За завтраком усталые, взволнованные дети в ожидании овсянки ритмично били по оловянным тарелкам, скандируя:

– Марлин раз, марлин два, марлин три, выходи; марлин четыре, марлин пять, я иду искать!

– Дети, кто идет в прачечную? Кто хочет нести караул?

– Никто, – ответил за всех Малыш Сэм. – Мы хотим отдохнуть, Командир.

Сэм сказал им, что «почта затрака» (после завтрака) он сфотографирует голову марлина и потом поставит ее вариться во дворе, ибо «ожидается дьявольски плохая погода». Он сообщил детям, что ночью его посетила блестящая идея: пока не началась буря, он снимет дымовые трубы, потому как, по его предположению, это будет настоящий ураган. Сэм боялся упасть с крыши, где у него обычно кружилась голова (и его страх разделяли близнецы и Эрни), однако ему нравилось с высоты озирать лежащие вокруг просторы. Детям он сказал, что, как только устроится на работу в Департамент по охране природы, он будет настаивать, чтобы в его распоряжение для наблюдения выделили самолет, и вскоре они увидят, как их любимый папочка кружит над Спа-Хаусом. И они должны будут собирать ему сумку с кофе (в термосе), бананами и шоколадом, за которой он будет спускать с самолета строп с большим крюком на конце. Таким же образом он сможет получать письма и телефонные сообщения, а мама – отправлять ему наверх свои длиннющие счета.

В одном углу комнаты мальчиков Сэм обустроил фотолабораторию, и после завтрака, пока девочки, зевая и спотыкаясь от усталости, прибирались в доме, мальчики носились между прачечной, фотолабораторией и котлом во дворе, который только что водрузили на треножник над огнем; специально по этому случаю соорудили очаг из кирпича. Вскоре у них уже был групповой снимок: двойняшки держат голову марлина, Томми ухватился за рыбьи ноздри. Фотографируя, Сэм разглагольствовал об освещении, объективах, о том, под каким углом падают солнечные лучи, заявлял, что снимки, сделанные его стареньким «Кодаком», получаются куда более качественными, чем у многих, кто отдает предпочтение фотообъективу «Тессар», дорогим химикатам и фотобумаге.

– Изображения яркие, ти-да-ти-та-да! – пропел Сэм. – Ну-ка все вместе! Дом наш красавчик! Ти-да-ти-та-да! Да-да-да-да! Толстолобик, ты сейчас опрокинешь бутылку с цианидом, – указал он Малышу Сэму. – Да-да-да! А вотарол ядовитый, убивает аккуратно, незаметно, коварно. Вотарол, дети, это смерть! Одна крупинка в стакане с водой, и все, вас нет. Ну, для Малыша Сэма, может, понадобится две крупинки, потому как он у нас и сам вредный. Что такое вотарол, мальчики мои?

Они ответили.

– Да-да, – подтвердил Сэм, продолжая возиться на крыше. – На вид вотарол как соль или сахар, но вы-то знаете, что это такое, да? Это смерть, окончательная и бесповоротная – полное уничтожение. Стоит кроликам вдохнуть цианида, и они падают замертво, не дожидаясь ангела смерти. Свет не распространяется с такой скоростью, с какой убивает вотарол. В этой маленькой бутылке смертоносная отрава. Отведаете ее на утренник и…

Вас просто охватывает усталость, вы ложитесь и больше не встаете. Так что будьте осторожны, будьте очень осторожны, ибо последствия необратимы! Так, дети, быстро, быстро! Приближается буря. Это не так уж плохо, но и не хорошо, и свету мало. Так, кто дежурит в прачечной?

Малыш Сэм кинулся в прачечную дежурить у котла, Эрни и Сол принялись стаскивать с крыши трубу, Томми стал следить за варкой головы марлина, Эви – застилать тканью мебель в доме, чтобы на нее не оседала пыль, Луи готовила утренник, а мама – обед.

