Небо позеленело, над Банкрофт-Холлом и исчезнувшей линией горизонта повисло облако, а Сэм домой все не возвращался. Ему было одиноко. Бонни целый день оставалась без внимания и заботы. Лишь соседка с нижнего этажа ненадолго забегала к ней, чтобы утешить несчастную. Когда пришел брат, она лежала в постели больная, измученная и сердитая. Где ее ребенок? Соседка сказала ей, что за ним приглядывает какая-то няня, но Бонни хотелось увидеть свое дитя. Кто у нее родился – мальчик или девочка? Светловолосый мальчик. Она должна его покормить. Не раньше чем через сорок восемь часов. Жалобно завывая, Бонни заснула, но вскоре снова пробудилась. Ее не отпускала тревога за новорожденного. Она хотела встать и отправиться к няне, спросила, где ее искать. Соседка ее успокоила: она была уверена, что Джо занимается приготовлениями к тому, чтобы мать с младенцем поместили в платное родильное отделение. Но Бонни знала о Джо то, что не знали другие: та металась в ярости все минувшие сутки. Бонни, если б могла пошевелиться, давно сбежала бы от сестры, но она очень ослабла и думала, что умирает. В комнате, где она лежала, мало что было сделано для ее комфорта: жужжали мухи, было душно, потому что погода стояла знойная, вот-вот могла разразиться гроза. Бонни плакала от беспомощности и, снедаемая беспокойством, думала о тайнах своего существования в последние месяцы. Никогда в жизни она не признается, какие унижения ей пришлось пережить: она снова станет веселой, неунывающей девушкой, неисправимой оптимисткой, какой всегда была. В очередной раз очнувшись от забытья, она увидела в комнате любимого брата Сэма и горько расплакалась в его объятиях, жалуясь на слабость и немощность в преддверии, как она думала, скорой смерти.

Джо хотела, чтобы Бонни немедленно забрали, дабы ей не пришлось давать объяснения окружающим, но Сэм заявил, что их сестра пока еще нетранспортабельна. («Ну что ты мне рассказываешь?! – Сколько держат в роддоме?! – Глупости! – Можно подумать, я не понимаю! – Чепуха!» – восклицала Джо.) Будет лучше, настаивал он, если Бонни побудет пока у Джо – неделю или дней десять, а потом ночью уйдет. Он приедет и увезет ее в Спа-Хаус.

Джо не радовала перспектива неделю, а то и больше жить с Бонни в одной квартире, где всего две жилые комнаты. Заламывая руки, она причитала, что ей стыдно показываться в школе (придется взять больничный), стыдно появляться перед жильцами, которые на днях должны заплатить ей арендную плату. И как быть с маляром, который должен прийти и покрасить ее стены в желто-зеленый цвет? Но Сэм с неумолимой строгостью запретил Джо перемещать Бонни куда бы то ни было, и властная несговорчивая Джо спасовала перед авторитетом брата, мгновенно стала покорной и уступчивой. Сэм велел ей кормить Бонни и найти для нее одежду, добавив с горечью, что через несколько дней обязанность заботиться о сестре ляжет на его плечи, и пусть Джо на этот счет не изводит себя. В задумчивости он возвращался домой, но густой лес и широкая серебристая лента Северна оказали на него благотворное воздействие: на сердце немного полегчало. Ему не пришлось встретиться лицом к лицу с «мерзопакостным шулером», который, по утверждению Джо, стал причиной позора Бонни, потому что, как та часто с уверенностью говорила, не выдавая имени своего возлюбленного, он – холостяк, актер и ныне на гастролях, и Сэм не осмелился вмешаться. Он был мрачен, мучился угрызениями совести и сетовал не на Бонни, а на Судьбу, под стук колес поезда бормоча свои любимые строки:

Как всегда, он остановился у пристани, перекинулся парой слов с капитаном «Мэри III» и затем пошел к мосту. В вышине конусообразными и округлыми стаями носились птицы – тралили воздух, на лету поедая насекомых, сбивались в кучу, собираясь опуститься на деревья. В небе висело странное облако – ярко-золотистое, в форме страусиного пера или хвоста скульптурной лошади. Время было позднее, землю накрывал мрак; светлыми оставались лишь зеленые макушки деревьев, в западной стороне наблюдалось странное свечение. Многие останавливались, глядя на это зловещее пушистое облако, которое искрилось и переливалось, а потом начало рассеиваться; свет концентрировался лишь там, где еще пылали его отдельные обрывки. Постепенно четко обозначилась текстура остальной небесной шири, которую усеивали клочья перистых облаков, удлинявшиеся, переплетавшиеся, сраставшиеся между собой. Сэм услышал болтовню и увидел на другой стороне небольшую группу детей, а также «Гробовщика» Ломасне и старого рыбака Билла, стоявшего на своем участке берега. Они обсуждали лежавшего в воде марлина.

– Ух ты! – воскликнул Сэм. – Надо поторопиться, не то стухнет рыбина. – И он прибавил шаг.

