она не представляла, как сумеет возместить Хенни ущерб – купить подобную блузку. Хенни – трагическая фигура в грязном длинном халате, с растрепанными косами, из которых выбивались тонкие пряди, – вскричала:

– Иди наверх, с глаз моих долой. Убирайся. Я устала мириться с тобой и твоей никчемностью.

Бонни, пережившая много подобных сцен, трусливо взмолилась:

– Душенька, я куплю тебе другую… не знаю как… но ты не сомневайся…

– Не называй меня Душенькой. Я не желаю тебя здесь видеть. Я терпела тебя, твои вечные сплетни и жужжание лишь потому, что такую бестолочь, как ты, никто другой на работу не возьмет, а твой брат не хочет, чтобы ты оказалась на панели.

Бонни покраснела:

– Я не иждивенка. Отрабатываю свое содержание и свои… пять долларов.

– Твои пять долларов, твои пять долларов… засунь их себе в глотку! – заорала Хенни. – А мне он хоть раз заплатил пять долларов за все прожитые вместе годы? Он только и делает, что наказывает меня, детей, всех нас. Что ты тычешь мне в нос эти свои пять долларов? Я платила бы тебе больше.

– Лучше бы я язык свой откусила, – пробормотала Бонни.

– Думаешь, я получаю пять долларов за то, что горбачусь на него и его выводок, а сама живу впроголодь и хожу в обносках? Думаешь, я переживала бы из-за этой дурацкой вшивой блузки, будь у меня в гардеробе еще хоть что-то приличное, чем можно спину прикрыть? Тогда черт бы с ней и с тобой тоже! – нетерпеливо закончила Хенни. – Сгинь с глаз моих. Луи поможет мне с обедом, а потом я уйду, и пусть меня запрут в психушке, если я когда-нибудь еще раз ступлю ногой в этот дурдом.

– Душенька, что с тобой? – спросила Бонни. – Ты на себя не похожа. Конечно, для тебя это не самый лучший день…

– Проваливай. Иди собирай свои вещи! – завизжала Хенни. – Я не хочу, чтобы ты и твоя гнусь мозолили глаза моим детям! Собирай вещи и выметайся, или я криком ославлю тебя на всю округу!

Пунцовая, оскорбленная Бонни вышла в холл. Сэм стоял у южного входа с выражением любопытства и смущения на лице. Хенни, выскочив из кухни, заметила мужа и наградила его злобным взглядом.

– Душенька, ну что ты такой шум подняла из-за пустяка? – робко произнес Сэм. – Кузина Лори наверняка даст тебе другую блузку, – с усмешкой закончил он. Хенни, обрадовавшись этой провокации, снова взвилась:

– Я не потерплю здесь твою мерзопакостную сестру. Она вешается на каждого гнусного проходимца, что встречает в притонах, шатается бог весть где допоздна со своими коммивояжерами, ходит к ним в номера, курит. Сегодня утром в ее комнате я унюхала запах табака.

Бонни, побелев от унижения, молча поднималась в свою комнату. Хенни решительно проследовала за ней к лестнице, сознавая, что Сэм по-прежнему стоит в дверях.

– Хенни, как ты можешь? – укорила ее Бонни, остановившись на пятой или шестой ступеньке. – Ведь я всегда была тебе верным другом.

– Иди, иди, не задерживайся, не то я всем расскажу, что ты кладешь в стирку. – На щеках у Хенни из-под румян проступали красные пятна. Она распахнула дверь во двор. – И соседу нашему, Баннистеру, что живет через улицу, тому, на которого ты заглядываешься, вечно ноги ему свои показываешь, тоже расскажу, с чем мне приходится мириться.

Бледная Бонни глянула через перила на брата. Тот молчал, покрывшись красными пятнами. Полуголый, в одном лишь рабочем комбинезоне, вид он имел довольно глупый и беспомощный. Бонни пошла дальше по лестнице.

– Ты вечно ходишь мимо горшка, а потом комбинашкой подтираешь свое дерьмо. Да еще клопов натащила в дом из какой-то злачной дыры, куда любишь наведываться, все равно что самая дешевая прислуга. Столовую для мышей устроила в ящиках своего туалетного столика. Ты родилась в трущобах и свои трущобы притащила в мой дом. В скотобойню его превратили ты и твой гнусный братец-эксплуататор.

