Три недели прошло с тех пор, как коронер[165] провел позорное для семьи расследование и останки Генриетты Поллит предали земле. Похоронили ее на кладбище Гринмаунт, где Кольеры купили участок для погребения членов своего рода. Перед коронером прошествовала – важно или крадучись – странная компания шакалов, обнюхивавших друг друга: Джим Ломасне, деловитый ростовщик – опрятный человечек, менеджер автокредитной компании с офисом в центре города, симпатичный респектабельный Арчи Лессинум, а также сестры Хенни, тетя Джо, Луи, Сэм, мисс Уилсон и мисс Эйден. В результате выяснилось, что кроткая, улыбчивая, скромная Генриетта – это один сплошной клубок мерзких тайн, от начала и до конца. Она ничем не гнушалась, чтобы раздобыть средства на оплату счетов и покрытие ростовщических процентов, которые росли как снежный ком с тех самых пор, когда она родила Эрни: продавала себя, выпрашивала деньги у родных, у лавочников, у школьных учителей, учивших ее детей, и у чужих людей, ссылаясь на нужды своего потомства.

«И куда все подевалось?» – недоумевали окружающие. Но Арчи Лессинум не видел в том загадки. «А куда подевалось состояние Кольеров?» – вопросом на вопрос отвечал он. У добродушного торговца Дэвида Кольера, который собственными силами проторил себе путь к успеху, было двенадцать детей, и их надо было вырастить, а потом дочерей выдать замуж и содержать никчемных сыновей (никчемных в силу нетвердого характера), а также их семьи. Неудивительно, что нажитое им немалое богатство рассеялось как дым. То, что осталось, имело статус доверительной собственности, предусматривающий гарантии против расточительства бенефициария, и находилось в доверительном управлении в пользу его детей, поскольку все они, за исключением Хасси (доверительного собственника), сами себя обеспечивать не были способны. Дом в Монокаси нуждался в ремонте, был дважды перезаложен; требовалось содержать Эллен Кольер; и только после ее смерти, если к тому времени поместье снова станет самоокупаемым, многочисленные сыновья, дочери и их наследники начнут получать дивиденды. При этом денег, предназначенных для Эрни и других детей Генриетты, будет очень мало, и поскольку они все несовершеннолетние, эти дивиденды пойдут на уплату огромных долгов Хенни. Та начала занимать деньги сразу, как вышла замуж. Она и прежде влезала в большие долги, но их всегда оплачивал ее снисходительный отец. Если Кольеры знали о ее займах, то от мужа свои долги Хенни держала в тайне, опасаясь его пуританского гнева, и, не сдерживаемая его твердой рукой, она занимала и занимала, пока наконец не попала в лапы подлых хищных ростовщиков вроде Джеймса Ломасне, который ссужал деньги без оформления надлежащих документов и возвращал себе одолженное путем шантажа.

Одно можно было сказать о Ломасне: как ни странно, он имел репутацию честного человека. Сам Ломасне, изображая из себя респектабельного благотворителя, убедительно заверил всех, что он действительно ссужал деньгами свою соседку миссис Поллит, но лишь потому, что симпатизировал ее детям и знал, что она пребывает в глубокой нужде. Он даже дерзнул отпустить несколько шокирующих замечаний по поводу личности Сэмюэля Поллита. В пользу его честности говорило то, что он не брал расписок с миссис Поллит и не требовал с нее проценты. Она отдавала ему долги, когда имела такую возможность, но возвращала столь мизерные суммы, что по-прежнему оставалась должна ему 550 долларов. Он давал ей взаймы еще и потому, что мистер Поллит пообещал стать компаньоном в его похоронно-лодочном бизнесе, и деньги, что он ссудил миссис Поллит, он рассматривал как своего рода помещение капитала, тем более что они были друзьями и соседями и мистер Поллит проявлял чрезмерный интерес к его маленькой дочке, «Фее», равно как и к остальным девочкам в округе.

