Хенни два дня прогостила у Хасси. Особо не думая о своих невзгодах, просто сидела с книгой в руках или проводила время в обществе Хасси, или Кэти, или служанки в затемненной комнате в глубине дома с линолеумом на полу и мебелью из мореной сосны – читала, плела кружева, пила чай или кофе. Она починила одежду на куклах из коллекции Кэти, заглянула в старый сундук с серебром, который Хасси увезла из Монокаси в качестве своей доли наследства. Там же лежали две статуэтки из дрезденского фарфора – две пастушки: одна в черном кружевном платье, вторая – в белом. Эти фигурки Луи обожала с самого детства. Завернув их в тряпку, Хенни подошла к Хасси и спросила, можно ли взять статуэтки для бедной девочки, которой они всегда так нравились.

– Как подумаю, что мы втягиваем бедную девочку в наши вонючие разборки, от стыда сгораю, хоть вешайся, – добавила она.

– Мне они точно не нужны, – разрешила Хасси, хлопотавшая по хозяйству в красивом переднике в синюю полоску. В дом через заднюю дверь с проволочной сеткой из рыбной лавки проникал соленый вязкий запах сырого цементного пола. Хенни ненавидела рыбу и весь день добродушно жаловалась на эту вонь. Рыбой пропитались занавески, клеенки, кухня, говорила она, а Кэти лишь морщилась. Худышка с осиной талией, она почти ничего не ела в силу своей утонченности. Отец ее зарабатывал продажей продуктов питания, изготовленных из потрохов, обожал рубец, фаршированную гусиную шейку, куриную гузку; мать, плотная крепкая женщина, ударом руки убивала рыбу, обваливала ее в соли, смело погружала руки в бочки. Как-то раз Кэти увидела, как мать свернула курице шею, и с тех пор не могла есть птицу. Мясо кролика она тоже в рот не брала, потому что однажды ей случилось увидеть, как его свежевали. Она вообще ничего не могла есть, кроме отбивных из ягнятины. Все шло к тому, что она станет идейной вегетарианкой; просто бедняжка в силу своего юного возраста пока не имела никаких прав и была вынуждена питаться тем, что ели в семье. Она с удовольствием проводила время в обществе тети Хенни, на все отзывавшейся возгласами «чушь» и «дрянь», и с округлившимися глазами слушала истории о презренных людишках, паршивых от лепры, бесхребетных от костоеды, моральных и физических уродов, которых Хенни с Хасси знали лично или просто встречали на улице.

Каждые несколько часов Хенни звонила домой, чтобы справиться о Чарльзе-Франклине и выяснить, чем занимается сегодня «отец детей», чем Луи кормила их на обед, когда легли спать накануне, долго ли вечером пели и плясали с «отцом детей», болит ли ухо у Малыша Сэма. Ночью она ворочалась в постели, то и дело включала свет, пытаясь читать популярные романы, хоть и считала, что все это чтиво – «тупой вздор», «мерзость» и «чушь». И все ждала, что Сэм приедет за ней или пришлет письмо, извещая ее, что он подал на развод. Ей это было все равно. Жизнь ее превратилась в руины, и она предпочитала вообще не думать о ней. Но на третий день, в субботу, Хенни села в поезд и поехала в Аннаполис. И когда увидела на газоне бегающих малышей, сердце ее забилось быстрее. Как странно, думала она, что эта продуваемая насквозь развалюха, в которой она влачит существование с ненавистным мужем, и есть ее дом! Но сердце ее сжалось, когда она свернула в подъездную аллею. Дети, увидев нечто столь необычное, как такси, сворачивающее к их дому, с гиканьем и улюлюканьем выскочили на подъездную аллею, облепили мать со всех сторон. Хенни стряхнула их с себя, расплатилась с таксистом и пошла к дому, спрашивая на ходу:

– Где ваш отец?

А дети, следуя за ней по пятам, наперебой голосили:

– Ой, скоро привезут марлина: его послал папе мистер Пилгрим, они поймали марлина!

– Мам, почему ты так долго не возвращалась?

– Мам, почему ты задержалась у тети Хасси?

– Марлина привезут на пароме, а потом на машине в Матапик. Мы будем его варить!

Не обращая внимания на детский гвалт, Хенни с мрачным выражением на лице прошла в свою комнату. И испытала ужасный шок: у ее туалетного столика стояла, прихорашиваясь перед зеркалом, «маленькая фея» – дочь «Гробовщика» Ломасне. Хенни упала на кровать, прижимая руку к сердцу. Девочка обернулась с виноватым видом и покраснела.