Бонни уже рыдала в голос. Они слышали, как она споткнулась на верхних ступеньках. Хенни продолжала изрыгать ей в спину ругательства. Сэмюэль, с испуганным выражением на лице, которое в то же время полнилось отвращением, повел свое маленькое потомство к заднему крыльцу.

– Лузи! Утренник! – внезапно крикнул он.

Отложив в сторону паяльную лампу, Сэм собрал детей вокруг себя за длинным обеденным столом и устремил взгляд в открытое северное окно. С минуту он просто смотрел туда, не произнося ни слова. Дети видели, что ресницы у него мокрые. Потом Сэм одной рукой обнял Эви, второй обхватил притихшего озадаченного Томми, привлек обоих к себе и сказал:

– Дети, давайте сегодня не будем шуметь. Я хотел, чтобы сегодня мы были очень счастливы, счастливы и веселы, потому что ваш бедняжка Сэм любит вас и старается делать так, чтобы всем было хорошо.

Ласково глядя на детей, он принялся собственноручно нарезать бананы и разливать чай. В воскресенье им всем дозволялось пить чай целый день, чтобы быть с отцом.

– Толстые ломтики для мальчиков, тонкие – для девочек,– приговаривал Сэм, раздавая хлеб.– А теперь жуйте, пережевывайте, прожевывайте и глотайте.– И он снова умолк. В возникшей тишине слышалось лишь, как по холлу гуляет ветер, заставляя вибрировать гонг – дон, дон! Сэм наклонился к младшему сыну. – Томкинс, иди-ка сюда! – Томми приблизил пухлое личико к лицу отца, и тот, соединив свои губы с вытянутыми трубочкой губами мальчика, стал выталкивать ему в рот пережеванный сэндвич. – Это надобно как для того, чтобы птиалин, уже смешавшийся с едой, помог Томми лучше усвоить пищу, – объяснил он детям, – так и для общинизации микробов. Думаю, Томми не грозит расстройство пищеварения, которым страдаете все вы. Вы все, как и ваш бедняжка Сэм, страдаете головокружением и несварением желудка. Крепкие желудки у жвачных животных. Томми, конечно, не жвачное животное, но он, возможно, будущий боксер-профессионал, потому я ему помогаю. Раньше я и Лулу пищу разжевывал. Она тогда была малышкой, без матери осталась. – Сэм на мгновение умолк, печально качая головой, как он делал всегда, вспоминая Рейчел и свой короткий брак с ней. – Для маленькой Лулу мне пришлось стать отцом и матерью в одном лице. Так порой бывает у птиц: они заменяют птенцам обоих родителей. Мы с ней тогда были очень близки, – добавил он, пристально глядя на старшую дочь, – понимали друг друга без слов: она еще толком говорить не умела, но мы оба знали, что каждый из нас думает, потому что она родилась от большой любви!

Сэм передал тонкий сэндвич Эви и закивал, обводя взглядом жующие челюсти.

– Лулу тоже все еще любит своего папочку, хоть и притворяется бесчувственной и упрямой. – Он снова посмотрел на нее и захохотал. Раздраженная, с ожесточенностью в лице, Луи старательно делала вид, будто не слышит отца. – Иди сюда, моя Лулу! – Девочка встала и нерешительно подошла к Сэму. – Прямо сюда! – Удивленная, она придвинулась ближе. Покрывшись пятнами от сдерживаемого смеха, он вытянул губы к ее губам и попытался языком впихнуть ей в рот свой банан, но она отпрянула, банановая кашица частично полетела на ее и без того замызганное платье, частично плюхнулась на пол. Все заулюлюкали, засмеялись. Сэм тоже зашелся громогласным хохотом, но сумел выдавить: – Возьми тряпку, Лулу. Папу надо слушаться!

Сконфуженная, девочка поплелась в кухню и, вернувшись оттуда с тряпкой, принялась вытирать пол. Когда выпрямилась, стало заметно, что она покраснела от натуги. Луи ополоснула тряпку и с мечтательным видом вышла во двор. Плывшие по небу облака отбрасывали на сад пятнистые тени, которые тут же рассеивались, сменяясь ярким светом. Луи начисто позабыла про неприятный инцидент как про плохой сон.