Сэм на крыше стал напевать, а потом крикнул:

– Эй, внизу, берегись! – И на траву полетели кирпичи.

Солнце нагревало крышу, и Сэм пожаловался, что у него кружится голова, но вниз не спустился: «Где желание, там и умение». Из трубы в комнату сыпалась пыль, иногда разом в большом количестве, да еще вместе с сажей и осколками кирпичей. Хенни ворчала. В принципе, все «три женщины» были раздражены, не видя ни красоты, ни благородства в дурачествах Сэма. Тот разобрал кирпичи с южного дымохода и теперь осторожно пошел по крыше к северному. На небе снова клубились пушистые облака.

– Утренник! – внезапно крикнула Луи, и Сэм с Солом, голодные, раскрасневшиеся, возбужденные, торопливо спустились с крыши по приставной лестнице.

Все разом хлынули в гостиную и расселись за столом, словно стайка попугаев. Сэм послал за енотом Проционом, и тот, расхаживая по столу, все обнюхивал, тыкался носом в каждого, со всеми здоровался. Пока Луи разливала по чашкам чай в кухне, Сэм во все горло стал требовать бананы – свой любимый «утренник». А на столе лежали только хлеб и маргарин – бананов не было и в помине. Сэм стучал ножом по тарелке и вопил:

– Мама, мама, дай бананов! Иди и скажи маме, чтобы дала нам бананов, – велел он Эви, и девочка, выскользнув из-за стола, побежала выполнять указание отца. Веселый розовощекий крепыш Томми тоже ринулся в кухню с криком:

– Мама, бананы!

Поднялся всеобщий ор. Дети и Сэм требовали бананов. Хенни сердито бурчала.

– Чего расшумелись? – урезонила всех Луи, принеся в гостиную чашки с чаем. – Нет бананов.

– Мама, бананы! – не унимался Сэм.

– Передайте отцу, что бананов в доме нет, – зло произнесла Хенни. – У нас что, банановое дерево в саду растет? Или, может быть, денежное?

– Папа, бананов нет. Разве в саду у нас растет банановое дерево? – пропыхтел Томми, изображая поезд.

– Папа, мама говорит, бананов нет, – доложила Эви.

Сэм покраснел от гнева:

– Почему нет бананов? Разве я многого прошу? Я тружусь в поте лица, строю для всех нас красивый дом и даже не могу полакомиться бананом? Все знают, что я люблю бананы. Если ваша мама их не покупает, почему никто из вас об этом не позаботился? Почему никто не думает о бедном папочке? – Сделав жалкое лицо, он обвел взглядом сидевших за столом сконфуженных детей. – Это же такая малость. Дети, я подарил вам дом и все, что вокруг – угодья с чудесной природой, реку с рыбой, марлина, все, и взамен не могу получить даже маленький банан? А бананы очень полезны. Кто здесь любит бананы?

– Мы все, папуся, – радостно ответил Сол.

– Тогда нужно позаботиться о том, чтобы они у нас были. Я определю, кто из вас каждую неделю будет покупать бананы.

– На какие шиши? – раздался голос из кухни. – Бананы в море не растут. Передайте отцу, что у меня нет денег на бананы.

– Ведь это все, что я прошу. – Понизив голос, Сэм снова жалобно заканючил: – Я прошу всего один малюсечкий бабанчик. Я тружусь, тягаю с крыши трубы, чтобы во время бури дом не разнесло в щепки и вас вместе с ним, чтобы мамочка могла спать спокойно – сам не знаю, зачем я стараюсь для нее после того, как она поступила с вашим бедным папочкой; она этого не заслуживает, – и все, чего я прошу, это сэндвич с малюсечким бабанчиком, а мне его не дают. И не надо говорить, будто я брюзга. Я не брюзга, а золотой жизнерадостный человек, если учесть, с чем мне приходится мириться…

– Ой, заткнись уже, – перебил его голос Хенни.

