Хенни спала мало, ярость не давала ей уснуть. В пять утра она встала и принялась сортировать грязные вещи для стирки. К этому времени рыбный запах, казалось, пропитал буквально все на нижнем этаже дома, и Хенни, склонившись над корзиной, бранилась, как заправская торговка рыбой. Снова надвигалась гроза. Хенни грозы ненавидела, перед грозой всегда настолько нервничала, что могла вспылить по любому поводу; но Луи такую погоду обожала: перед грозой всегда ощущала себя гибкой, энергичной и спокойной. Уже некоторое время в атмосфере копилось напряжение, небо имело необычный вид, сила и направление ветра постоянно менялись. Они все, как животные, чувствовали приближение непогоды. Небо заволокло тучами, деревья беспокойно шелестели. Сэма с утра мучила тошнота, немного лихорадило. Жалюзи он открывать не стал и, лежа в постели, кричал детям, что пора вставать; позвал Эви помассировать ему голову. Ему вспомнилась Малайя, и он слабым больным голосом все отпускал дурацкие шуточки, зовя своего сингапурского слугу. Сэму хотелось хотя бы на миг снова оказаться в старом добром Сингапуре, несмотря на его многочисленные недостатки.

– Мужчина должен путешествовать, – заявил он вдруг Эви. – Дома ум притупляется. Вдали от дома я как личность куда богаче и интереснее. – Но едва эти слова слетели с его губ, он тут же пожалел, что вовремя не прикусил язык, ведь по отношению к родному дому, к родной стране, к тем, кого он любил, такое высказывание – грех, подлое предательство!

– Лулу, – позвал он слабым голосом, – пора вставать, Лулушка. Пора чай заваривать.

Луи, пробудившись, тотчас же подумала: «Такое важное утро, а я проспала!» Она надела халат, взяла таблетницу и твердым уверенным шагом спустилась в кухню, игнорируя обращенные к ней возгласы. «Час настал, – твердила она себе, – скоро все будет кончено». Она поставила на огонь чайник и принялась умышленно греметь посудой, доставая чашки. Затем, еще не выставив все чашки, незаметно проскользнула в комнату братьев рядом с кухней, где была устроена фотолаборатория. Все трое старших мальчиков уже встали. На спинке в ногах кровати Эрни громоздился ворох одежды: должно быть, он приготовил для стирки свою пижаму. В комнате никого не было, но у Луи дрожала рука, и она успела насыпать в таблетницу лишь несколько зернышек вотарола, когда до ее слуха донесся шум и она увидела в кухне Хенни.

– Чем ты там занимаешься в такое время, когда мы и так все проспали? – крикнула ей мачеха. – Налей мне чаю, пока я в обморок не упала. Все в доме пропахло этим мерзким рыбьим жиром. Я вот-вот свихнусь от головной боли.

Густо покраснев с головы до пят, Луи вышла из фотолаборатории, но Хенни ее не увидела: она уже торопливо несла в прачечную ворох кухонных полотенец.

«О Господи, – подумала Луи (впервые в жизни упомянув, пусть и про себя, Бога), – о Господи, чуть не попалась». Сердце забилось так громко, что ее едва не качало из стороны в сторону. Теперь она боялась, что у нее не хватит сил совершить задуманное, так бешено пульсировала в венах кровь. Трясущимися руками она заварила и разлила по чашкам чай, и тут ее накрыла тошнота – от страха и сомнений в правильности принятого решения. Чтобы избавиться от этого ощущения, она высыпала весь яд в одну большую чашку, держа таблетницу через передник; туда же сдула и оставшиеся на фартуке крупинки, а пустую коробочку выбросила в мусорное ведро. Тут она услышала, как по лестнице бодрым шагом спускается отец, на ходу беседуя с Эви.

«Нет, не смогу», – промелькнуло у нее в голове. Она повернулась спиной к столу, на котором стояла чашка с ядом. И увидела прямо перед собой Хенни.

– У меня чрево разрывается, – сказала та, обхватив себя руками, – от тяжести всей этой массы огромных простыней. Боль дикая, сил нет терпеть. Неужели это будет продолжаться еще неделю? А ему хоть бы что. Нутро как будто искромсано… – Она вдруг замолчала и внимательно посмотрела на Луи: – Чего уставилась? Что со мной не так? Нечего на меня пялиться! – Луи утратила дар речи. – Чем ты здесь занималась? – подозрительно спросила Хенни, неожиданно припомнив что-то. – Я видела, ты с чем-то возилась!