Дети, завидев отца, кинулись к нему с криками:

– Пап, ты чего так поздно?

– Пап, уже поздно готовить парусника[156].

– Пап, а можно мы разведем огонь под котлом?

А Эрни, идя к нему, показывал на небо в барашках и скандировал:

– Грозовые облака – спускай паруса.

После ужина они вооружились фонарем «летучая мышь» (который окрестили «Шляпой старика»), лампами, позаимствованными у лодочников, топором, пилой и шкуросъемными ножами, спустились на берег и принялись разделывать рыбу. Вскоре Малыш Сэм вприпрыжку спустился с темной земляной скалы и сообщил, что огонь жарко пылает и вода в котле закипает. Они собирались варить рыбу всю ночь. На досках поверх лоханей стояли в ряд миски, в которые предстояло собирать всплывающий на поверхность жир; в прачечной-помывочной вдоль стены были выставлены чистые бутылки и пятилитровые банки. Сэм решил преподнести детям урок экономии и приготовить из одной этой рыбы как можно больше домашнего жира. Хенни прислала записку, спрашивая, как ей стирать в понедельник, если в прачечной творится бог весть что. Сэм в записке ответил, что мальчики отчистят всю грязь песком и хозяйственной содой. Они разрезали рыбу на относительно маленькие куски (от шести до девяти дюймов в длину) и бросили их в котел, где воды было не много (вообще-то, варить нужно в пароварке, объяснил Сэм, но «голь на выдумки хитра»). Голову они отложили: сварят ее завтра в котле у себя во дворе. Сэму было любопытно, сколько жира даст одна только голова марлина.

Через двадцать минут, примерно без четверти десять вечера, вокруг стал распространяться запах рыбьей похлебки. Рыба варилась – вонь усиливалась. Они прикрыли огонь и долили воды в котел, поскольку рыбьи куски стали прилипать к его стенкам и ко дну. Дети мельтешили, бегали взад-вперед, передавая сообщения друг другу и отцу. Хенни вышла во двор узнать, откуда взялся этот ужасный смрад и будет ли вонища отравлять ее существование всю ночь. На поверхности кипящей воды в грязной пене уже плавал жир, который они периодически вычерпывали в эмалированные миски и ведро. Из котла валил дым, воздух в прачечной превратился в пар. Хенни ходила по дому, заламывая руки, и все бурчала, что этот мерзкий запах из комнат никогда не выветрится.

– Дом Хасси провонял рыбой, а теперь вот и мой собственный. Вся моя жизнь превратилась в одну сплошную рыбную похлебку.

Потом, когда она пошла наверх, «подальше от вони» – хотя отяжелевший от смрада воздух заполонял все уголки дома, медленно поднимался вверх, добрался до второго этажа, до крыши, дымовых труб и стал расползаться в разные стороны, – началось настоящее веселье. Сэм устроил детям ночное гулянье. Освещаемые бликами пламени, они по очереди поддерживали огонь под котлом, а сами в это время рассказывали длинные истории, шутили, предавались воспоминаниям.

– Ни у мужчин, синьор мой, ни у женщин… – декламировал Сэм.

– Когда Молóх, свирепый бог, детишек пожирал, он, будто дьявол во плоти, свой голод утолял[157], – процитировала Луи.

Дом был готов ко сну. Дети по очереди подходили к отцу, жалуясь на запах, но в итоге садились вместе с остальными и, полусонные, дышали вонью.

– Superbus,– воскликнул Сэм,– superbus[158], отличный запах! Мои останки, когда вам случится их понюхать, и то не будут так славно пахнуть!

– Прекрати! – закричала Луи.

– Вонь бывает разная, – начал дурачиться Сэм, подпрыгивая. – Вонь бывает красная. Сопливая и крикливая. Колодезная и визгливая. Собачья и кошачья. Вонь дождя, что льет часами. Вонь дохлой рыбы и грязной посуды. Вонь водорослей, моллюсков, трупов, рачков и всех чудес соленого моря. Вонь утопленников, выброшенных из морских глубин. Раздувшиеся, обезображенные, они качаются на волнах, и стоит воткнуть в них нож… фу-у-у! – зажал он нос.

– Фу-у-у! – вторили ему дети, тоже зажимая носы.

– Фу-у-у! – снова скривился Сэм и затем спросил: – Скажите, дети, разве вам со мной не весело? Так, – продолжал он, – мы должны по очереди следить за огнем всю ночь. Нельзя, чтобы он вырвался от нас, ведь мы живем в деревянном доме, хоть на вид он вовсе не деревянный. Кто хочет поудить рыбу?

– Папуся, кажется, дождь собирается, – заметил Малыш Сэм, морща нос. – Дождем пахнет.

Словно в подтверждение его слов раздалось тихое громыхание, возможно, где-то в северо-западной стороне. Воздух заколыхался, как занавеска.