– Тс-с, – вторила мачехе Луи.

– Не затыкайте мне рот, – возмутился Сэм. – Надеюсь, в собственном доме я имею право голоса. – И он продолжал страдальчески скулить: – Я всего лишь хочу малюсечкий бабанчик, а мне не дают. Сколько можно просить? Кто пойдет в угловой магазинчик и принесет бедному папочке пару бабанчиков?

Вызвались двойняшки.

– Так и быть, – хныкал Сэм. – Пусть Близнецы принесут бедному папочке бабанчиков, которые давно бы уже лежали здесь на столе, если б в доме были нормальные женщины, а не лентяйки: одни слоняются без дела да тратят деньги на всякие отбросы, если не сказать хуже; у других одни мальчики в голове; а некоторые не приходят по утрам к бедному папочке. – Сэм обратил слезящиеся глаза на Эви, и девочка, съежившись, опустила голову. – Никакого толку от женщин, а вашего бедного папочку воспитывали в духе почитания женщин, потому как якобы они – светлые непорочные существа. Что ж, за последние дни мне не раз представлялась возможность убедиться в обратном.

– С каким наслаждением я свернула бы ему шею, – сказала в кухне Хенни, обращаясь к Луи.

– А я ведь мог свалиться с крыши, – говорил Сэм детям. – И что бы ты стал делать, Эрми? Что ты стал бы делать, если бы твой папа сломал себе шею?

– Ничего.

– Ничего! – Качая головой, Сэм печальным взглядом обвел стол. – Эрми ничего не стал бы делать?

– А что я смог бы сделать? – спросил мальчик. – Ты был бы уже мертв.

– Логично,– рассмеялся Сэм, прикрывая ладонью рот.– А вот и бананы. Ура! Теперь за дело. Ведь почему нам пришлось ждать? Да потому что никто не предусмотрел, не заказал, не принес. Каждый думает только о себе. Женщина, подрывающая устои дома, подобно гнусному термиту, ничтожество, с которым не стоит считаться, но у этого ничтожества есть дяди, тети, кузины и кузены, дети, и детей своих она тоже учит подрывать устои дома, и дом скоро рухнет. Вы заметили, дети, что термиты добрались до рояля? Я хочу, чтобы вы извлекли из этого один урок. Ваш папа плотничает, латая дом, который пожирает вредный муравей, но мы будем чинить быстрее, чем ваша мама разрушает. Как-нибудь, дети, я объясню вам, кто этот термит, что пытается подточить его любящее сердце и нарушить его душевный покой. Когда-нибудь, но не сейчас. Хотя она – ваша мама, дети… она слышит меня и понимает, о чем я говорю. Да, дети, настанет день, и вы поймете, что я делаю для вас. В общем, я хочу сказать, что этот случай с бананами – еще один пример того, что я имею в виду.

– Вы с детьми все бананы съели вчера вечером, – заорала Хенни, внезапно появляясь между шторами, обрамлявшими вход в гостиную, – а мне за вами столько грязи приходится убирать, что некогда думать о бананах! И еще: мне нужны деньги. И будь я проклята, если стану мириться с твоими оскорблениями, которыми ты сыплешь день и ночь. Я отравлюсь. Думаешь, я буду сидеть сложа руки, позволяя детям слушать, как оскорбляют их мать?

– Как говорил мистер Лоуэлл, «почти всегда тот виноват, кто первый разозлился»[163], – в стол процитировал Сэм, даже не взглянув на жену. – Дело в том, дети мои, что бабанчиков нет. Оправдание – это оправдание, а бананы есть бананы. Оправданиями сыт не будешь, и теперь у меня в желудке одна большая дыра.

Дети засмеялись, Хенни заворчала, а Луи, красная как рак, влетела в комнату и упрекнула отца:

– Тебе должно быть стыдно, папа!