Верно, все знакомые с любопытством следили за злоключениями Сэма, но он держался с величавым достоинством, ибо теперь, по крайней мере, окружающие знали, что ему приходилось терпеть долгие годы. Но в том, что касается растраченных денег, он невинен как младенец, позже заявил Сэм кредиторам: для него эта новость как гром среди ясного неба, словно земля разверзлась у его ног, но теперь он хотя бы понимает, чем были вызваны вспышки ярости его горемычной, грешной, несчастной жены. Долги терзали ее, словно кровожадные псы: своими языками вспучивали ее мозг, клыками вгрызались в ее ноги, горячим дыханием обжигали ее лицо – и так продолжалось долгие годы. Да, если б только она открылась ему, он публично снял бы с себя ответственность за ее долги и тем самым лишил бы ее возможности брать новые ссуды или обуздал бы ее аппетиты, уберег бы ее от этой преступной безалаберности. Ведь она знала, сказал он Джо – увы! – слишком хорошо знала, к чему приводит неразумная трата денег: у нее это было в крови. Знала это лучше, чем он, но она была глупой, безрассудной, слабой женщиной со склонностью к расточительству, хоть и не имела средств на то, чтобы удовлетворять свои непомерные запросы. Куда подевались деньги, что она назанимала? У него не спрашивайте. Его жалованья вполне хватало на содержание семьи, и любая здравомыслящая женщина разумно распоряжалась бы теми деньгами, что он зарабатывал. Зря он женился на богачке, которая понятия не имела о плановой экономике.

Своим кредиторам Сэм предложил пятилетний план возврата долгов, заявив, что он отдаст все до единого цента, не допустит, чтобы трепали его доброе имя. Сейчас денег у него нет, в глазах окружающих он нищий человек, обесчещенный чужой злобой и коварством. Но он восстанет из пепла, создаст новый мир для своих детей и вернет все деньги, что назанимала его жалкая никчемная жена. Это лишние траты, сокрушался Сэм, прямой путь к бессмысленному разорению, ибо деньги пошли на покупку продуктов и одежды, которые были бы оплачены из его жалования, если бы его заработок не сожрали втайне гангстеры-ростовщики и кровососы-лихоимцы, на которых он не может найти управу, поскольку они не оформляли никаких документов. В Спа-Хаус он вернулся побитым, униженным, с вывернутыми карманами и замаранным именем, сказал Сэм. И что с того? Ему нет дела до клеветнических измышлений и обидных прозвищ. Через пять лет он расплатится с долгами, и его дети еще больше станут гордиться своим отцом. Его правда, втоптанная в землю, возродится, став еще чище после грязевой ванны.

Несколько недель они вспоминали Хенни. Им слышались ее шаги в коридоре, в ванной на верхнем этаже. Луи слышала, как Хенни в кухне заваривала чай, по понедельникам раздувала огонь в прачечной. К ним постоянно кто-то приходил – в основном женщины: соседки, тети, кузины, – чтобы позаботиться об осиротевших детях, таким ужасным образом лишившихся матери, и помочь четырнадцатилетней девочке, которая теперь будет «им всем маленькой мамой» (считал своим долгом заметить каждый). Они готовили еду, укладывали спать детей, даже убирали и стирали. Объявились и друзья Сэма, последние годы скрывавшиеся в своих убежищах в Балтиморе и Вашингтоне. Они приезжали на машинах или на общественном транспорте и подолгу беседовали с ним, выражая сочувствие. Мир полностью изменился. Тетя Хасси спорила с тетей Элеонорой о том, кто из них на несколько недель заберет к себе Чаппи, пока Сэм не найдет помощницу по хозяйству. Тетя Хасси настояла на своем, и у анемичной Кэти, до сей поры игравшей в куклы, коих у нее был целый легион, теперь появилась живая кукла, которую вверили ее заботам, что пошло ей на пользу: у нее порозовели щечки и она даже немного поправилась, так что Хасси начала подумывать о том, чтобы усыновить Чаппи, а Кэти выдать замуж за достойного человека, дабы тот твердой рукой направлял ее по жизни.

Доброжелательные гости, навещавшие Поллитов, дарили детям крошечные суммы денег, и однажды после ухода довольно большой компании Эрни нашел в траве пятидолларовую купюру. Не веря своему счастью, он несколько часов в молчании ходил кругами по двору, а потом принес деньги отцу и с хмурым видом сказал, что банкноту, очевидно, случайно обронил кто-то из гостей. Однако Сэм, недавно интересовавшийся накоплениями Эрни (поскольку сам нуждался в деньгах), сказал сыну, довольно резко, чтобы тот хранил купюру у себя, пока не объявится ее хозяин. За деньгами так никто и не пришел, и это навело Эрни на воодушевляющую мысль, что банкнота, возможно, свалилась к ним с неба. Он решил, что в скором времени бросит школу и отправится в большой мир, где пятидолларовые купюры гнездятся в двойных карманах, но об этих очаровательных «птенчиках» никто особо не думает, и они неуклюже выпархивают из «гнезд» сами по себе.