Луи лишь, как рыба, хватала ртом воздух, онемев от страха. Она показала пальцем на свой рот, потом на чашку на столе и покачала головой. В этот момент в кухню вошел Сэм. Он принес украшенный резьбой деревянный ящичек с шестью маленькими чашками, тоже из резного дерева, с тонким ободком из серебра.

– Неводня, – заявил Сэм, старательно избегая смотреть на Хенни, – неводня мы будем пить чай из этих чудесных чашечек, подаренных беднягой Лай Вань Ху его хозяину-богу… хотя нет, он слишком умен, чтобы считать меня богом. – Сэм осторожно поставил ящичек на сосновый стол и, кивнув на большие чашки, сказал: – Выбрось это, Лулу, неводня мы будем пить чай по-китайски. Горячий чай лучше всегда пить из китайских чашек.

Луи переводила взгляд с отца на мать, ожидая, что перед ней разверзнется нечто невообразимое. Не в состоянии вымолвить ни слова, она лишь трясла головой, глядя на родителей, будто пыталась предостеречь и их, и саму себя. Хенни буравила Луи безумным взглядом горящих черных глаз. Вскинула руку, молча показывая на падчерицу.

– Тварь, оба вы твари, – наконец медленно произнесла она. – У меня внутри все горит при взгляде на вас… все вокруг провоняло рыбьим жиром, я погрязла в ваших смердящих простынях, я задыхаюсь от вашего пота… это невыносимо… Она не виновата, у нее есть характер, она шла к этому… она не виновата в том, что таращится как сумасшедшая… твоя дочь свихнулась… – Сэм бросил на Хенни взгляд, полный ненависти. – Что ж, ладно! – сказала она. – Будьте вы все прокляты!

Хенни схватила чашку с ядом и стала пить большими глотками. Лицо ее наполнялось ужасом, будто она хотела остановиться, но не смогла. С чашкой в руке она сделала несколько шагов.

– В чем дело? – озадаченно спросил Сэм. – Что происходит?

Луи попыталась объяснить, но лишь трясла головой: даже мысленно не могла подобрать слова. У двери, ведущей из кухни на застекленную веранду, Хенни остановилась, повернулась и ничком рухнула на цементный пол, головой в их сторону.

На этот раз Сэм был потрясен: Хенни упала лицом вниз, грохнулась с тяжелым глухим стуком. Чашка разбилась вдребезги. Луи все так же стояла на месте, глядя на отца, мать и Эви с неким дружелюбным выражением на лице (все пыталась что-то сказать). Эви уже сбегала за подушками и пыталась подсунуть их маме под голову, и в кои-то веки Сэм ей помог.

– Кажется, мама сильно ушиблась, надо перенести ее на кровать, – с беспокойством произнес он.

Луи шагнула вперед, и Сэм, приняв ее молчание за непослушание, нахмурился, но ничего не сказал. Он крикнул Эрни, но никто из мальчиков не откликнулся. Вдвоем, пошатываясь и оступаясь, они с трудом дотащили Хенни до комнаты мальчиков и положили ее на кровать Эрни. Сэм продолжал высвистывать сыновей, и наконец послышались их ответные крики: дети мчались на отцовский зов:

– Я здесь!

– Бегу-у-у!

– Да, папа!

Нос и лоб Хенни были разбиты в кровь.

– Принеси воды и перекись, – раздраженно велел Сэм. – Надеюсь, сообразишь, что делать.

Луи глубоко вздохнула и, едва ворочая языком, медленно произнесла:

– А это что такое? – Она пыталась отпихнуть от кровати болтающийся у ножек узел с одеждой Эрни. Он запихнул в свою пижаму две грязные наволочки, два угла одной из них торчали сверху, словно уши. На скомканные наволочки была нацеплена забавная маленькая шаль из желтой шерстяной пряжи с красной рожицей посередине, которую Луи связала для Томми (он брал ее с собой в постель), – получилось «лицо». На «шее» у этой тряпичной куклы была веревка, которой она была привязана к кровати. Луи попыталась распутать узел.