– Рыба, конечно, там будет,– сказал Сэм,– но, пожалуй, мы опоздали. Поэтому идем спать. А Леди-Малютка первой будет нести караул до восьми ударов колокола[159]. Потом она разбудит Лулу, и та встанет на «собачью» вахту[160], потому что она задириста, как собака. После останутся еще две вахты. Первые два часа отстоит Малыш Сэм, вторые два – Сол, поскольку они ничего не могут делать «наполовину».

– А ты, папуся, когда будешь дежурить? – спросил Эрни.

– А я – начальник караула, – заявил Сэм. – Я не должен стоять вахту. У начальника много забот. Он не может делать все и сразу. – Сэм озорно улыбнулся детям. Однако Хенни, услышав, что дети будут дежурить у костра, прислала мужу гневную записку, и в итоге они составили новый график: каждый, включая Сэма, должен отдежурить два часа, поддерживая огонь, снимая пену, помешивая в котле и оставляя чашку чая для своего сменщика.

А ночь не дремала. Небо ворчало, недра стонали, деревья тяжело вздыхали, словно вся земля превратилась в деревянный корабль, который пытался удержаться на убийственных волнах штормового моря. Громовые раскаты усилились, звучали все ближе; небо раскалывали яркие вспышки молний, будто огненные шары летели на землю от самого преддверия рая. Потом небо и земля задрожали, слились воедино, напоминая гофрированный лист, который расчерчивали зигзаги молний. Побледневшие, трепещущие дети носились по двору как сумасшедшие. Они с пеленок были научены не бояться сил природы, но эта аномальная гроза вызывала удивление.

Хенни не могла заснуть. Она спустилась за младшим сыном, взяла его с собой наверх, легла вместе с ним в постель, держа на руках тяжелое тело спящего малыша, пока стало невмоготу, потом положила его на кровать рядом с собой. Из окна комнаты ей открывался привычный вид – безобразные покосившиеся крыши, кусочек каменистой улицы, корявый деревянный мост, бесцветная бурлящая вода, на которой плясали лодки. Где-то за пределами ее мира орал зычный голос, что-то трещало, громыхало листовое железо; каждые несколько минут небо – вдали и вблизи – озаряли огненные языки, вырывавшиеся из открытой топки. Порой создавалось впечатление, что на горизонте пылают семь огромных свечей, которые снесла крылом гигантская птица. Дождь бушевал, обрушиваясь на землю струями и потоками.

Хенни запахнула на себе халат, ринулась вниз и разъяренно забарабанила в комнату Сэма, спрашивая, неужели из-за проклятой большой рыбы детям не дозволено ночью поспать и они должны утопать в залитом водой дворе.

– Иди спать, – отозвался из-за двери Сэм.

– Я терпеть не могу рыбу, но если твой вонючий марлин нуждается в пригляде, я сама за ним присмотрю, нежели позволю, чтобы бедные дети страдали всю ночь из-за твоих идиотских прихотей!

– Возвращайся к себе! – крикнул Сэм. – Я сам присмотрю, раз уж ты все равно меня разбудила.

Ворча и всхлипывая, Хенни поплелась наверх, но когда увидела, что муж одетым вышел из своей комнаты, вернулась в постель. Взялась играть в карты, решив, что после Сэма следующие два часа дежурить будет она – вместо Сола, которого следовало разбудить, согласно составленному графику.

С неба, словно падающий пепел, с шипением лилась темнота, прорезаемая струйками огня, а потом внезапно раздавался взрыв. Хенни начала раскладывать свой знаменитый двойной пасьянс (из двух карточных колод). Первый раз выпали одни червы и бубны, но ни одну из карт переместить не получалось; второй расклад состоял из карт пиковой и трефовой масти, и опять-таки ни одну из них нельзя было переложить в какую-то другую стопку. Третий расклад – из карт смешанных мастей – на первый взгляд казался совсем безнадежным, но игра, как ни странно, пошла быстро, причем по воле случая, а не из-за того, что она плохо перетасовала колоды. И у Хенни, имевшей обыкновение жульничать в свою пользу, на этот раз возник соблазн перехитрить себя, сделать так, чтобы пасьянс не разложился по мастям. Однако через пять минут игра была окончена! Забыв про грозу и рыбу в котле, Хенни беспомощно смотрела на восемь карточных стопок, что лежали перед ней; каждую из них венчал король. Игра, в которую она играла всю свою жизнь, завершилась. Ей больше нечего делать, нечего раскладывать. Рассерженная, она снова взяла карты, старательно перемешала их и начала раскладывать по той же старой схеме, но, выложив девять карт, вдруг подумала, что, быть может, пройдет еще пятнадцать-двадцать лет, прежде чем что-то сложится, и ее затошнило от игры, от ее бесцельности и бессодержательности. Она быстро собрала в кучу карты, швырнула их в выдвижной ящик, затем встала и подошла к окну, глядя на вспученную желтую воду реки.