Призрак Хенни начинал блуждать по дому обычно сразу же после ухода гостей и по утрам, перед тем как Сэм свистом будил свое потомство, а также после того, как все просыпались. Шторы на окнах колыхались, половицы скрипели, пробегала мышка, и вот она Хенни – что-то тихо бормочет сама себе, гремит кастрюлями, включает газ. Детей это не пугало. Кто-нибудь из них со смехом изумленно восклицал: «Кажется, мама шумела», и только Эви и Томми («маленький кусачий клопик», как называла его Хенни) немного печалились, да еще, быть может, Чаппи скучал по ней – по ее необычному худому смуглому цыганскому лицу с заостренными чертами, большими черными глазами и ровными белыми зубами. Она всегда улыбалась ему, выпрашивая у него улыбку: щекотала до тех пор, пока он не начинал улыбаться, и непременно обнимала его, когда он расплывался в улыбке. Но Чаппи сейчас дома не было: он привыкал игриво колотить в пышную грудь Хасси и уже путался в лицах, принимая одно за другое.

Обремененная домашними хлопотами, Луи, бывало, по многу дней не думала о мачехе. Наступили летние каникулы, и вся работа по хозяйству, не считая стирки, легла на плечи Луи и Эви. Иногда им помогали братья, иногда женщины – соседки или родственницы – приходили на помощь, иногда Сэм мыл посуду. Мало того, что девочки трудились без перерыва, им приходилось еще выслушивать жалобы отца и братьев по поводу еды, постели и так далее. Правда, они не все разом ворчали. Эрни к ним обращался с той умильной трогательной беспомощностью, которую женщины со смехом пестуют в мужьях, и просил пришить пуговицы на одежде или заштопать носки. Или Томми робко подходил, показывая большую дыру на рубашке, которая только что «появилась неизвестно откуда», или плавки, которые требовалось починить, пока его «не арестовали за непристойный вид». Для Поллитов это был тяжелый период, но и во многом приятный. Сэм убеждал детей, что очень скоро у них появится помощница. И он был уверен, что этой помощницей станет Бонифация.

Да, Бонифация взбунтовалась и сбежала от тети Джо. Переполняемая ненавистью и гневом, она наговорила много ужасного, заявила, что найдет своего ребенка, где бы он ни был, даже под землей, и сама его похоронит или, если он жив, самостоятельно его прокормит, «так или иначе, так или иначе» (и женщины, повторяя ее слова, понижали голоса и переглядывались). Но Сэм уже несколько раз обращался в полицию с просьбой разыскать Бонни, а также ее ребенка, ибо, не исключено, что они были где-то вместе. Полицейские ему нравились. В его глазах это были хорошие достойные люди, которые помогали тем, кто попал в беду, обеспечивали порядок, наказывали только преступников и дружелюбно встречали тех, кто умел найти к ним подход, был с ними честен и прямодушен, не обзывал их (ведь они такие же работники, как он сам и его друзья), а общался с ними уважительно, соблюдая правила приличия. И эти добрые полицейские тоже симпатизировали Сэму. Сам начальник отделения соизволил его принять и пообещал всяческое содействие. Посему Сэм надеялся, что он скоро снова увидит свою любимую сестру. Убитый горем, он дал суровую отповедь перепуганной сокрушающейся Джо. Свое раскаяние Джо выказала в присущей ей манере – сердито оправдывалась, спорила, винила всех, кроме себя. Но она сожалела о случившемся, заверил всех Сэм, и докажет это: она будет добра к Бонни, пообещала Джо. Сошьет одежду для потерявшегося малыша, рожденного вне брака.

В ожидании возвращения Бонифации дочери Сэма Поллита старательно вели домашнее хозяйство и за короткое время умудрились ввергнуть дом в еще больший хаос, нежели это получалось у несчастной Хенни. Сэм пребывал в замешательстве и часто, хотя бы раз в день, недоумевал: и как это его угораздило окружить себя «толпой столь бестолковых дамочек». Когда Бонифация вернется к ним, вместе со своим малышом, уж он постарается «организовать своих дамочек, внедряя научные методы управления, и жизнь в доме потечет как по маслу под его мудрым началом». А в доме постоянно царила шумная суета, все строили какие-то предположения, и Луи не было времени задуматься о том чуднóм дне, когда умерла Хенни.