– Она идет шатается, вихляет и качается, – поддразнил ее Сэм.

– Я тебя презираю, – заявила Луи.

– Ах, Луи, ах, Лулу! Луи – горячая голова. Луи – упрямая голова. Луи – большая голова, с большим самомнением! Мне моя голова, дети мои, постоянно создает проблемы – буль-буль-булит (болит), а все потому, что тоже большая, очень умная. А тем, у кого голова вместительная и умная, предназначено вершить великие дела. И Луи тоже могла бы вершить великие дела, не будь она такой бедолагой и напыщенной гусыней. Так, ну-ка хором: го-го-го, га-га-га! – Дети вторили отцу, а Сэм продолжал: – Хрю-хрю-хрю, кря-кря-кря. Ты кудык-кудык-куда, девица-красавица? Скотный двор поливать, папе помогать! Папе, папе помогать. И Лулу бы помогла, только курица она, мокрая-премокрая!

– Я – гадкий утенок, вот увидишь! – крикнула Луи.

– Ты гадкая-прегадкая, когда идешь, шатаешься, вихляешь и качаешься. И мокрая-премокрая, поверь мне на слово. И шея у тебя длинная, а нос большой, как клюв. Так, может быть, ты лебедь…

– И голос у нее сладкий, как у лебедя, – вставил Малыш Сэм.

– И Луи танцует «Умирающего лебедя», – добавила Эви.

Дети взвизгнули от смеха, а Луи, раздираемая громкими всхлипами, кинулась из дома.

– Неуклюжая дылда, – удивленно произнес Сэм. – Девочки в этом возрасте ничем не лучше мальчиков. – И от души расхохотался.

Томми выбежал из дома вслед за Луи, чтобы посмотреть, куда она умчалась, и нашел сестру у котла во дворе. Она палкой ворошила костер, раздувая пламя.

– Луи, чего ты плачешь? – спросил он, похлопывая ее по плечу. – Не плачь, Луи, не надо! Он ведь просто дурачится.

– Что для тебя смех, для меня – смерть, – ответила Луи. – Так сказала лягушка мальчикам, помнишь?

– Да, я знаю эту сказку.

– Вот иди и передай ему это.

Томми бегом вернулся в гостиную, где продолжался «утренник», встал перед столом с широкой улыбкой на лице и сообщил:

– Папуся, Луи просила передать: «Что для тебя смех, для меня – смерть».

– Она попросила, чтобы ты мне это передал?

– Да.

– Лулу вечно из всего делает трагедию, – покачал головой Сэм.

– Ой, ой, – вдруг взвизгнул Малыш Сэм. – Уф, папуся! Ой, ой, не могу больше!

– Что стряслось? – весело спросил Сэм.

– Ой, уф, – мгновенно подхватил Сол, хватаясь за живот и корчась – якобы – от боли. – Конец мне, ребята. Прощай, мой колокольчик, прощайте все. Я умираю, папуся.

– Что стряслось-то? – повторил свой вопрос Сэм, глядя на близнецов как завороженный.

– Ни-че-го! – крикнул Эрни, издав ликующий вопль.

– Это они про марлина, – объяснила Эви, поморщившись с отвращением. – Дурачатся. Все утро кривляются. Мама на них сердится.

– Еще, еще, – стал подначивать двойняшек Сэм. – Так что с вами?

– Марлин преследует меня! – вскричал Малыш Сэм, оборачиваясь и вытягивая шею – сначала в одну сторону, затем в другую. Он сполз с самодельной деревянной скамейки. – Я чувствую здесь его запах… смотрите, вот он… выгляньте в окно. Фу-у. Река желтая. Жир плавает – фу-у…

– Передайте маме, что я пал смертью храбрых, – сказал Сэм, довольный их шуткой.

– Пап, может, снимем его с огня, прямо сейчас? – спросил Томми.