Когда разбуженный грозой Эрни встал и решил проверить, сменился ли дежурный у костра, мать сказала ему:

– Передай отцу, чтоб не будил Сола. Вместо него подежурю я. Заодно рассортирую одежду и повяжу там. – Ее сообщение должным образом было доставлено адресату.

Сэм воспринял решение жены как жалкую постыдную уступку, признание того, что ее интересует и варка марлина, и его плановая экономика.

– Ладно, – злорадно произнес он, – передай своей матери, если хочет – но только если хочет, – пусть подежурит у котла с двух до четырех, а потом ее сменит Сол.

– Не надо, папусик, не позволяй ей. Мама не выносит запаха рыбы.

– Гораций, много в мире есть того, что вашей философии не снилось[161], – рассмеялся Сэм. – Не переживай, сын. На то, чего не видит глаз, разевается рот. Быстрый умом любого плутня вокруг пальца обведет. Как бы громко я ни стучал, а в карман себе залезть не дам. Твоя мама, мой милый мальчик, лишь прикидывается, что ей безразличны наши дела. Из непонятного глупого женского упрямства она притворяется, что приносит себя в жертву, а в действительности ей хочется быть одной из нас. Неужели сам не видишь, Эрми? Учись разбираться в женщинах, сынок! Женщины – это проклятье, от них одни неприятности. Ими надо уметь управлять, так-то вот. Если мама хочет подежурить у котла, в котором варится марлин, пусть дежурит, говорю я.

Неуверенно смеясь, Эрни отступил. Луи, разбуженная грозой и болтовней во дворе, тоже приплелась в прачечную и, когда услышала, что Хенни предстоит дежурить у котла, пришла в крайнее негодование, но Сэм лишь весело рассмеялся, ткнул ее пальцем под ребра и велел не вмешиваться.

– Бедная мамина защитница заступалась, заступалась да по мордочке схлопоталась!

Сырой воздух был пропитан парами рыбной похлебки, которые грозовой ветер разносил по двору. Луи понеслась наверх с криком:

– Мам, я уже не сплю! Я послежу за котлом!

– Иди спать, а то утром сама будешь как вареная сова!

– Я послежу!

– Я сама послежу. И не спорь со мной, иди спать. Бог даст, подхвачу простуду и сдохну!

В окно Луи увидела, как Сэм и Эрни идут к обрыву, чтобы посмотреть на вспученную реку. Они с трудом тащились по превратившейся в болото земле, вода хлюпала у них под ногами. Они смеялись, брызгались.

– Давай наперегонки до прачечной! – крикнул Сэм.

– Давай, – согласился Эрни.

Оба бегуны были никудышные, у Эрни скоро закололо в боку, и Сэм пришел первым.

– Я победил! – радостно воскликнул он. Бросив палку, на которую опирался, Сэм ринулся в прачечную и снял с котла крышку, проверяя, как варится марлин. – Я готовлю ценное блюдо! – продолжал он. – Сэм Смелый, не чета женщинам, варит не ядреную похлебку. Сэм Смелый варит то, от чего польза человеку, лошади и мотоциклу, – эфирное масло!

Хенни, с запавшими сердитыми глазами, внезапно встала и прошла мимо него.

– Эрни, дорогой, – обратилась она к сыну, – раз уж твой умный отец здесь, глупым людям можно пойти и чего-нибудь поесть. Пойдем я напою тебя молоком и уложу спать.

– Эрми-бой, ты отсюда ни ногой! – насмешливо рявкнул Сэм. – Тебе поручено нести караул, значит, ты должен быть рядом с Сэмом. Иди скажи своей матери, чтобы приготовила для нас кофу.

– Пап, я спать хочу, – жалобно произнес мальчик.

– Делай, что велит отец, – улыбнулся Сэм.

Хенни снаружи пробурчала в бессонную ночь:

– И когда только он прекратит втягивать детей в свои глупые обезьяньи забавы и даст им спокойно расти? – И пошла в дом варить кофе. Поставив на стол горячий кофейник, а также фрукты и бутерброды, она с крыльца крикнула: – Эрни, скажи отцу, что его кофе на столе.

– Кофе на столе, на столе? – уточнил Сэм. – Если не на столе, я в дом не пойду.

– Заткнись уже, – тихо проворчала Хенни. Мальчик посмотрел на отца.

– Принеси мне кофу, – велел Сэм, – потом иди сам что-нибудь быстренько проглоти и спать. Но прежде, Эрми, давай-ка очисти леску от водорослей. Хорошего рыбака из тебя никогда не выйдет, если не будешь ухаживать за леской.

Мальчик взял мокрые спутанные снасти и принялся приводить их в порядок, а Сэм тем временем все продолжал его наставлять. Наконец Эрни уныло поплелся по двору к кухне, чтобы чего-нибудь поклевать.