Но порой события того дня неожиданно сами собой всплывали в памяти, она остро сознавала весь их ужас, свою тайную причастность к смерти мачехи, так что ее бросало в холодный пот, и она удивлялась, как это никто не слышит, что происходит в ее мозгу. О своем злодеянии она никогда никому не расскажет, и ее тайна была скрыта, как замурованный в доме труп, о котором ведала она одна. Со временем труп истлеет, почти не оставив следа, пока однажды в будущем, когда уже все забудут про него, какой-нибудь идиот случайно не обнаружит его скудные останки. С этим страхом Луи могла жить. Но сейчас она вела странное существование, и шум, крики, философствования других казались ей глупыми забавами детсадовских малышей. Она находилась по другую сторону забора, смотрела сквозь щели на сад, куда с некоторых пор вход ей был заказан навсегда. Однако ей было все равно. Она по-прежнему была убеждена, что поступила правильно, сделала то, что должна была сделать, и что Судьба не только оправдала этот ее поступок, но и ее саму уберегла от последствий. Раздражала ее только болтовня Сэма, подолгу рассуждавшего с кем-нибудь об опрометчивости Хенни, о ее ужасном деянии и постыдном саморазрушении. «Да что ты вообще знаешь?» – презрительно думала Луи. Вскоре дошло до того, что она уже не могла сидеть с ним за одним столом и слушать его ничтожные разглагольствования и нравоучения, подкрепляемые неуместными примерами. Когда все садились обедать или ужинать, Луи брала свою тарелку и выходила на газон перед домом или шла в сад, и сколько бы гонцов ни посылал к ней Сэм, требуя, чтобы она вернулась в дом и села за стол вместе с семьей, девочка молча игнорировала настойчивые просьбы отца и, гордая, высокомерная, уверенная в своей правоте, не двигалась с места.

Июльские грозы, затопленные почвы и вышедшие из берегов реки смыли скорбь по Хенни: могильный камень на кладбище врос в землю; свежий холмик, который накидали над ней, утрамбовался. К концу июля уже казалось, что Хенни продолжает бушевать, но в комнате где-то в другой вселенной, которая теперь была наглухо заперта на замок.

Двадцать пятого числа, в понедельник, проливной дождь наконец-то прекратился. Сэм отправился в Балтимор, чтобы протолкнуть один свой любимый проект. Многие друзья побуждали его попробовать силы в одной из радиопрограмм, посвященной внешней политике или детям, но сам он видел себя ведущим передачи «Дядя Сэм» и с некоторых пор активно обсуждал ее с друзьями, журналистами (высоко ценя их как связующее звено между скрытой истиной и жадной до правды толпы) и «ответственными» людьми, с которыми был близок. Сэм не пресмыкался перед высокопоставленными особами, а любил их совершенно бескорыстно, неподдельно восхищаясь ими, искренне веря, что способности всегда вознаграждаются «сильными мира сего». Он уже какое-то время обивал пороги кабинетов «божьих избранников» и передачу «Дядя Сэм» рассматривал как «реальную возможность ближайшего будущего». В своей программе он будет рассказывать поверья, дошедшие до нас со времен наших праотцов, легенды фронтира, сочиненные ночами после рукопашных схваток и тяжких испытаний, переиначенные предания, привезенные из согбенной старушки Европы, а также истории нашего революционного прошлого, истории о подвигах суровых мужчин и отважных женщин, завоевавших свободу нынешнему поколению. Благодаря этим героям мы, слава Богу, избавлены от бурных волнений, что ныне сотрясают несчастную зашоренную Европу, витийствовал Сэм. Он поведет своих слушателей по дорогам мира и тропам Природы, раскроет им ее секреты, станет для них духовным учителем, каким в свое время был Гайавата.

Сэму не составило труда заинтересовать своим проектом рекламодателей, и для него то были дни великой надежды: наконец-то он нашел свое предназначение. Детям и друзьям он многие годы втолковывал, что радио – новое великое орудие распространения просвещения. Радио и кино. Жаль, что он не знаком с директорами киностудий «Метро Голдвин Мейер» и «Уорнер бразерс», ибо они наверняка хорошие люди, раз стремятся угодить народу. И конечно, он хотел бы познакомиться с Франклином Д. Рузвельтом и Стивеном С. Уайзом[166]. Они допускали ошибки, но после короткого разговора с ним стали бы его друзьями, и он снабжал бы их идеями, содействовал бы их сближению с народом, ведь это та цель, ради которой они жили. Хоть он и утверждал всегда, что, вне сомнения, Иисуса Христа никогда не существовало, идея «второго пришествия» была трогательной иллюстрацией стремления человечества к духовному подъему и возрождению, и если настоящий Спаситель когда-либо придет, Он будет взывать к народу по радио. Не исключено, что он, Сэмюэль Клеменс Поллит, является предтечей воистину великого человека. Как бы там ни было, он начнет бередить сердца обитателей маленького мира, Лилипутии. Он был далек от того, чтобы презирать спонсоров радиопрограмм. Напротив, он относился к ним с душой, считал их замечательными людьми, поскольку они, вместо того чтобы просто транслировать грубую пропаганду, имели желание развлекать и образовывать слушателей.