– Принеси воды и губку, – нетерпеливо скомандовал Сэм.

Луи бросила возиться с «куклой» и направилась из комнаты, но в дверях остановилась и сказала:

– Кажется, она умерла.

– Не говори ерунды!

– Пап, по-моему, она умерла.

– «По-моему, по-моему», – разозлился Сэм. – Иди и делай, что тебе велят.

– Какой смысл? – воинственно буркнула Луи, резко развернувшись. – Вызови доктора, а то у тебя будут неприятности.

Сэм оторопел.

– Хенни? Хенни? Душенька? – ласково затеребил он жену, потянув ее за рукав халата. – Похоже, у мамы сотрясение мозга, – объяснил он встревоженной Эви.

Луи вернулась с миской воды, которую она поставила рядом с кроватью на стул, заваленный одеждой мальчишек. Остальные дети, ждавшие в коридоре, когда Луи сообщит им о том, что случилось с мамой, теперь столпились в дверях, вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть, что происходит в комнате, – так птицы осторожно подкрадываются к спящему на лужайке человеку.

– Смотрите, это Эрми! – внезапно рассмеялся Томми, звонко, как журчание реки в летний день. Эрни нахмурился. – Эрни повесился, – заходился смехом Томми, – вздернул себя на веревке. – Он показал пальцем на тряпичную куклу, болтающуюся на спинке кровати: – Смотрите, хи-хи, лицо он сделал из моей шали.

– О чем ты, идиот?! – Сэм побагровел.

Томми подавил свой смех.

– Вон Эрни. Он сказал, что повесился!

Сэм перевел обеспокоенный взгляд на Хенни. Луи склонилась над мачехой, но вскоре выпрямилась. Лицо ее как будто окаменело.

– Сам посмотри и послушай! – сказала она отцу. – Сердце не бьется!

Вздрогнув, Сэм с искаженным от ужаса лицом нагнулся к Хенни. И тут же отпрянул назад.

– Нужна неотложная медицинская помощь, дети. Выйдите из комнаты! Луи, вызови врача.

– Я же говорила, что она умерла, – чуть заметно улыбнулась Луи.

Эрни прорвался через толпу детей и бросился к телу матери.

– Мама, мама, ты не умерла? – вопил он, хватая ее за халат, тряся за грудки. – Она умерла? Умерла? Не может быть! Мама, мама, – со стоном приговаривал мальчик.

Дети топтались в дверях, пораженные происходящим. Сэм, причудливо поводя подбородком, озирался по сторонам, словно ища помощи, потом протиснулся мимо детей и ринулся к телефону. Луи дождалась, пока он уйдет, затем стала губкой вытирать кровь со лба Хенни.

– Давай я, – взволнованно попросил Эрни. Он стал бережно промокать губкой лоб Хенни, думая, что таким образом сумеет исцелить мать. Дети скуксились, захныкали, глотая слезы. С крыльца заголосил Чаппи, взывая о помощи: его только что укусил муравей. Они услышали, как Сэм разговаривает по телефону, затем – быстрый топот его ног.

– Чем занималась мама? – спросил он, вернувшись в комнату. Потом вспомнил сцену, представшую его взору на кухне. – О чем вы с мамой ругались?

– Ни о чем, – ответила Луи. – Говорили про грязную одежду. Потом мама сказала, что отравится, и выпила целую чашку чая с вотаролом.

– Что-о?! – заорал Сэм.

– У нее в маленькой таблетнице был яд, – с запинкой объяснила Луи, – она выбросила его в помойное ведро.

Сэм кинулся в фотолабораторию. Они услышали, как он судорожно копошится там, ища подтверждение словам старшей дочери.

– Какой кошмар! – донеслись до них его громкие причитания. – Боже, какой ужас! Никогда не думал, что она говорит серьезно. Боже всемогущий, Луи, Луи!

К расстроенному отцу на цыпочках приблизился Томми и, глядя на него большими черными глазами, как у Хенни, шепотом спросил:

– Пап, мы пойдем сегодня в школу?