Сэму вдруг стало одиноко в прачечной, где компанию ему составлял только булькающий котел, из которого поднимался восхитительный, на его вкус, густой аромат рыбной похлебки. Вдыхая его, он прикидывал, сколько жира ему удастся натопить – галлон, а то и два. Но в чем смысл всей этой возни? Разве жизнь его не пуста? Он вечно пыжится, развлекая детей – придумывает для них занятия, учит быть добропорядочными людьми, а они глядят по сторонам, выбирают свои дороги, и женщины сбивают их с толку, так и норовят отнять у него. «Не думай об этом», – урезонил себя Сэм. Встряхнувшись, он принялся выправлять молотком погнутые гвозди, которые повытаскивал из старых ящиков: в хозяйстве все пригодится. Кто попусту не тратит, тому всегда хватит. Это справедливо и в отношении энергии. Не трать попусту душевные силы, они понадобятся для великих дел в будущем, может быть. «Не исключено, что мне предложат высокую должность, – рассуждал Сэм. – Как знать? И к этому нужно быть готовым. Усердно трудишься, трудишься из года в год и вдруг – хоп! – тебе выпал счастливый билет. Ну а пока я тружусь на благо своей маленькой общины – веду ее за собой, создаю настроение в Истпорте, пестую в окружающих чувство гражданственности, перед членами родительского комитета выступаю с докладом о мире и прогрессе и скоро буду оказывать помощь в сохранении наших водных ресурсов, в том числе в зоне прибрежья, а также способствовать увеличению их богатства. Мужчина – символ плодородия, и приумножение – его работа. Да, нельзя отчаиваться. Кто ждет, тот дождется. И ждать нужно во всеоружии. Одолевая всех врагов, включая врагов духа твоего – усталость, разочарование. Я несу свет людям, и свой факел я передам одному, двум, трем из своих отпрысков. А пока я должен наблюдать, ждать и молиться – нет, не молиться, а учиться вести за собой ближних своих, ибо мне дана моральная сила. Где Лулу? Это те мысли, которые она должна понять. Несчастная, растерянная, беспокойная Лулу! За всех-то она тревожится. Готов поспорить, она сейчас не спит. Мой дух не дремлет, а между мной и ею существует прямая взаимосвязь, мы с ней на одной волне…»

Сэм побрел вокруг дома. Когда вышел на газон со стороны переднего фасада, свет в окне Хенни погас. Зловонные пары рыбной похлебки выплывали из прачечной и окутывали дом. Гроза наконец-то миновала. О ней напоминали только сполохи на небе, остатки дождевых облаков и лужи под ногами. Вода в реке тоже поднялась. Сэму казалось, что природа облизывает его ступни, словно рабыня, словно женщина, о которой он где-то читал: она обмывала ноги возлюбленного и вытирала их своими волосами.

В комнате Луи зажегся свет.

– Как я и думал, – сказал сам себе Сэм. – Так и знал. – Он увидел, как Луи вышла на веранду, выглянула во двор, посмотрела на него и снова исчезла в глубине дома. «Еще очень рано, рассвет только занимается, – думал Сэм, – а она уже не спит. Раз проснулась, мы с ней прогуляемся». Он вернулся в дом и тихо поднялся по лестнице, вспоминая Дженни Максим, девочку из Балтимора, с которой познакомился в доме миссис Пилгрим. Дженни обожала природу. Дверь Хенни была плотно закрыта, а дверь Луи – приотворена. Девочка что-то бормотала в своей комнате. Свет горел, и сквозь щель Сэм увидел, что Луи лежит в постели, подложив руки под голову, наматывает на пальцы пряди волос и декламирует:

– Заступись за меня, о великий Бог демократии, одаривший даже темноликого узника Бэньяна бледной жемчужиной поэзии; Ты, одевший чеканными листами чистейшего золота обрубленную, нищую руку старого Сервантеса…[162]

Сэм не был знатоком литературы и подумал, что Луи сочинила это сама (но сказал себе: ничего другого и не следует ждать от ребенка Сэмюэля Клеменса Поллита). Приникнув к щели, он с улыбкой наблюдал за дочерью.

После паузы, во время которой Сэм старался дышать тихо, чтобы не выдать себя, Луи снова пробормотала:

– Вражда взывает к смерти, а я жажду жить. – (Письмо Нижинского к Дягилеву.) На это Сэм опять улыбнулся, радостно думая: да, как и я, она любит любовь и ненавидит ненависть. Нельзя придумать более удачной фразы для начала откровенного разговора, на который он собирался вызвать ее на рассвете (они не станут будить Малыша Сэма; вместо него дежурить у котла будет она).

– В городе – любовь, в деревне – похоть, – произнесла Луи, – буря душит землю, река пожирает берег, вершина холма попирает небо…

Здесь уж Сэм не выдержал и, шагнув в комнату дочери, сурово сказал:

– Ты несешь галиматью, в которой нет ни капли здравого смысла. Что это за автор, которого ты цитируешь, а, Лулушка?

Девочка грозно сдвинула брови:

– Никого я не цитирую. Сама сочинила.