В тот понедельник, после весьма многообещающей беседы с одним из спонсоров, Сэм решил прогуляться по Саут-Юто-стрит, расположенной между Лексингтонской улицей и Малберри-стрит. Он шел, заглядывая в зоомагазины, а потом повернул на Малберри-стрит, направляясь в библиотеку. Навстречу ему шла с ребенком на руках трогательная молодая мамочка с длинными серебристо-золотистыми волосами. У Сэма екнуло сердце, он думал, что зрение обманывает его, но потом осознал, что это и впрямь Бонни. Он кинулся к ней, заключил ее в свои объятия.

– О Бонифация, Бонифация! Почему ты не пришла к своему несчастному брату? Бонифация! Где ты была? Тебя все ищут. Ты знала, что Хенни умерла? Я так одинок, Бонифация.

Сэм плакал не таясь, и Бонни плакала не таясь, а потом и младенец (мальчик; Бонни была уверена, что это ее ребенок) заплакал в голос и, поскольку покричать он любил, то, естественно, всех перекричал, требуя к себе внимания. Сэм хотел тотчас же увезти Бонни домой, но она сказала, что ей нужно забрать вещи, уволиться с работы и…

– И повидаться с тем мужчиной? – печально уточнил Сэм.

– О! – вскричала Бонни. – Я не желаю его видеть, ни разу на него не взгляну, даже если проживу сто лет.

Тогда Сэм спросил, значит ли это, что мальчик будет расти без отца. На что Бонни ответила: лучше никакого отца, чем отец – подонок. В таком случае, заявил Сэм, он сам заменит ее малышу отца: у него в Спа-Хаусе целый фаланстер сыновей, одним сыном больше, одним меньше – разницы никакой. Он устроится на два места работы, оба в сфере госслужбы (позже он станет биологом), его дети подрастают, Бонни возьмет на себя заботы по хозяйству, избавив его от необходимости тратиться на экономку, и, живя с ним под одной крышей, будет находиться под его защитой и покровительством. Возможно, позже она встретит достойного мужчину – порядочного человека, а не подонка, и он станет ей хорошим мужем. Сэм проводил сестру до ее комнаты, поцеловал племянника (Бонни дала ему имя Сэмюэль-Чарльз) и вприпрыжку помчался домой, напевая про себя. Ему не терпелось поскорее добраться до Спа-Хауса и сообщить детям чудесные новости: что у них появился новый братик, Сэмюэль-Чарльз (да, еще один Сэм, Малютка Сэм), и он рассчитывает, что скоро будет вести по радио собственную передачу – «Час Дяди Сэма». «Все складывается в его пользу, в пользу человека, который любит Правду, – отстукивали колеса поезда, который, громыхая, вез его к Северну, – в пользу – человека – который – любит – ПРАВДУ!» Даже смерть Хенни пошла ему на пользу, и ее долги тоже, ибо теперь он обрел новую сферу влияния, и друзья – совершенно неожиданно – собрались вокруг него. «Как – хорошо – быть – любимым! – твердил ему поезд. – Как замечательно – быть – любимым! Если – только – мы – соответствуем – представлениям – о нас – тех – кто – любит – нас!»

И вот наконец он дома, где дел невпроворот. Дом не мог нормально функционировать без него. Холодильный ящик сломался, и Сэм, мастер на все руки, принялся охотно демонстрировать детям свое умение, показывая, как легко можно устранить поломку, обладая некоторыми знаниями. Вечером он показал, как жарить рыбу на привезенном из Балтимора новом масле, от которого по дому разнеслась жуткая вонь. Ну и что с того, если раздражительной бедной мамочки уже с ними нет? Потом он взялся мягко распекать дочерей за то и за это: пол не вымыт, окно грязное и так далее. А за ужином, умышленно не глядя на злобное недовольное лицо Луи, занявшей за столом место Хенни (Сэм настоял, чтобы Луи на этот раз обязательно ужинала вместе со всеми), он подробно изложил стратегию своей новой домашней экономики. Три женщины – Бонни, Луи и Эви – будут отвечать за порядок непосредственно в самом доме, а вся «ишачья» работа ляжет на плечи его многочисленного мужского племени. Чарльз-Франклин, Чаппи, Крабчонок возвращается домой, сообщил Сэм, опустив глаза, чем привел детей в недоумение. А новенький Чарльз, Сэмюэль-Чарльз, замечательный малыш с большой белокурой мозговитой головой и яркими живыми глазами, очень наблюдательный ребенок, хотя ему всего пять недель; из него вырастет исключительный человек. Существует предубеждение против таких детей, как Сэмюэль-Чарльз, добавил Сэм, но это он им объяснит, когда они подрастут. Ну вот, в заключение произнес Сэм, он сказал все, что хотел, ничего не упустил. Теперь главное, чтобы Луи взбодрилась и стала ему помощницей, стояла рядом с ним плечом к плечу, когда он дает команду «свистать всех наверх».