В этот момент в дверь позвонили. Луи решила, что это врач, и побежала открывать. Но на пороге стояла брюнетка средних лет с проседью в волосах, одутловатым добродушным лицом и карими глазами. На ней было шелковое платье в крапинку, на голове – нарядная соломенная шляпка. Луи не сразу узнала ее, но потом сообразила, что это учительница Томми, мисс Уилсон. Вид у той был смущенный.

– Мама дома? – чопорно осведомилась мисс Уилсон.

– Нет, – ответила Луи. – Вернее… она нездорова.

– Как жаль, – продолжал учительница тем же чопорным тоном. – Вчера я пыталась ей дозвониться и в субботу тоже, но все выходные ее не было дома или она не отвечала на мои звонки. У меня к ней очень важное дело.

– Что там такое? Что там? – раздраженно крикнул Сэм. – В чем дело? Вам лучше уйти. У нас здесь беда.

– Я мисс Уилсон, учительница Томми, – представилась женщина. – Я работаю в школе. Мне необходимо переговорить с миссис Поллит по поводу денег.

Сэм недоуменно смотрел на нее, и учительнице пришлось объяснять ему, что дело у нее серьезное, что ей срочно нужны деньги.

– Деньги? Какие деньги? – Сэм по-прежнему ничего не понимал.

– Мне нужны деньги, рояль мне ни к чему, – взволнованно затараторила мисс Уилсон. – Что я будут делать с роялем? Я приняла его в залог. Мне жаль, что она заболела. Я очень вам сочувствую. Она хорошая женщина, я знаю. Миссис Поллит мне очень симпатична. Я отношусь к ней с большим уважением. Но сейчас мне нужно сделать ряд платежей, налоги очень высокие…

– Миссис Уилсон, – перебил ее Сэм, – не могли бы вы зайти в другой раз? С миссис Поллит произошел несчастный случай. Даже не знаю, выживет ли она. – И он разрыдался.

– О! – воскликнула учительница. – О! О нет! О, я не хотела… эти деньги… я как-нибудь справлюсь. Но когда мне к вам прийти? Я ни за что не стала бы ее беспокоить, но… – Она вдруг тоже расплакалась и попросила стакан воды. Им пришлось провести мисс Уилсон в гостиную, вокруг нее стали собираться дети. Всхлипывая, утирая слезы, то и дело прикладываясь к стакану с водой, она сбивчиво поведала им, что дала Хенни в долг сто долларов под шесть процентов и под залог рояля, хотя и понимала, что ей вряд ли удастся продать рояль, ведь сейчас все гоняются за обычными фортепиано. Согласилась ссудить ей деньги лишь потому, что Хенни была невесткой мисс Джозефины Поллит, а она замечательная женщина, да и мистера Поллита все знают. Но теперь ей сказали, что миссис Поллит заняла деньги и у учительницы двойняшек, и у учительницы Эрни, а потом пришла в школу и заняла пятнадцать долларов на одежду у учительницы Луи, и вот теперь она узнала о мистере Ломасне, а это страшный человек, гнусный ростовщик, который ссудит вам пятьдесят долларов, и вы будете должны ему всю жизнь, и еще бог знает что; она боится, что больше не увидит своих денег. Сама она не богата, причитала мисс Уилсон, но не жалеет, что одолжила сто долларов миссис Поллит: ведь та – хорошая женщина, хорошая супруга и мать, но ей самой нужны эти деньги, на ее иждивении престарелые родители. Мисс Уилсон залилась горькими слезами, и слов ее было уже не разобрать.

В этот момент прибыл врач. Преисполненная сострадания, мисс Уилсон терпеливо ждала, что скажет доктор, и, когда услышала, что мисс Поллит скончалась, издала истошный вопль и обняла Томми, приговаривая:

– Бедное несчастное дитя! Какой кошмар! Как же теперь будет без нее бедный малютка?

Наконец она собралась уходить, но в дверях остановилась и, тушуясь, тихо спросила у Луи, как та думает, вернут ли ей деньги.

– Мне так стыдно, дорогая, но я ведь и сама женщина бедная, правда, кое-как перебиваюсь, – добавила мисс Уилсон. Кивнув девочке, она нетвердой походкой доковыляла до улицы и пропала из виду.

Луи повернулась и пошла кормить детей завтраком.