– Кто тебя впустил?

Та робко ответила, что мистер Поллит разрешил ей прийти к завтраку поиграть с Томми. Хенни усмехнулась и рассмеялась. Уже несколько недель Томми-корабел только и думал, что о дочурке Ломасне, и никак не мог взять в толк, почему она не может жить вместе с ними. «Ну вот, – подумала про себя Хенни, – стоило мне отвернуться, и даже Томми привел в дом другую женщину». Ну что за люди эти мужчины! И из всех девочек он выбрал дочку Ломасне, которую Сэм прозвал «маленькой феей».

Появился Сэм. Он пришел из сарая, где выставлял в ряд собранные Эрни бутылки, намереваясь их помыть.

– Я вижу, ты вернулась, – сказал он, остановившись у комнаты жены.

Хенни не отозвалась, но в следующую минуту вышла из своей комнаты и бесшумно, словно привидение, проскользнула мимо него. Вид у нее был мрачный, но не такой, как обычно – отстраненный, безразличный, менее ожесточенный. Она прошла в детскую и села там. Сэм, не зная, что еще сказать, снова вышел во двор и запел: «Осмелься быть Даниилом, сумей стоять до конца, найди достойную цель и всем объяви о ней»[154].

Маленький Чаппи на передней веранде молча играл в кубики. Хенни обводила взглядом комнату, которую Чаппи делил с Томми: скомканные простыни, которые не меняли уже неделю, бесформенные подушки, полинявшие фланелевые пижамы, истрепанные прикроватные коврики с втоптанными в них песком и глиной. Луи еще не застелила постели, и в комнате царил небольшой беспорядок. Единственный лучик солнца, падавший в дальний угол, пытался осветить всю эту картину, постепенно перемещаясь к центру комнаты, где пол был застелен линолеумом. Внутри сеток на окнах жужжали мухи. В понедельник все эти вещи нужно сдать прачке, а Хенни еще не заплатила миссис Льюис за прошлую стирку. В детскую вошла Луи, принесла чашку чая. В комнате стоял запах испражнений и пота маленького ребенка. С плаката над кроватью Томми улыбалась красивая загорелая девушка, стоявшая среди апельсиновых деревьев. Томми влюбился в этот плакат, когда ему едва исполнился годик. Над кроватью Чарльза-Франклина висела картина в позолоченной раме в стиле рококо. Эту картину кто-то подарил Хенни в день ее свадьбы: на фоне заката на маковом поле смуглый мужчина целует белокожую девушку. Картины в семействе Поллитов не претендовали на высокое искусство. По бокам от двери висели акварельные этюды: на одном – утопленный сад возле реки Монокаси, протекающей через Фредерик; на другом – старый мост железнодорожной компании «Чесапик энд Огайо» через реку Монокаси на фоне пейзажа из кустарников и каменистых водопадов. В школе Хенни научилась только трем вещам – писать акварели, вышивать и исполнять музыку Шопена, но ее дети ничего из этого не умели. Зато они вырезали из дерева корабли, красили стены надворных построек, укладывали щебень под цементный пол. Но сейчас она не думала о своей бесполезной, анемичной юности. Она водила взглядом по комнате, вдыхая знакомый сладковатый запах детских нечистот, который столь мил матерям. Хенни жила в этой атмосфере уже двенадцать лет.

«Бедняжка Чаппи, – нежно думала она, – конечно, он тоже Поллит, как и все остальные; только Эрни – Кольер, но после истории с его красной копилкой он меня больше не любит, и я его не осуждаю! Томми… Не хотелось бы видеть, как мой собственный сын, повзрослев, осложняет жизнь женщинам. Нет, я не жалею глупых девчонок, но в этом нет ничего хорошего ни для них, ни для него. Как же я устала!» Она и сама удивилась, что изнывает от усталости после двухдневного отдыха от своей семьи. «Не хочу стареть, – думала Хенни, – терять силы, страдать от бессонницы, потому что слабость не дает заснуть, постоянно жаловаться на жизнь. Да и почему бы не жить с Сэмом? Он обращается со мной не хуже, чем обращался бы любой другой мужчина: все мужчины одинаковы. Чтобы одержать над ними верх, нужно быть очень энергичной, а у меня нет сил».