– Марлин даст нам рыбий жир, рыбий жир, рыбий жар, – начал скандировать Сэм. – У нас будет крем из марлина, мазь из марлина, масло из марлина, смазка из марлина. Мы будем есть марлина, превратимся в марлина, будем думать, как марлин, будем спать, как марлин. Марлин нужен всем – и нашим великам, и нашим веникам. Так, давайте-ка немного отдохнем, а потом жир по бутылкам разольем.

– Сказано – сделано, – подытожил Сол.

Марлин варился уже больше двенадцати часов, и Сэм велел потушить огонь. Уборка доставила ему огромное удовольствие. Все дети (кроме Луи) крутились вокруг него, с кряхтением перевозя на тачке вязкое варево в больших емкостях, какие только нашлись в доме, – в ведрах, мисках, лейках, горшках. Жидкость они выливали в саду, у заборов, возле сарая Ломасне, стоявшего в тупиковой части улицы, и на газоне перед домом вокруг дерева желаний. Рыбьи отходы, главным образом разваренные до состояния желе шкуру и кости, им предстояло свалить в кучу в глубине сада. Отбросы они закидали землей, чтобы над ними не летали мухи. Сэм сказал, что «одним махом» они произвели два вида удобрений – рыбьи отходы и золу, и если это не блестящий пример плановой экономики, пусть попробуют предложить что-то получше. Между тем в прачечной теперь стояли девять больших и пять маленьких бутылок нерафинированного жира марлина, очистку которого, как сказал Сэм, они произведут в ближайшее время. Поначалу он собирался держать марлина на огне до тех пор, пока рыба не разварится без остатка, превратившись в животный клей, но Хенни постоянно восклицала, что к утру для стирки ей нужен чистый чан, да и «бригада» Сэма уже заметно подустала. Он знал, что до наступления темноты должен привести прачечную в порядок. Малыш Сэм, от природы слабый желудком, ковыляя и оступаясь, с трудом тащил из прачечной полное ведро с рыбьими отходами. Внезапно он выронил ведро к своим ногам и от страха вытаращил глаза.

– Малыша тошнит, – объявил Сол.

– Что-о? От марлина? Не может быть! – рассмеялся Сэм, велев сыну отнести ведро к груде рыбьих отбросов, и мальчик, постояв с минуту, повиновался. – Победа духа над плотью, – провозгласил Сэм, кивая остальным детям, и в подтверждение своих слов приказал Малышу Сэму, когда тот вернулся, вынести еще одно ведро с отходами. Понурившись, мальчик взялся за ведро, но через минуту опустил его и с бунтарским выражением на лице посмотрел на отца.

– Малыш Сэм, – мягко сказал ему отец, – отнеси эти отходы на свалку отбросов.

Мальчик наклонился, затем в смятении глянул на отца, отвернулся от всех и стал давиться рвотой.

– Малыш Сэм вытошнил марлина, – объявил во всеуслышание Сэм.

Неожиданно перед ними выросла Хенни – свирепая разгневанная мегера с распущенными развевающимися волосами.

– Как тебе не стыдно? Здоровый мужик, а издеваешься над детьми! – заорала она. – Вот расскажу соседям, как ты мучишь детей, сразу упадешь в их глазах.

– Томми, мальчик мой, – обратился Сэм к любимцу Хенни, не обращая внимания на жену, – прежде у меня был один огромный недостаток – слабый желудок. Этим страдали многие великие люди, Юлий Цезарь, например. Правда, я не хочу, чтобы кто-то из вас служил в армии. У вас, дети, должны быть крепкие желудки. Малыш Сэм – копия своего отца, и у него тоже будет крепкий желудок: он научится переваривать все что угодно. Брезгливость я искоренил в себе еще в юности: сознавая свою слабость, я вываривал туши, пока от них не оставались одни скелеты, которые потом разделял на косточки, – заодно выучил анатомию. И у меня не было отца, который проявлял бы ко мне интерес. А у тебя, Малыш Сэм, такой отец есть. Малыш Сэм, – сурово добавил он, – твоя миссия еще не окончена. – И, навалив в ведро рыбные отходы, он всучил ведро мальчику.