Любой ее контакт с физическими предметами почти всегда приводил к беспорядку. Она роняла, разбивала, корежила вещи. Еда у нее вечно вываливалась из тарелок или проливалась. Нарезая овощи или мясо, она то пальцы ранила, то скатерть кромсала. Неуклюжая, несуразная, Луи была изгоем природы, которой восхищался Сэм. Она всюду расплескивала воду, оступалась и падала, когда несла ведра. Складывая выстиранные простыни и скатерти, не могла устоять на одном месте и, хихикая, в результате роняла их в грязь. Спотыкалась о невидимые морщины на коврах, не могла аккуратно причесаться и постоянно ходила пятнистая, как леопард, – в сине-желтых синяках от старых и новых ушибов. Задвигая шторы, она прищемляла пальцы, закрывая двери – руки или разбивала обо что-нибудь нос. Нередко ей хотелось биться головой о стену, чтобы забыться и перенестись куда-нибудь из этого чуждого места, где она была не пришей кобыле хвост.

В комнате отца в старой рамке стояло фото милой, веселой, робкой кудрявой малышки. Луи с трудом верилось, что той маленькой девочкой была она – притча во языцех в семье, которой каждый считал своим долгом сделать замечание или выговор. Порой она праздно размышляла, что, возможно, была бы другой, если бы ее мама не умерла. Но в этом Луи сомневалась, да ее особо и не прельщал образ тоскующей, трагичной, болезненной молодой женщины, который рисовал Сэм. Сама она была не такая. Луи была убеждена, что тлеющая в ней рокочущая угрюмая мощь – тьма перед рассветом – буквально через несколько лет вспыхнет ярким пламенем. Она признавала, что неуклюжа и неповоротлива в этом маленьком мирке, но категорично презирала всех, с кем ей приходилось сосуществовать – отца, мачеху, даже братьев и сестру. Ее беззлобное презрение вреда никому не приносило, и сама она даже не задумывалась о том, что кого-то презирает, но окружающие чувствовали ее отношение. Хенни оно бесило донельзя. «Чванлива, как все Поллиты!» – повторяла она по десять раз на дню. Но падчерица пропускала ее восклицания мимо ушей. Луи знала, что она гадкий утенок. Но, превратившись в лебедя, она никогда не вернется в их деревенский пруд, а уплывет далеко-далеко, в неслыханные дали на краю обрамленных лилиями мировых океанов. Это был ее секрет. Но у нее имелись и другие сокровенные тайны судьбы, – например, ночной всадник, которого, кроме нее, никто не слышал. Благодаря этим тайнам ей удавалось благополучно переживать почти все домашние неурядицы, которые тысячами ежегодно обрушивались на нее. Мыслями уходя в свои мечтания, она словно удалялась в другой мир, где напрочь забывала про свои беды – деяния слабых существ.

Хенни раздражало то, что все домочадцы преклонялись перед ней как перед мегерой. Она росла не с мыслями о том, что преуспеет благодаря своему дрянному характеру. Ей с детства внушали, что она будет важной дамой, как красавицы Юга прежних времен. Посему она поспешила к себе в комнату, чтобы одеться и покинуть дом, где были загублены все ее надежды, где под давлением обстоятельств ей ничего не оставалось, как только чернить себя в собственных глазах. Неугомонная, глубоко несчастная, она была преисполнена злобы и презрения: что за бесхребетное сборище это отродье балтиморских трущоб, отпрыски человека, который с двенадцати лет был на побегушках у какого-то то ли трактирщика, то ли торговца рыбой, да так и не научился быть независимым! Самое ужасное, что на нее взирали как на богатую наследницу, а у нее не было ни гроша за душой, и ей приходилось влезать в долги, чтобы прокормить детей. Своей машины у нее не было, и, голодная, в несвежей блузке, она будет вынуждена в воскресенье (в день веселья!) тащиться в трамвае. Наверное, она сумела бы стрясти с него немного денег, но у нее не было ни терпения, ни желания утверждать свою победу. Ее жизнь загублена окончательно и бесповоротно. Старый Дэвид Кольер назад ее не примет, а какой другой мужчина согласится взять ее в жены с довеском в пятеро детей, пусть Тохога-Хаус и не был заложен? Ей было плевать, одержит ли она верх над этой трусливой братией: они уже ее победили.