Долгое время она просто сидела, ни о чем не думая, но ей нравилось просто сидеть и представлять будущее своих сыновей. Как ни странно, она никогда не думала об Эви. Никогда не беспокоилась о ней, не старалась красиво ее одевать, не учила вести хозяйство и приличным манерам, так как считала, что любая милая, послушная, симпатичная девушка проклята с самого рождения. «Какой-нибудь мужчина сломает ее или согнет»,– нередко с горечью говорила она Хасси. А про Луи высказывалась так: «Мне жаль человека, который станет ее мужем!» Представляя будущее девочек, она думала только о замужестве, а о браке рассуждала так, как невежественный недовольный, но беспомощный раб рассуждает о рабстве. Она была уверена, что ее сыновья, когда вырастут, станут такими же грубыми и жестокими, как все мужчины: Поллиты или Кольеры. Хенни потеребила маленькое грязное покрывало из глянцевого ситца, провела ладонью по тонкому летнему одеялу, по простыне из хлопка. До вступления в брак она дала себе слово, что у нее будут только льняные простыни, но вот уже четыре года, как у нее нет ни одной льняной простыни. Теперь все ее простыни были из дешевого хлопка, и миссис Льюис, у которой ее белье лишь все больше желтело после стирки, всегда льстила ей: «Ваши простыни, мисс, никогда не были такими белыми!»

«Детская мне нравится больше всего, – думала Хенни. – Здесь нет ни книг, ни свинца, никакой ерунды». Она вспоминала, как вечерами заходила в детскую и ее взору всегда представала одна и та же картина: на подушке – овальная головка с густеющими темными волосами, ручка, сжатая в кулачок, глаза закрыты, ночная рубашка на тельце задралась. Хенни заботливо расправила одеяло на кровати. «Мать! – подумала она. – Зачем мы вообще нужны? Дети растут независимо от того, заботятся о них или нет. Эта несчастная девчонка, его отродье, взрослеет, и ей, конечно, попадает от меня, но она наблюдает семейную жизнь в ее самом ужасном исполнении и теперь мечтает о „суперменах“ или „великих мужах“. Какой смысл что-то делать для них? Все равно всегда побеждает Он! Так, эта девчонка три дня готовила на всю семью. Пожалуй, пора заняться обедом».

Выглянув из кухонного окна, Хенни увидела, что в саду Луи лежит на спине, размахивает в воздухе руками, а Малыш Сэм с Солом сидят у нее на животе и подпрыгивают, и она визжит и смеется. Дверь с проволочной сеткой распахнулась, и по коридору к ней засеменила Эви.

– Мама! Мама! Ты вернулась! Ой, мам, вчера вечером мы так веселились: ужинали в купальниках и плавках, а потом у нас была вечеринка на воде, и у тех людей, что живут в плавучем доме, тоже была вечеринка, тоже в купальниках и плавках, а Луи с Эрни подплыли туда и заглянули к ним в дом.

– Очень мило. Луи говорила, что у нас на обед?

– Колбаса и оладьи с яблоками. А вчера вечером мы ели «ка-на-пе», – хихикнула Эви, – сырой бекон с миндалем из твоего ящика, а Сол все это выплюнул.

– Да уж, Поллиты сделают из вас человеков, – саркастически заметила Хенни.

– Крабчонок, Крабчонок! – зазвенел голос Сэма в вязком наэлектризованном воздухе. – Что ты делаешь? – Хенни услышала, как он вместе с тремя сыновьями прошагал мимо задней веранды. – Посмотрите, что делает Крабчонок. Что-то он молчит. Должно быть, думает. Смотри, Малыш Сэм, Крабчонок рисует на земле.

– Пап, он землю ест! – вскрикнул Сол, вдруг сообразив, в чем дело. Луи пыталась раскачиваться на ветке персикового дерева, но, услышав крик брата, спрыгнула на землю и выразительно посмотрела вслед трем мальчишкам и их отцу.

– Лулу, мелкий ест землю! – крикнул Эрни.

– Сделай так, чтобы он не ел! – крикнула она в ответ, с беспечным видом идя вслед за ними.

– Как же ему не есть землю, если за ним никто не присматривает? – сказала Хенни. – Очень хотела бы я знать, чего он наелся за последние три дня.

Из-за угла раздался гогот детей, зажимавших ладонями рты и носы, отчего уголки глаз у всех приподнимались, превращаясь в щелочки.

– Мам! О-хо-хо! Мам! Мелкий ест… ш-ш-ш!

– Он… ш-ш-ш!

– Крабчонок ест…

– Ей же не нравится, когда его так называют!