После ужина Сэм предложил Луи прогуляться. Они долго бродили – обошли особняк в злачном районе, миновали невыразимо жалкие руины негритянского селения, пострадавшего от бурь, и мерзкую загнивающую бухту с остовами старых судов. Во время прогулки Сэм изливал душу, рисуя картины прекрасного будущего, которое их ждет, если Лулу будет во всем поддерживать его и перестанет унывать.

– Все та же старая песенка, – пробормотала наконец Луи.

– Луи, – Сэм бросил на дочь обеспокоенный взгляд, – теперь, когда Хенни покинула нас, хоть ее смерть и была чудовищной ошибкой, я думал, что тебе станет легче. Юная девушка должна цвести, как персик, а ты все время мрачная, будто засохшее дерево.

Оба какое-то время шли в молчании.

– Однажды вы всю ночь ссорились, – тихо заговорила Луи. Казалось, речь ее прорывается из самых темных глубин уныния, – а я стояла наверху рядом с сундуком, что достался мне от мамы, – с сундуком из красного дерева, в котором полно всяких тряпочек и лоскутков.

– Да, я знаю, – сочувственно произнес Сэм. – Лоскуток от синего платья, в котором она была в тот день, когда я сделал ей предложение, и от голубого платья, что было на тебе в день ее смерти, а также от твоей детской шали.

– Это была очень гнетущая ночь, – продолжала Луи, – и я увидела, что дерево резко покачнулось, подобно тому, как косяк рыбы в море внезапно меняет направление. Потом мне показалось, будто в моем окне промелькнул орел. И тогда я подумала: я убью вас обоих.

– Луи!

Она проигнорировала возглас отца. На губах ее заиграла едва уловимая улыбка. Впервые за много недель она улыбнулась в его присутствии.

– Я говорю правду. Я никогда не лгу. Зачем? Если человек лжет, значит, он чего-то боится.

– Возьми себя в руки. Что с тобой? Я тебя не понимаю.

– И не поймешь, – хмыкнула Луи, снова улыбнувшись. – Никогда не поймешь. И слава богу. Но это правда. Из твоей фотолаборатории я взяла немного вотарола и насыпала его в коробочку, в ту, что для пилюль, – ты ее видел. Я взяла ее в маминой комнате накануне вечером. Яд собиралась насыпать в обе ваши чашки, но потом, должно быть, занервничала. Не очень соображала, что делаю. И насыпала только в одну чашку. Испугалась. – Девочка посерьезнела, помрачнела.

– Лулу! Замолчи! Я не желаю слышать эту ахинею!

– Потом пришел ты со своими китайскими чашками. Но до этого заходила мама, и, думаю, она меня видела. Так или иначе, но она знала, хотя только и сказала: «Я ее не виню, ее нельзя винить, нельзя винить за то, что она таращится, как сумасшедшая». Она подразумевала, что разницы никакой, любой бы так себя повел. А потом она выпила яд: не могла больше все это выносить.

– Лулу! «Не могла больше все это выносить!» Это мне приходилось терпеть невыносимое – тиранию слез. Один терпит, другая – вопит и визжит, и все – даже ты, даже ты – сочувствуют ей. Зачем ты сочинила эту невероятную, безумную, неврастеничную историю? Это же бред душевнобольного. Я думал, ты здравомыслящая девочка, умеешь владеть собой. А ты сочиняешь глупейшие, нелепейшие мелодраматичные небылицы, каких свет не слыхивал. Вот ты говоришь: это правда. Ты не знаешь, что такое правда. В тебе нет ни капельки правды – один сплошной клубок отвратительных сумасбродных фантазий, от которых в дрожь бросает. Что случилось с тобой? Тебя погубила Хенни. Придется забрать тебя из школы и держать дома подле себя, пока ты не очухаешься. Ты не в себе.

– Ты ничего не замечаешь. Все должно быть так, как хочешь ты, – сказала Луи. – Например, Эрни тогда, в то утро, был так несчастен, что пытался повеситься.