– Совсем сдурел? – вскричала Хенни.

– Прочь с дороги! – рявкнул Сэм. – Иди на кухню и занимайся своими делами. Не суй свой нос куда не надо, не то я вышвырну тебя из дома. Я не позволю, чтобы ты мешала мне воспитывать моих детей и настраивала их против меня. Убирайся.

Малыш Сэм, надеявшийся, что мама все-таки отстоит его, угрюмо наклонился и поднял ведро с рыбьими отходами. Скрючившись под его тяжестью, он сделал два шага, схватился за живот, и его опять стошнило – прямо возле отца.

– Сэм, – вскричал тот, – хватит уже рыгать. Прекрати истерику, иди, не задерживайся! – Разъяренный, он набросился на жену: – Вот видишь! Это все из-за тебя! Если б не ты, он давно бы уже спокойно отнес ведро. Думаешь, я не понимаю? Строишь из себя добренькую, а на деле подрываешь мой авторитет! Я знаю все твои гнусные трюки! Притворяешься, будто защищаешь детей, чтобы выставить меня жестоким деспотом! Больше я этого не потерплю. Убирайся на кухню, жалкая потаскуха. Малыш Сэм, иди сюда, пока я не выпорол тебя. И поживей давай.

– Айййи-и, – заревела Хенни, как ребенок, складкой халата прикрывая лицо, – айййи-и.

– Папа, Малышу плохо. Зачем ты так? – спросила Эви.

– Не подражай матери! – взбесился Сэм. – Ишь, вылупилась на меня, скривилась, как все Кольеры. Только попробуй зареви. – Эви побледнела, но слезы сдержала.

– Малыша Сэма тошнит, – твердо сказал отцу Сол. Сэм в назидание пнул его по ногам и многозначительно покачал головой.

– Нет, – неожиданно взвыл Малыш Сэм, – нет, меня от гадости этой тошнит.

– Ну вот, – всплеснул руками Сэм, выпрямляясь во весь рост, – вот, добилась она-таки своего… и ты тоже хорош, Поллукс, – отругал он Сола, – поднимаешь бунт на корабле! Одного вы не понимаете насчет Малыша Сэма. А я понимаю, потому что он – это я сам. Мне в жизни пришлось настрадаться из-за своей робости, а недостатки Малыша Сэма – это замкнутость и болезненность. Я преодолел свою застенчивость. Кастор, – окликнул он Малыша Сэма, – подойди!

Восьмилетний мальчик стал медленно приближаться к отцу. Его большие голубые глаза полнились подозрительностью и ненавистью.

– Я сам доделаю, – сказал Сэм.

Он взял ковш, который Хенни использовала при стирке, зачерпнул им со дна чана. Потом схватил Малыша Сэма за шкирку, вывел его из прачечной на недавно зацементированный участок двора у двери и неожиданно окатил мальчика из ковша. Малыш Сэм и остальные дети окаменели от изумления. Сэм даже не рассмеялся, торжествующе глядя на сына. Ни один мускул не дрогнул в лице Малыша Сэма. С него капала зловонная жидкость, голову облепляли рыбьи ошметки, на лицо налип, закрывая глаз, длинный обрывок кожи марлина, отчего он стал похож на отпрыска русалки и бродяги с побережья. Вид у него был забавный, и Эрни внезапно заулыбался, а потом захохотал. Остальные, окружив маленького Нептуна, подхватили его смех, и Сэм в том числе. Лишь Сол, брат-близнец, безмолвствовал, как и несчастный Малыш Сэм. Хенни, с искаженным от гнева лицом, на застекленном крыльце что-то яростно говорила Луи. В следующую минуту та выскочила из дома, крича отцу, что тот поступает «гнусно, отвратительно». Смех стих. На улице было прохладнее, чем обычно бывает в это время года. Малыш Сэм начал снимать мокрую рубашку, приговаривая:

– Фу, какая гадость!