– Мам, папа сказал, чтоб ты пошла и посмотрела: мелкий ест собственные какашки… ш-ш-ш!.. экскременты.

– Не дури, это не шутка, – строго одернула Сола Эви.

– Правда-правда, пойди сама посмотри!

– А куда смотрит ваш идиот-отец? – рассердилась Хенни.

– Мам, он его остановил. Правда, сказал, что это естественно, вреда никакого, но все равно его остановил.

– А вчера он съел гусеницу, – со всей серьезностью доложил Эрни. Мальчишки снова прыснули со смеху, хватаясь за животы и друг за друга.

– Фу, какая гадость! – воскликнула Эви. – Он ее раздавил, внутренности вылезли наружу… – Дети завизжали от хохота.

– А Луи съела улитку, показывая, что ее не стошнит, – добавил Эрни, – а папа сказал: ничего страшного.

Малыш Сэм в припадке хохота вдруг упал на землю и стал кататься по двору, держась за живот.

– Мы так веселились, мам, так было весело, – сообщил Сол, прыгая вокруг и пытаясь убедить мать, что она много потеряла, потому что ее с ними не было. – Но Луи приготовила какую-то дрянь, и меня вырвало.

– Охотно верю, – угрюмо буркнула Хенни. – Жаль, что я вернулась домой: мистер Ломасне мог бы неплохо заработать всего за несколько дней. Эви, почему ты не вынесла горшки? В комнате мальчиков никто не убирался. Вы вообще, что ли, ничего не делали по дому, пока меня не было? Как пить дать подхватите холеру или тиф.

– У нас есть график! – крикнул Эрни. – Мам, мы построим новую ванную. А я проектирую новый фасад дома.

– Новый фасад, новый фасад, новый фасад покатился назад! – стали скандировать двойняшки.

– А следующим летом Эрмо идет в поход с неженкой Мервином! – прокричал Малыш Сэм.

– Мервин Первин сидел под кустом, а Эрни Мерви спал крепким сном.

– Замолчите, – сказала Хенни, – не то я сойду с ума. И зачем я вернулась домой? Почему никто не начистил картошку? Значит, у вас график? Кыш отсюда, пока я не завопила.

Вдруг дом огласил зычный крик, послышался топот ног.

– Дети! Детушки-козлятушки! – кричал Сэм. – Свисток зовет! Работать пора! Будем проектировать новую ванную! Эй, куда вы все подевались?

– Иду!

– Бегу!

– Да, папа!

Предоставив Хенни и Эви готовить обед, мальчишки ринулись во двор. В дом через другую дверь вбежал Томми.

– Молли, Молли! – звал он светловолосую дочку Ломасне, дико озираясь по сторонам.

В то же мгновение через западную дверь вбежал Эрни, крича:

– Я видел машину тетушки Джо! Она едет к нам на обед! Тетя Джо едет!

– Бегите, остановите ее у ворот, спросите, привезла ли она шоколаду! – крикнул Сэм. Дети помчались к воротам.

– Зачем это глупое старое чучело приперлось в такое время дня? – обеспокоилась Хенни. – Пообедать? Вы ждали тетушку Джо? На что она рассчитывает, если приехала без предупреждения? – Хенни нервно нарезала яблоки.

– Я тоже хочу посмотреть на ее машину, – надула губы Эви. – Ой, мам, я палец порезала.

– Иди, иди, не своди меня с ума! – еще больше рассердилась Хенни. – Бог знает, что еще задумал этот Муж Скорбей! И какого дьявола его старшая сестра – принцесса из трущоб – явилась перед самым обедом? – Раздраженная, она пошла в детскую, выглянула в окно и увидела, как Джо возбужденно расхаживает по двору вместе с Сэмом, а у того вид подавленный. Джо что-то возмущенно вещала, Сэм потирал глаза. Они повернулись и направились к дому.

«Понятно, – с негодованием думала Хенни. – Узнала все-таки. Все вынюхала, выведала и приехала. Пусть эта старая дева убирается домой, она ничего не докажет».

Но когда желтоволосая парочка подошла к ней, она увидела, что они оба плачут.

– Нашлась Бонни, – сообщил Сэм. – Вернее, она сама явилась к Джо.

– Я ее даже не узнала, – подхватила Джо. – Открываю дверь, а передо мной – какая-то ужасная женщина, тощая, волосы завязаны узлом, похожа…

– Она взяла такси, чтобы доехать до Джо, понимала, что ей станет плохо. – Сэм смиренно взглянул на Хенни, на лице – муки стыда и горя. – Сейчас Бонифация там, в квартире Джо, у нее родился ребенок. Я поеду туда, поговорю с этим типом.