– Это ты о чем?

– Помнишь, мы принесли маму в дом, положили на его кровать?

– Ну да.

– К спинке в ногах кровати была привязана кукла. Это был он сам. Вспомни, дети нам сказали: это Эрни. Эрни повесился. Он сделал куклу. Откуда ты знаешь, что он не повесился бы на самом деле?

– Это все детские забавы, дурачества, – грубо осадил дочь Сэм. – Еще одно доказательство того, что у тебя не все в порядке с головой, Лулу. В каждой маленькой шутке ты видишь мелодраму. Я отважу тебя от всей этой дури – от драмы и поэзии, от чепухи, что вбивают тебе в голову. Она у тебя совсем не умная, а забита самой идиотской дребеденью, какая только есть на свете. Этому надо положить конец. Все, в школу ты больше не пойдешь и любую книгу будешь брать только с моего разрешения. Отныне я буду контролировать каждую твою мысль.

– Ну хорошо! Ладно! Помнишь, по субботам ты водил меня к мемориалу Линкольна? Мы шли к нему от твоего офиса вдоль Зеркального пруда. Так вот я многому научилась у него, а не у тебя. Ты говорил, что твое сердце всегда бешено колотится, когда ты идешь к нему. Мое сердце тоже колотилось, но ты всегда думал только о себе. В Харперс-Ферри, когда я гостила там, я думала только о Джоне Брауне. И всегда считала, что на него похож Исраэл Бейкен – мой дедушка. Ни в коем случае не Поллиты, ни один из вас.

– Тот противный злобный суеверный старикашка?! – прорычал Сэм. – Да, ты такая же, как он, как ни прискорбно это признавать. Твоя мама была совсем другая.

– Да что ты знаешь о моей маме? Она была женщина. В старом сундуке из красного дерева я нашла ее письмо. Его вернул ей перед смертью тот, кто умер. Оно было написано вскоре после вашей женитьбы. Так вот, она в нем написала: «Сэмюэль очень молод. Сама я смертельно больна, иначе, конечно же, не стала бы писать такие глупости. Он не понимает ни женщин, ни детей. Он очень хороший молодой человек, настолько хороший, что людей вообще не понимает».

– Да, в молодости я был очень хорошим, – мечтательно произнес Сэм. – Никогда не допускал ни малейшего скандала, не позволял, чтобы при мне без толку чесали языками. И твоя мама меня понимала. Пожалуй, она любила меня даже сильнее, чем я любил ее. Но тогда я был очень молод, иначе смотрел на мир, нежели теперь. Ты была свет ее очей. «Мой утенок», – называла она тебя. Жаль, что у тебя никогда не было матери.

– Я сама себе мать, – невыразительным тоном заявила Луи. – И могу позаботиться о себе. Отпусти меня. Неужели, зная теперь, что я собиралась сделать, ты по-прежнему хочешь, чтобы я оставалась дома с тобой?

– Если ты думаешь, что я поверил в ту небылицу, что сочинила твоя тупая напыщенная башка с протухшими размягченными мозгами, – грубо, насмешливо отвечал Сэм, – спешу тебя разочаровать, моя девочка. Ты останешься здесь, со мной, пока не преодолеешь свой глупый подростковый кризис. И это не обсуждается.

– Значит, ты мне не веришь?

– Нет, конечно. Думаешь, меня могут обмануть фантазии глупой девчонки? За кого ты меня принимаешь, Лулу? По-твоему, я простофиля? – Смеясь, он обнял ее за плечи. – Глупая маленькая бедняжка Лулу.

Не отвечая, она стряхнула с себя отцовскую руку. Сэм продолжал мягко, с любовью увещевать ее. Когда они вернулись домой, Луи сварила отцу кофе и пошла наверх. Из старого сундука она достала потрепанную плетеную сумку, которую некогда украсила бисером ее мать. В нее она положила кое-что из одежды и однодолларовую купюру, которую дал ей кто-то из гостей после смерти Хенни. Ночью она почти не спала и, когда рано утром услышала свист Сэма, встала и, стараясь не шуметь, быстро оделась. Дом просыпался, наполняясь теплым, привычным, энергичным ритмом жизни.

– Леди-Малютка, маленькая Соловушка! Подъем, подъем! – кричал Сэм.

Было еще только шесть часов утра. Мальчики недовольно стонали спросонья, потирая глаза. Эви с бурчанием встала с кровати.

– Эй, Близнецы, – стучал в стену Сэм, – кадеты Военно-морской академии, марш в реку на утренний заплыв.

С сумкой в руке Луи незаметно спустилась в кухню, погремела чайником, якобы заваривая чай.