Хенни положила на тарелку немного холодного мяса, сваренное вкрутую яйцо, смородину, репчатый лук и приправила все карри, приготовив блюдо на одну порцию, которое быстро съела и запила чаем, что налила для нее Луи. После поспешила на чердак, к Бонни. Та читала какие-то старые любовные письма, уложив в чемодан всего две нижние рубашки.

– Беру все свои слова обратно, – заявила Хенни с высоко поднятой головой. – Не сдержалась, гневу поддалась. Оставайся, если хочешь, хотя я бы не стала! Я еду в город, вернусь поздно.

– Душенька, я знаю, что ты не хотела меня обидеть.

– О, я – грубая скотина, но они сводят меня с ума, и я чувствую себя такой же слабой, как изголодавшаяся кошка!

– Душенька, давай я что-нибудь тебе приготовлю! – вскричала Бонни, с готовностью вскакивая на ноги и убирая письма в выдвижной ящик.

– Я уже перекусила карри, – смягчилась Хенни, сменив гнев на милость к добросердечной Бонни. – Сама не понимаю, чего накинулась на тебя.

Бонни хотела что-то сказать, но прикусила губу. Потом:

– Душенька, я приготовлю ужин. И другую блузку тебе куплю.

Хенни, уже направившись к выходу, повернулась и невесело рассмеялась:

– Не говори глупости! Где ты возьмешь деньги на новую блузку? Я что, за нее платила? Я побираюсь у своих богатых родственников! Как старая прачка, донашиваю за ними старомодную одежду с выцветшими от пота подмышками. Дешевая прислуга, как мы с тобой, не покупает приличные наряды и не возвращает долги. Надену что-нибудь старое. Кто взглянет на старую перечницу вроде меня?

– Хенни, ты всегда выглядишь как леди, во что бы ни была одета!

– Я выгляжу такой, какая есть, – грубо отвечала Хенни, – несчастной старой калошей: если б десять лет отстояла на панели, и то не выглядела бы такой потрепанной! Проследи, чтобы дети были накормлены, ладно? Я хотела бы уехать на целый день, если получится.

Хенни поспешила вниз, думая про себя: «Мне с ней нельзя ссориться, приходится задабривать ее, ведь я не могу нанять служанку с проживанием. Ни одна служанка со мной не уживется. Никто, кроме Поллитов, не станет терпеть меня, даже дядя Том»[16]. Рассмеявшись про себя, она вернулась в свою комнату, чтобы одеться для поездки в город.

Обрадованные известием о том, что Хенни уедет до обеда, дети с удвоенным рвением принялись за работу.

– Мелкий, мама велела почистить ее туфли, – приказным тоном обратилась Эви к Малышу Сэму. Тот сидел на корточках и, о чем-то мечтая, бездумно водил пальцем по покрытию дорожки.

– Мелкий общается со своими мыслями и с Природой, – тихо сказал Сэм-старший. – Оставь его.

– Тогда пусть Эрни почистит, – строго произнесла Эви.

– Тебя забыли спросить! – огрызнулся Эрнест.

– На что мамуле нужно, чтобы начистили ее туфли? – буркнул себе под нос Сэм.

– Она собирается в гости к тете Хасси.

– Почему Хасси не приедет сюда на машине и не заберет маму? – не унимался Сэм, умело нанося краску.

– Не знаю, – уныло ответила Эви. Хасси, когда приезжала к ним, обязательно привозила Эви какой-нибудь подарок. Но она редко к ним наведывалась.

– Почему все в этом доме делается украдкой? – выразил свое возмущение Сэм, но беззлобно. – Душенька жить не может без вранья. Мне понадобилось много времени, чтобы понять: ее так воспитали. И, признаю, поначалу я был довольно суров с ней. Я не хочу, чтобы в нашем доме царил обман, дети! Теперь я знаю, что Хенни придерживается другого мнения: это – проклятие женщин, с детства постигавших бесполезное искусство. Их учили заманивать в свои сети мужчин. Да, каждая ставила перед собой цель найти богатого мужа. И это в нашей республике! Тем не менее это факт. А я, вы знаете, человек честный и искренний. Но женщин воспитывают как рабов – учат лгать. Только не думайте, будто я учу вас критиковать маму.