– Отлично! – воскликнул Сэм. – Замечательно! Так, Малыш Сэм, отнеси на навозную кучу еще одно ведро и затем можешь помыться. Дети, читайте, делайте пометки, запоминайте и усваивайте! Как видите, Малыш Сэм мог и сумел побороть свое отвращение! И если бы мне не мешали, жалкие упрямцы, – он злобно улыбнулся дочерям, – вы бы у меня все ходили как шелковые. Жаль, – продолжал он, обращаясь к Эви, – жаль, что я не окатил помоями вашу мамочку, не преподал ей урок. Тогда бы она подумала о своем поведении, а не забивала свою пустую никчемную голову страдальческими мыслями о том, как с ней плохо обходятся. Жертва здесь я. Это я страдаю, ломаю голову над тем, как решить наши проблемы, но разве ты слышала, чтобы я когда-нибудь хныкал и обзывался? Женщины – зло, истеричные тираны, Леди-Малютка. Дай мне слово, что ты никогда не будешь так мучать мужчин. – Он захохотал, увидев, как Малыш Сэм семенит к навозной куче с ведром рыбьих отбросов. – Да, Эрми, – доверительно произнес Сэм, обнимая за шею старшего сына и притягивая его ближе к себе, – знаешь, зря я не облил помоями Луи. Представляю, какой ор она подняла бы, ха-ха! Как мне это сразу не пришло в голову? Может, прямо сейчас окатить ее, а?

– Не надо. Хватит уже, – урезонил отца Эрни.

– Ладно, – рассмеялся Сэм, – как скажешь.

Вернулись двойняшки.

– Папа, можно Малыш Сэм теперь примет душ? – спросил Сол.

– Мама упала в обморок! – с негодованием крикнула Луи от двери черного хода. – Все из-за тебя!

– Ах-ах-ах! – презрительно воскликнул Сэм. – Ты это специально, противная девчонка?! Специально портишь мне настроение? Твоя мама любит падать в обморок! У Малыша Сэма что, языка нет? Сам не может спросить у отца, можно ли ему в душ?

Малыш Сэм молчал.

– Ну? – не унимался Сэм. – Он что, язык проглотил?

– У него рыба во рту, – ответил Сол.

Дети снова возбужденно рассмеялись, и у Сэма хватило ума отослать Малыша Сэма в душ, ибо он видел, что обстановка накаляется, что все на грани срыва. Старая душевая выходила на зацементированный двор, и они видели, как два белокурых мальчика стоят под душем и в четыре руки отскребают вонь с тела и волос Малыша Сэма. Сэм уселся и стал ждать обеда.

– Слишком много шума из-за ничего, лапочка, – сказал Сэм Леди-Малютке. – Почеши-ка мне голову, милая. – Эви стала гладить отца по голове, а тот, млея от наслаждения, наблюдал за двойняшками и давал им указания: – Бросьте свою дежку (одежду) в угол-док – завтра постирочный день, – а теперь мойтесь. Близнецы – странные создания, – продолжал он тихим голосом, обращаясь к Эви, – необъяснимое явление. (Малыш Сэм, не мойся дочиста. После обеда опять полезешь в чан, будешь его отскребать: очень удобно.) Двойняшки – это не два ребенка, а один, понимаешь, да, детка? Они рождаются из одного яйца, разделившегося надвое. Близнецы узнают друга с самого первого мгновения своего существования, когда они еще находятся в состоянии желе. Именно так, лапочка. Кастор и Поллукс, вечно неразлучные, были желе, и сардинами, и ящерицами, и смешными чудищами. Им одновременно приходилось бороться за свою жизнь. И на белый свет они появились вместе, с разницей всего в двадцать минут.