– Лулу готовит завтрак, – ворчливо отозвалась Эви.

Луи взяла из холодильного ящика немного еды (она всегда была голодна), выбежала из дома, и очень скоро деревья и кусты, росшие на обочинах улицы, скрыли ее от глаз обитателей Спа-Хауса. Она заулыбалась, чувствуя легкость во всем теле. Казалось, она превратилась в дельфина, в прекрасное большое гладкое морское млекопитающее с умными глазами, которое резвится в океане, ныряя и выпрыгивая из воды, несется вперед, разрезая рылом волны. На мосту она оглянулась и, не увидев ни на маленьком пляже, ни на склоне крутого сырого берега никого из «кадетов Военно-морской академии», испустила вздох облегчения. И вокруг все преобразилось, как на заре того утра, в самый сокровенный час дня, который описывал Торо. «Почему я раньше не сбежала? – недоумевала Луи. – Почему все не сбежали?» Мир вокруг действительно изменился: все, что еще недавно окружало ее, теперь не имело к ней отношения, и она могла оценивать свои прежние обстоятельства непредвзято, без предубеждения.

Через несколько минут Луи была у хижины Клэр и увидела подругу в коридоре. Та, заметив ее, как была в ночной сорочке, вышла на порог и, глядя на Луи округлившимися глазами, полушепотом спросила:

– Куда ты собралась?

– В Харперс-Ферри. К тете Джо. Попрошу у нее денег и пойду своей дорогой. Пойдем со мной? – Клэр смотрела на нее с тоской, нерешительно, и Луи поняла, что подруга откажется. – Не пойдешь?

– Ох, Луи! Луи! Луи!

– Не пойдешь?

– Не могу.

– Почему?

– Просто не могу. Не знаю почему. На мне ведь младшая сестренка.

– Наверное, если б у меня хватило порядочности, – медленно произнесла Луи, – я подумала бы о младших братьях и сестренке, но о них позаботится тетя Бонни. Да и не только она, родственников много. Что ж… прощай.

– Ты правда уезжаешь?

– Да, конечно.

– Ты молодец, – сказала Клэр.

– Клэр, поехали со мной, а? Какой смысл оставаться здесь?

– Не могу, Луи. Не могу.

– Ладно. – Луи повернулась и пошла по дорожке со двора, но у калитки оглянулась. Клэр смотрела ей вслед, стоя на пороге дома. По улице шел молочник. Луи остановилась. – Я, как туда доберусь, напишу тебе.

– Ты пришли адрес, и я буду тебе писать.

Последняя надежда Луи угасла: Клэр прощалась с ней.

– Что ж, – произнесла она, выходя за калитку, – с мисс Эйден я, наверно, больше не увижусь, да?

– А что она скажет? – спросила Клэр. – В любом случае к началу учебного года ты ведь вернешься?

– Вернусь? – вскричала Луи, очнувшись от своей меланхолии. – Вернусь ли я? Нет, ни за что. Ни за что и никогда.

Клэр шмыгнула носом, и Луи увидела, что подруга плачет. Она тупо посмотрела на нее и, понурившись, зашагала прочь.

– Прощай, Луи!

– Прощай!

Луи шла не оборачиваясь. Она чувствовала себя обманутой, на душе кошки скребли: оказывается, Клэр на самом деле и не собиралась уезжать вместе с ней. Луи пересекла рыночную площадь и зашагала по Мейн-стрит. Заглянув в кафе, подумала, что, может быть, стоит зайти выпить кофе. В этом заведении она никогда не бывала: грязное, подозрительное, оно больше напоминало рыбацкую забегаловку. Нет, не надо туда заходить, решила Луи, продолжая путь. Все вокруг выглядело не так, как всегда, – обрело более четкие очертания и яркие, насыщенные цвета. Луи с удивлением осознала, что, когда навсегда покидаешь отчий дом, окружающий мир мгновенно меняется. Может быть, она неплохо устроится в жизни. Она вообразила, какой переполох поднялся в Спа-Хаусе, когда отец, братья и сестра обнаружили, что она не бегает по лестнице туда-сюда, разнося всем чай. Они станут ее всюду искать и придут к выводу, что Луи пошла прогуляться. «Так и есть, – думала девочка, улыбаясь самой себе, – я отправилась гулять по белу свету». Она представила Эрни, Эви, двойняшек, милого Томми, уже проявлявшего интерес к девочкам и обожавшего старшую сестру. Но у нее и мысли не возникло о том, чтобы вернуться домой. Спа-Хаус остался за мостом.