Тем временем Эви и Эрнест яростно перешептывались – препирались, обмениваясь сердитыми взглядами. В конце концов Эви заплакала. Словно по сигналу, в дверях темного холла появилась светлая голова Бонни.

– Собаки лают и кусаются, такими сотворил их Бог![17] – процитировала она по памяти.

– Да прекратите же! – заорала Луи, выглянув из окна столовой, где она читала свою «Легенду».

Эрнест улыбался во весь рот.

– Кто почистит мои туфли? – крикнула Хенни.

Эрнест притворился, будто к нему это не относится, и Эви, шмыгая носом, поплелась к крыльцу кухни.

– Твоя очередь! – крикнул ей вслед Эрнест. – Я вчера чистил.

– Мальчик мой! – окликнула его Хенни.

– Иди, – подтолкнул его Сэм.

– Иду, мама! – отозвался Эрнест.

– Малыш Эрни почистит мамины туфли? – крикнула Хенни.

– Вот умница, вот молодец, – закудахтала Бонни. – Мамин мальчик. Поцелуй Бонни. Кто у нас хороший мальчик? Этой тряпкой не надо, дорогой. Ну-ка, лапочка, поцелуй Бонни.

Начищая туфли, Эрнест равнодушно чмокнул тетку в щеку.

– Кто у нас маленький мужчина? Кто станет любимчиком всех девушек, когда вырастет?

Эрни ловко начистил туфли матери и ринулся с ними в дом, прежде убрав на место ваксу и тряпки.

– Десять центов, мамуля, – заявил он. – Столько берут за свою работу чистильщики обуви. И я больше не прошу.

– Размечтался, – фыркнула Хенни. – Тебе придется одолжить мне денег из своей копилки, иначе я в город не доберусь.

– Сколько? – с готовностью спросил он. – Сколько? Мамуля, я получу свой обычный процент?

– Непременно, – ответила Хенни. – Доллар у тебя наберется, милый?

– Пять центов сверху, – стал торговаться Эрнест.

– Может, и десять, если Хасси даст мне денег. Только папе не говори.

– Думаешь, старик Дэвид подарит мне пять долларов на день рождения, как в прошлый раз?

– Ш-ш-ш! – урезонила сына пораженная Хенни.

– Ну надо же как-то планировать! – улыбнулся ей Эрни. Его с матерью связывали особые близкие отношения, основанные главным образом на расчетах, заимствованиях и комиссионных вознаграждениях. Эрни понимал, почему Хенни нуждается в деньгах; она понимала, почему Эрни пытается извлечь выгоду из ее стесненных обстоятельств. Подмигнув матери, он вручил ей доллар мелочью и, кивая сам себе, внимательно пересчитал и убрал в копилку оставшиеся деньги.

– Теперь надо записать, – заключил Эрни и кинулся по лестнице на чердак, чтобы внести дополнение в свою учетную тетрадку. Он был очаровательным мальчиком, всеобщим любимцем, врагов не имел и, сосредоточенный на своих денежных подсчетах, умудрялся оставаться в стороне от домашних войн. Пока все остальные выясняли между собой отношения, он уже отвел каждому из домочадцев определенное место в своей системе миропонимания: Сэм каждую субботу давал ему монету в пять центов; от Хенни он получал ежемесячно как минимум двадцать пять центов в качестве комиссионного вознаграждения; Луи, любившая брата и знавшая о его увлечении, на день рождения вместо подарка дарила ему деньги и так далее. Эта его страсть вызывала любопытство у всех родственников, и они любили давать ему деньги, дабы подлить масла в огонь! Странные существа, думал Эрни. Но сам он скрягой не был. На Рождество и дни рождения щедро воздавал всем членам семьи, выделяя суммы строго в соответствии с возрастом каждого. На последней странице своей учетной тетрадки у него имелась расчетная таблица, которая ныне гласила следующее:

На Рождество он делил свои накопления на две части и одну распределял между родными в соразмерных пропорциях. И всегда напоминал Хенни, что нужно сделать подарок его богатому дедушке, ибо они с матерью понимали, что это их святая обязанность.