– Ну и фантазии у тебя, – прокомментировал Сэм. – Ты слишком много времени предоставлена сама себе, оттого и глупости всякие лезут в голову. Не понимаю я их. Вставай и одевайся. Я хочу с тобой поговорить.

– Утро еще не наступило, – сердито возразила Луи, густо покраснев.

– Твоя очередь дежурить у котла с марлином. В любом случае я не сплю и вижу, что должен многое тебе объяснить.

– Ты ничего не знаешь, – презрительно скривила губы Луи.

– Одевайся, упрямая девчонка.

– Тогда выйди.

Сэм удалился, со стуком закрыв за собой дверь, и затем крикнул:

– Пожалуйста, поторопись. Сэмулам хочет с тобой поговорить. – Это он произнес приятельским тоном, чтобы она была настроена к нему дружелюбно, когда сойдет вниз. Похлебка теперь томилась на медленном огне, и когда Луи вышла к отцу, Сэм предложил: – Давай встречать восход солнца. Будем прогуливаться до бухты и обратно и присматривать за огнем.

Они заглянули в котел, в котором плавал жир, местами до двух дюймов толщиной, и потом пошли по темной от дождя сонной улице. Клубившиеся на небе облака поднимались выше и неслись прочь. Вдалеке на востоке пробивалась голубизна, но волны и деревья все еще сливались в сплошную стену.

– Лулу, – серьезным тоном начал Сэм, – вероятно, мне следовало раньше поговорить с тобой, как со взрослой женщиной. Нам хочется, чтобы отношения между мужчинами и женщинами были идеальными, но, как ты наверняка уже сама поняла, они далеки от идеала. Твое воспитание, хоть оно и не без изъянов, помогло тебе осознать, что нельзя винить ту или иную сторону: просто нужно уметь и хотеть подладиться друг под друга и проявлять терпение. Надеюсь, ты будешь счастлива, Лулу. Очень важное качество, Лулу, это самоконтроль, а также умение сосредоточиться на множестве научных проблем, как решенных, так и нерешенных. Тайны природы – богатая пища для деятельного ума: надеюсь, ты будешь в числе исследователей и искателей. Чем ты хочешь заниматься, Лулу? – Девочка молчала. – Отцу-то можно сказать.

– Не знаю.

– Ныне женщины пользуются большей свободой. Надеюсь, ты сделаешь выбор в мою пользу: останешься со мной и, подобно мне, будешь бороться за безграничную свободу всего человечества. Но на примере собственной жизни ты должна понимать, что свобода и разнузданность – это разные вещи. Ты от этого пока еще далека, хотя нынешний мир полон соблазнов, искушающих в равной степени и мужчин, и женщин. И один из таких соблазнов – секс, на что я мог бы тебе и не указывать, поскольку ты сама это прекрасно знаешь, Лулушка. Кто-то поддается этому соблазну рано, кто-то поздно, а есть счастливчики, вовсе не ведающие, что такое секс, который порой заставляет нас изменять самим себе. Я слышал, ты упоминала что-то, подразумевающее, я бы сказал, половое влечение – символы, примеры, слова, смысл которых, вне сомнения, ты пока еще не вполне осознаешь. Каковы бы ни были твои чувства на сей счет, Лулу, это дело твое. Главное, помни: самоконтроль – наша охранная грамота, а потакание собственным инстинктам ведет либо к пустой трате сил, физических и душевных, к надругательству над возвышенными чувствами, либо к неразборчивым связям с представителями противоположного пола, что чревато венерическими заболеваниями, о чем противно даже говорить, и я никогда не завел бы этот разговор, будь у тебя пристойная мать. Но таковой у тебя нет, и эта обязанность ложится на меня, твоего отца. Мне так же неловко, как и тебе. Обещай мне, Лулу (странно, что мы обсуждаем это в ранние часы девственного рассвета, на границе ночи и дня, между морем и небом): если тебе приглянется какой-то мужчина или юноша, ты не будешь думать о нем серьезно, пока не вступишь с ним в брак; или, если случится так, что тебе придется пойти с мужчиной или юношей, Лулу, я рассчитываю – мне это представляется целесообразным, поскольку в таких вещах я понимаю больше, чем ты, – что ты потребуешь у него медицинскую справку.

– Ни за что, – рассмеялась Луи.

– Не дашь обещания?

– Никогда так не поступлю. Это же глупо.

– Ты сама не понимаешь, о чем говоришь, – хрипло произнес Сэм.

– Мое сердце переполняет любовь. Мне ведома только любовь! – исступленно вскричала Луи, заливаясь слезами. – Какое отношение все это имеет к моей любви? Не лезь, куда тебя не просят.

– Успокойся, Лулу. С Эрни я тоже сегодня говорил. И сказал ему, чтобы он поставил меня в известность, когда начнет думать о девочках.

– Он никогда ничего тебе не расскажет, – с ожесточенностью в голосе заявила Луи. – Это я знаю точно. Никто из детей никогда не станет с тобой откровенничать.