– И если у одного из близнецов болит нога, – вмешался Эрни, привлеченный рассуждениями отца, – второй тоже чувствует в ней боль. У нас в школе одного мальчика сильно ударили по ноге мячом, и у его брата тоже нога разболелась, – рассмеялся он.

– Загадка природы, – сказал Сэм, – хоть в этом и есть большое неудобство. Но все равно они не должны быть неженками, ни один, ни второй.

Чан, в котором варился марлин, чистили и песком, и содой, но от рыбного запаха избавиться так и не удалось. Этот запах забился во все трещины старого цементного пола, им пропитались деревянные стены и полки, дымоход, лохани, стиральная доска, отжимной каток, ящики для белья и грязная одежда. Наполненные жиром четырнадцать бутылок были сальными снаружи. Сэм наконец бросил уборку и решил поэкспериментировать с полученным рыбьим жиром, который уже отстаивался, давая осадок. Он смазал им велосипед, излишки вытирая тряпками; смазал свои старые коричневые походные ботинки, растрескавшиеся и задубевшие от весенней грязи; смазал ржавое железо. Натер рыбьим жиром ноги Томми, надеясь, что это убережет сына от чирьев, которые обычно выскакивали у него весной. Бутылку самого лучшего рыбьего жира он велел отнести Хенни, попросив передать ей, чтобы она попробовала жарить на нем. После он внезапно почувствовал смертельную усталость и сказал, что должен немного вздремнуть перед тем, как опять полезет на крышу.

Снова вышло жаркое солнце, и дом погрузился в тишину послеобеденного отдыха, который всем был необходим. К тому времени тяжелый смрадный запах рыбьего жира невидимыми клубами окутал весь дом, въевшись в каждую его частичку. Одного марлина, которого они мяли, месили, разносили по двору, делая из него жир и удобрения, оказалось достаточно, чтобы Спа-Хаус навсегда приобрел свой собственный характерный запах. Незадолго до полдника в четыре часа, когда все еще отдыхали, Хенни, в одном из своих шелковых халатов, вышла во двор и осмотрелась. Ей казалось, что запахом марлина провоняло все вокруг, но, возможно, у нее просто разыгралось воображение. Чан, по крайней мере, был вычищен. В прачечной на полке стояли в ряд бутылки, подписанные крупным почерком Сэма: ДЛЯ ЖАРКИ РЫБЫ, ВЕЛОСИПЕДНАЯ СМАЗКА, МАРЛИНОВЫЙ БАЛЬЗАМ, МАСЛО ДЛЯ ВОЛОС, ЖИР ДЛЯ ОТДЕЛКИ КОЖИ, ЖИР, ЖИР, ЖИР… Хенни вернулась в свою комнату, но едкий мерзкий запах рыбы настиг ее и здесь. Она ощущала его на своих волосах, а на подушке, на которую она преклоняла голову, осталось едва заметное пятно. На библиотечной книге тоже виднелся след от жирного пальца. Она взяла в руки свои старые тапочки: от влажных подошв в нос била рыбья вонь. На подоле ее серого шелкового халата темнели грязные разводы. В этот момент, пыхтя от быстрого подъема по лестнице, к ней вошла Эви. Она протянула матери маленький флакон.

– Папа говорит, чтобы ты пользовалась этим вместо кольдкрема[164]. Он настоятельно просит, чтобы ты попробовала, потому что китовый жир благотворно действует на кожу.

Хенни молча взяла флакон и, стоя в дверях комнаты, смотрела, как Эви, всем своим видом выказывая неодобрение, спускается вниз. После, разгневанная, она ринулась в комнату Луи, чтобы пожаловаться ей на отца, который был невыносим в своей наглой заносчивости. Луи крепко спала на нерасправленной постели, закинув ноги на спинку кровати; на груди у нее лежала открытая книга.