Сэм, выходец из бедной семьи, подобных обязанностей не признавал, имея весьма своеобразный взгляд на деньги: радужный, прекрасный, справедливый эгалитарист, он считал, что в деньгах кроется «корень всех зол». Хенни это приводило в бешенство, а у Эрни вызывало улыбку. Хенни уже теперь думала: «Придет время, и этот мальчишка вытащит меня из нищеты. Лишь бы папа дожил до того дня, когда он повзрослеет! Жаль, что никто из моих братьев не наделен такой сообразительностью!» И даже Сэмюэль, подмигивая, говорил другим: «Весь в старика Кольера пошел! Даже не сомневайтесь!» А бывало, он видел в Эрни великого химика или физика.

Эрни, услышав доносившийся со двора приглушенный гвалт, поспешил закончить расчеты и стремглав помчался вниз.

– Пирожочки! Пышки! – крикнула Бонни. – Сладкие коврижки!

– Она идет шатается, вихляет и качается! – задорно крикнул с крыльца Сэм. Вытянув шею, он увидел Эрни и повторил: – Она идет шатается, вихляет и качается, ребятки!

– Смити пришел! – сообщил Эрни Малыш Сэм. Десятилетний сын Слюнтяя Смита, сбежав от наказания, забрался на боковую лестницу и сверху наблюдал за деятельностью чудесного семейства Поллитов. Грегг Смит, когда смеялся, пускал слюни или выдувал пузыри – привычка, завоевавшая голосистому Смиту дурную славу среди чиновников.

– Она идет шатается, вихляет и качается, – распевал Сэм, нанося краску.

– Тише! Там миссис Баннистер, – предостерег Сол, стоя на перилах. – Она услышит тебя, па.

Бонни подскочила к окну кухни:

– Точно! Матушка Шлеп-Шлеп.

– Ты ее ненавидишь, да, Бонифация? – поддразнивающим тоном спросил Сэм, глянув на сестру.

– Не болтай глупости, Сэм, – покраснела Бонни.

– Сэм-Сэм, как нам покрасить крышу крыльца? – задумчиво произнес Сэм. – Да очень просто! Проще простого! – воскликнул он. – Нужно положить доску на наши две стремянки. Она идет шатается, вихляет и качается, мальчики, – повторил он, окуная кисть в краску.

– Она идет шатается, вихляет и качается, – вторил отцу Томми.

– Миссис Банистра села на канистру, – пропел Сэм.

В открытом окне столовой появилось лицо Луизы:

– Папа, не будь таким грубым!

– Миссис Банистра, – хихикали дети, вполголоса повторяя отцовскую шутку.

– Хватит уже, грубияны! – с негодованием вскричала Луи. Сэм довольно фыркнул:

– Хватит, хватай, на канистру налетай!

– Папа, скажи им, чтоб прекратили! – визгливо крикнула Луиза, на этот раз из двери холла, где она стояла с книгой в руке.

– Не злите ее, – озорно произнес Сол с перил.

– Наоборот, злите, злите, – подмигнул Сэм своему маленькому тезке. Все детские лица обратились на Луи, а Сэм, выполняя свое же указание, пропел: – Матушка Джуэлл – старая дурэл!

Дети победоносно завопили.

– Лулу в бешенстве, – доложил всем Эрнест.

– А вы злите, злите ее! – подначивал Сэм, весело орудуя кистью. – Она идет шатается, вихляет и качается, на юбки наступает, о камни спотыкается, ну что за каракатица!

Эрнест грубо расхохотался.

– Слушать вас противно, – еще больше нахмурилась Луи.

– Папа, еще, еще! – попросил Малыш Сэм. Дети, в том числе Смити, с сияющими глазами обступили Сэма.

– А у старого Кидда вечно лацканы блестят от грязи! Фу-у! – сказал Эрнест.

– Старый Козел и Анджела Кидд кошек варили, тирлям-тирлим, – пропел Сэм. – А когда уж кошек не осталось, лошадь на жаркое им досталась.