– Лулу! – воскликнул Сэм, ошеломленно глядя на дочь. – Но я же с тобой откровенен! Рассказываю тебе все, что ты способна понять о жизни и человеческой природе! Девочка моя родная, я – твой отец, и ты, естественно, взираешь на меня как на человека, который выше всяких мирских соблазнов, но это не так: я тоже склонен поддаваться искушениям. Соблазн есть соблазн, Лулу. – Он елейно улыбнулся дочери. – И самое ужасное, что тебе хочется ему уступить. Причем с радостью! – Улыбаясь сам себе, он уткнулся взглядом в землю. – Есть одна чудесная молодая женщина, Лулу. Идеальная спутница жизни для меня. Если б я женился на ней, наш брак свершился бы на небесах. Но я, разумеется, не могу, поскольку уже женат – на твоей матери. И та женщина испытывает ко мне столь же нежные чувства, всем пожертвовала бы ради меня, будь это возможно. Я сказал ей: «Я знаю тебя, моя девочка, знаю, что ты готова ради меня отказаться от всего. И все, что я от жизни теперь прошу – ибо гордость моя растоптана, – это чтобы ты была моей постоянной спутницей, всегда рядом, и в горе, и в радости. Я знаю (только вчера я сказал ей это, Лулу), что жизнь для тебя теряет всякий смысл, если меня нет с тобой. Я знаю, что ты готова существовать на задворках жизни, не имея детей, – лишь бы я был с тобой. И тогда мы вдвоем, преисполненные оптимизма, с надеждой смотрели бы в будущее. И пожалуй, это даже лучше, чем растить детей, – к тому же дети у меня уже есть». И знаешь, Лулу, что она ответила? – Его голос дрогнул. – Она сказала: «Да, я согласна». Но я не вправе требовать от нее такой жертвы! В глазах окружающих это позор, бесчестье. И наш маленький старый мир не всегда неправ. Доброе имя что-то да значит. Не имея доброго имени, Лулу, что хорошего мог бы я совершить? В большинстве своем мир населяют простые добропорядочные люди, и они верят в простые житейские истины, в которые верила моя мать, – считают, что жить надо по-честному, так, как повелось испокон веков. И мы не можем нарушать правила, предписывающие вести честное скромное целомудренное существование и не подрывать устои семьи. Дом, очаг, семья, отцовство – вот те идеалы, которые ценили древние римляне, пусть сами они не всегда жили в соответствии со своими принципами.

Луи разрыдалась.

– Бедная Лулу, ну что ты все время ревешь? – ласково произнес Сэм. – Потонуть можно в твоем океане слез.

– Ты должен меня отпустить, – заявила девочка. – Ты должен дать мне свободу.

– Лулу, – строго сказал Сэм, – ты никогда не оставишь меня. Ты не должна меня бросать. Мы с тобой должны вместе противостоять грядущим бурям. Наш дом наполнен холодной злобной ненавистью. Я сказал об этом и своей славной девочке. Ты нужна мне, Лулу, как вал между мной и ее ненавистью, вал пылкой любви. Я не могу жить в атмосфере ненависти. Такая жизнь не для меня. И я знаю, что тебе тоже тяжело, Лулу, – можешь не рассказывать. Если б ты только знала, как счастлив я был, когда ты появилась на свет из чрева матери. Женщины так много значат для меня. Они верят в меня (как верят в мужчин, ибо они для того и рождены, Лулу, и именно поэтому я не хочу, чтобы ты становилась циничной особой), слушают меня – и любят меня, в чем я искренне убежден, хотя я всегда был слишком скромен и, пожалуй, слишком застенчив, чтобы должным образом распознать их любовь, и они всегда помогают мне и жаждут любить Природу так, как люблю ее я. Женщины – благо для мужчин. О Лулу, если б я женился на подходящей женщине, каким бы великим человеком я стал! Я был бы замечательным человеком, гораздо лучше, чем теперь. И наши дети, счастливые от того, что их любят отец и мать, играли бы у моих ног, постепенно взрослея, превращаясь из невинных здоровеньких хохочущих малышей в крепких прямолинейных подростков, потом – в юных наивных идеалистов и наконец – в энергичных и верных зрелых мужей! Но я вполне доволен тем, что имею. Не думай, я не критикую твоих братьев и Леди-Малютку. Пусть они и не совсем такие, какими я хотел бы их видеть, но они дороги мне: они пойдут по правильному пути, ориентируясь на свет. Преодолеют все невзгоды. Я хочу, чтобы ты знала, Лулу: на всех вас я возлагаю большие надежды. – Не дождавшись ответа, Сэм добавил: – Лулу, а что ты хочешь рассказать мне про свои маленькие тайны?

– Я хочу уехать.

– После всего, что я тебе сказал?

– Я должна уехать. Ты должен дать мне денег, и я отправлюсь в Харперс-Ферри.