Тут даже Луи смягчилась, хотя с Киддами, обитавшими в крошечной деревянной хижине за их домом, она дружила. Они зарабатывали на жизнь изготовлением игрушек и жили как кошка с собакой. Луи рассмеялась.

– Она больше не злится, ура, ура! – воскликнул Малыш Сэм, пританцовывая. – Она смеется. Ты смеешься, Луи, смеешься. – Девочка затряслась от смеха всем телом, как желе.

– Еще посмеши ее, – шепнул Эрни отцу, толкнув его под локоть. Сэм остановил свой выбор на Болтонах, живших в дорогом кирпичном бунгало через дорогу от них. У них была дочь Шарлотта семнадцати лет – красивая брюнетка, которой Сэм восхищался.

– Мама Болтон в лес собралась, да на холм не взобралась. А папа Болтон, что же он? Дал ей пинка под зад ногой!

Дети покатились со смеху.

– Теперь про Марету, про Марету! – стал просить Эрни, дергая отца за комбинезон. Марета была дочерью Джуэллов.

– Марета так мила по утрам, когда бьешь ее по ногам! – пропел Сэм.

– А зачем ее бить? Она что, яйцо? – шаловливо поинтересовался Малыш Сэм, поглядывая на старшего брата.

– Она – свежее яичко. Чмок! – Сэм послал воздушный поцелуй. – О милая Марета, какое счастье встретить ее, налить ей чашку чая!

– Эрнест-Непоседа влюблен в Марету, – доложил Сол.

Польщенный Эрни покраснел.

– Джон Кавердейл Джуэлл пьян, как му-элл, – пропел Сэм.

– Хватит, хватит, дурак! – внезапно крикнул отцу Малыш Сэм. Сверкая глазами, он дерзко выпятил губу.

– Папа, он назвал тебя дураком! – ужаснулась Эви.

– Я устал от тебя! – в исступлении кричал Малыш Сэм. – Меня от тебя тошнит!

Смеясь, Сэм подмигнул стоявшим рядом детям.

– Молчите, – тихо предупредил он. – Молчите.

– Ты старый болтун, – не унимался Малыш Сэм, кружась, как дервиш в танце.

Сэм начал тихо напевать песенку про учительницу Малыша Сэма:

– Мисс Джонс гремит костями, как скелет, и никому до нее дела нет.

Малыш Сэм затих, глядя на отца.

– У нее два стеклянных глаза, – внес свою лепту Эрни. – Два стеклянных и два настоящих.

– А Сол – ее любимчик, – язвительно добавила Эви.

– Она до смерти боится старика Беббо, – сказал Эрни. – Я сам видел через перегородку.

– А какие у нее волосы! Фу, ужас! – вскричала Эви.

– Когда приходит старый Беббо, она мечется, как крыса в пекле, – гнул свое Эрни.

– В преисподней, – поправил его Сэм.

– В преисподней.

– При виде старого Беббо у нее случается припадок, – подтвердил отец.

– Но она любит мистера МакГенри, – прощебетала Эви. – Всегда, если может, сразу бежит к нему, болтает с ним, смеется, болтает. Она в него влюблена.

– Замуж за него хочет, – вроде как смущенно сказал отец.

– И никогда не выйдет, – решительно заявил Эрни, – потому что она старая дева. О, как же я ее ненавижу. Она такая толстая. И еще ходит с двумя стеклянными глазами.

Сэм запел:

Остальные, притихнув, наблюдали за Солом. Тот что-то беспечно стал насвистывать сам себе, но Малыш Сэм хмурился.

– Как ее зовут? – шепотом спросил отец.

– Лил, Лиллиан! – хором закричали дети. – Старушка Лил.

– Она еще и «красная», – доложил Эрни. – Вечно твердит про профсоюзы.

Сэм аккуратно докрашивал свой участок стены, напевая:

Сэм начал спускаться с крыши крыльца.