– Должен! Должен! И не подумаю! Ты пока несовершеннолетняя, и я все еще надеюсь, что ты станешь более покорной! Я не потерплю твоего окаянного упрямства. Выбью из тебя твой жалкий строптивый дух, потому что до добра твое своеволие тебя не доведет. Какой мужчина взглянет на тебя, если с твоего жирного поросячьего лица не сходит унылое выражение? Думаешь, мужчинам нравятся такие лица? Слава богу, ныне женщины имеют возможность устроиться на работу – при наличии хорошего образования. В пору моей молодости пристойная внешность имела значение, если ты хотел произвести впечатление на окружающих. На жизнь худо-бедно заработать ты сможешь, но я хочу, чтобы ты была счастлива. Ты не должна быть смурной, должна улыбаться. Ты замечала, что, когда мы с тобой вместе идем по улице, на меня и мужчины, и женщины смотрят с улыбкой, а на тебя – с недоумением, удивляясь кислому, хмурому выражению твоего глупого лица?

– Замечала, – ответила Луи. – Ты должен меня отпустить. Я все равно уеду.

– И как ты это представляешь? Как будешь жить сама по себе?

– Мы с Клэр летом пойдем в поход одни.

– С мальчиками, очевидно.

– Да нет же! Мы пойдем пешком.

– Ну что за дурочки, что за глупые бестолковые щенята! – Сэм ринулся вперед, отступив от дочери на два ярда. – Глупые, избалованные, кичливые дурочки. Что вы о себе возомнили? Что две девочки могут делать в походе? Ты не понимаешь, что вы абсолютно беспомощны? Что вы будете делать ночью? Где будете спать? В чистом поле?

– У тети Джо в Харперс-Ферри и у Хейзел в Чарльзтауне в Западной Виргинии, – ответила Луи. – Мы все продумали, И у Клэр тоже есть друзья. А еще есть Прайоры, мамины родственники из Фредерика. Никакие это не глупости.

– А деньги где возьмете? На житье, на пропитание?

– Ну… – запнулась Луи, – они, наверное, нас покормят.

– Если хочешь знать, – с беспощадностью в голосе заговорил Сэм, – твоя тетя из Харперс-Ферри только что отказалась взять тебя к себе на лето: ей это больше не по карману. Как только денежки Кольеров испарились, от меня все отвернулись: раболепство людей оскорбительно. Ты еще с подобным не сталкивалась. Ты останешься здесь и будешь мне хорошей дочерью, заботясь о братьях и сестре, а Хенни я прогоню. Своим упрямством ты вынуждаешь меня сделать ужасное признание. Твоя мачеха часто изменяла мне… – Умолкнув, Сэм поднес руки к лицу и сжал их вместе. – С другим, с другим мужчиной. Я даже подумать не мог, что такое возможно в моей семье. Я самый лучший муж на свете, никогда не изменял ей, как бы меня ни соблазняли, а соблазнов у меня много. А теперь я знаю, что это длилось годами. Да что тут говорить! Только мы поженились, как мой лучший друг – Марк Коулфакс… мне даже имя его произнести противно… с тех пор я вообще утратил веру в дружбу… Так вот, твоя мачеха встречалась с ним. Она утверждала, что между ними ничего не было, и я ей поверил. Ну а мужчины всегда лгут в подобных ситуациях, из ложного чувства доблести, и правды я так и не узнал. И вот теперь благодаря – да, именно «благодаря», как ни прискорбно это признавать, – отвратительной анонимке, мерзкой, но правдивой, я узнал, что твоя мать гуляла с каким-то мужчиной, пока я трудился в составе тихоокеанской экспедиции, и я даже не уверен… О Лулу, Лулу! – Сэм заплакал, и Луи замерла, испуганно глядя на отца. – Лулу, я даже не уверен, что Чаппи, мой большеглазый Крабчонок, это мой сын. Родное мне существо… Лучше бы он вообще не родился. Это уж не лезет ни в какие ворота. Возможно, это скоро станет широко известно. И как мне тогда быть?

– А с мамой что будет?

– Сама кашу заварила, вот пусть теперь и расхлебывает. Мне нет дела до женщины, которая без зазрения совести порочит мое имя. И тем не менее, – с сожалением добавил Сэм, – я вынужден жить с ней, Лулу, ведь у нас есть дети, и посему мы навечно связаны дьявольскими узами плоти. Я не знаю, что делать.

В молчании они повернули назад, к своему зловещему дому.

– Теперь ты понимаешь, Лулу? – тихо произнес Сэм спустя какое-то время. – Теперь понимаешь, почему ты должна всегда быть рядом со мной? У меня слишком много забот, я несу на свои плечах непосильно тяжкое бремя.

До самого дома Луи не произнесла ни слова. Брезжил рассвет. Ветер очистил от туч небесную ширь, на которой лишь кое-где виднелись клочки бледно-желтых облаков. Сэм принял молчание дочери за покорность и, стряхнув с себя свои печали, вошел в прачечную и принялся бодро ворошить уголья под котлом, раздувая огонь.