– Сол, ты куда? – удивленно спросил он. Не отвечая, Сол слез на землю, сунул кисть в скипидар и пошел на газон перед домом, где какое-то время молча стоял, ожидая, когда закончится песня, которая звучала уже во второй раз. Сунув пальцы в кусты бирючины, что образовывали живую изгородь, он высматривал насекомых. Сэм какое-то время наблюдал за ним, подавая знаки остальным. Сол стойко всех игнорировал. Тогда отец кивнул сам себе, кивнул остальным, подмигнул и весело произнес:

– Неплохо, неплохо! Отличная выдержка! – Он опять кивнул и велел Малышу Сэму залезть на крышу крыльца и докрасить участок стены, отведенный Солу.

– Папуся, можно к нам Изабель придет? – в очередной раз спросила Эви.

– Изабель, марабель, карамель, можерель, – ответил Сэм.

– Папуся!

– Все, устал. – Сэм бросил кисти в горшок. – Голова горит. Передышка до обеда. Перерыв, Малыш Сэм!

– Папуся, можно Изабель обойдет вокруг дерева желаний?

– Уф-фу-фу!– устало выдохнул Сэм. Опустившись на корточки прямо на солнцепеке, он подозвал к себе детей.– А сейчас, дети, я расскажу вам про свою Замечательную Идею. Про Пангею[18], Единую Землю, про то, что произошло в 3000 году. Как-то я сидел в своем офусе, ничего не делал, и на меня снизошло озарение. Я прямо воочию увидел, как это будет, дети. Малыш Сэм, сходи принеси мои бумаги, что лежат на столе! Я, вы, Луи – если она будет хорошей девочкой – мы все вместе приведем в исполнение мою идею своим умом, сердцем и руками. Возьмемся за руки, друзья, объединим наши сердца! Бегом, Малыш Сэм! Любовь моя, с судьбою сговоримся…[19] И самое удивительное, дети, Луи, – неистово продолжал он, – что нам это по силам: все вместе – вы, я и маленький Том-Том – мы построим эту мою Пангею, Единую Землю, сделаем так, что она будет существовать по-настоящему! Быть может, даже маленький Том-Том доживет до того времени, когда войны прекратятся, и мы станем свидетелями зарождения Федеральных Штатов Европы, и люди больше не будут прятаться от своих братьев по разуму под облаком недопонимания, порожденного ненавистью.

Вернулся Малыш Сэм:

– Па, я не могу найти.

– Прояви усердие, – сказал Сэм, – прояви усердие! Где хотение, там и умение. Беги, малыш Сэм. Поищешь – найдешь.

– Я не знаю, что тебе надо! – в отчаянии вскричал Малыш Сэм. – Там миллион бумаг!

Сэм проигнорировал его, сосредоточившись на одном из своих любимых подражаний.

– Я сам не знаю, что мне надо – часы или жилет, – с акцентом произнес он, имитируя выговор водевильного еврея. Маленький Сэм, ворча, исчез в доме. – Я дам тебе три процента, – продолжал Сэм. – На что тебе нужен жилет? Жилет не даст моим бачкам (бакенбардам) разлететься на ветру! – Дети радостно завизжали.

– Мистер Голдберг, – произнес Сэм вполголоса. – Мистер Голдберг!

– Папуся, теперь давай француза, – попросила Эви.

– О-ля-ля! Где мои корсеты? – Притворяясь, будто ищет корсеты, он якобы сдвинул набекрень шляпу (очевидно, цилиндр). – Что вы утром ели на завтрак? У меня были только лягушки. – Дети запрыгали, заливисто хохоча.

– Не могу найти! – сердито доложил Малыш Сэм, выйдя из дома.

– Дети, до свидания! – крикнула из холла Хенни. Дети кинулись в дом. Сэм лег на спину и закрыл глаза.

– Мистер Поллит! Мистер Поллит! – прошелестел с бокового крыльца детский голосок.

– Да-а? – мягко протянул он и, подняв веки, увидел перед глазами голубое марево.

Марета Джуэлл, маленькая темноволосая девочка, сбежала со ступенек и робким танцующим шагом приблизилась к нему.

– Можно я обойду вокруг Дерева желаний?

– Можно, лапочка, – улыбнулся Сэм.

– А мое желание исполнится, мистер Поллит?

– Думаю, да. Если ты очень сильно чего-то пожелаешь, чего-то хорошего, и будешь хорошо себя вести.

Захлебываясь радостным смехом, она побежала вокруг маленькой ели.