– А где ребенок? – спросила Хенни.

– Не знаю, – ответила Джо.

– Умер!

– Не знаю!

– Как это?

– Его забрали, не знаю кто. Не я это устроила. И я не могу оставить ее у себя. Что я скажу людям? Что? У нее даже нет обручального кольца.

– Где ребенок, Сэмюэль? – гневно спросила Хенни. – Кто это? Девочка? Мальчик?

– Я не посмотрела и не спросила. Вчера ночью ребенка забрали, так что можно считать, что он умер: она никогда больше его не увидит. Да, я заплатила за то, чтоб ребенка забрали, и не желаю больше о нем слышать. Такого я еще не видела: она пыталась покончить с собой, меня просила ее убить. Я просто не знала, что делать. Она вопила и вопила, да так громко, что было слышно за два квартала. Я пыталась ее успокоить, подушкой зажимала ей рот, но она такая сильная, я не могла с ней справиться. Приходили соседи, стучали мне в дверь. Она рожала с четырех до полдвенадцатого, а я чувствовала себя как в тюрьме: весь этот ужас продолжался и продолжался, ко мне в дверь барабанили. Наконец соседка снизу послала мужа выломать мою дверь. Сказала, что пойдет и приведет какую-то женщину, но я ответила: «Ни за что не позволю, чтоб мою родную сестру видели в таком состоянии», но она все равно пошла. Представьте, в каком ужасном положении я оказалась! Она вернулась с какой-то женщиной, та что-то сделала – не знаю что, я не смотрела в ее сторону. Потом она спросила меня, нужно ли отдать младенца в другие руки, и сказала, во сколько это обойдется. Я ответила, что платить не стану. Я ничего об этом не знала, но она настаивала, говорила, что придется заплатить за то, чтобы ребенка забрали, раз отца, по-видимому, у него нет… – Голос Джо сорвался. Рыдая, она мерила шагами комнату, а потом, избегая смотреть на Хенни и брата, провозгласила: – Она мне больше не сестра. Надо же, шаталась где-то, а потом вдруг явилась ни с того ни с сего, без предупреждения, да еще в таком состоянии. Почему она не умерла? Я думала, она точно умрет. И что мне теперь делать? Ведь об этом все узнают. Она все орет и орет, как я ни пыталась ее успокоить. Пришлось заплатить той женщине десять долларов, чтоб она забрала этот ужас, этого ребенка, сегодня рано утром. Она должна еще прийти в понедельник. Разве вы не понимаете, что это шантаж? Я уничтожена. Мне она не нужна, знать ее не желаю. Пусть Сэм поступает, как знает, а меня она больше не увидит. Сегодня утром я получила телеграмму от мисс Аткинсон – одной из тех, кто стучался ко мне в дверь вчера днем! Что я могу ей сказать? Я позвонила ей и объяснила, что один человек тяжело заболел, случайно отравился, пришлось делать промывание желудка. Но поверит ли она? Ее надо от меня забрать. Хенни, что мне делать?

– Она жива? О чем ты спрашиваешь?

– Она больна, – мрачно промолвила Джо.

– Лучше б умерла, – ответила Хенни.

– Хенни, заберите ее к себе, пожалуйста? Ведь здесь никого не бывает; пусть поживет у вас, пока не поправится. А потом пусть убирается с наших глаз. Извини, что приходится за нее просить.

– Сейчас же поеду и поговорю с этим типом! – гневно вскричал Сэм.

– А что он может сделать? Он ведь женат. Этот поганый трус совратил юную девицу, зная, что никогда не женится на ней. Не трать свое драгоценное время. Ведь вот как бывает, – продолжала Джо, остановившись перед Хенни. – Жила-жила, боролась за каждый цент. А теперь придется продавать дом. Стыд-то какой. Я не могу вернуться домой, пока она там. Опозорила меня. Родная сестра называется! Не знаю, как я это переживу! Почему это случилось именно со мной, ведь я всегда так усердно трудилась? Мисс Аткинсон приходила ко мне, и с ней две учительницы: мы собирались выпить чаю и сходить в кино. Что я скажу им в понедельник? Не представляю. Я должна на время взять отпуск. Господи, как это ужасно. Позор на мою голову.

– Джо, что с Бонни? – тихо спросил Сэм.

– Какое мне дело до этой дряни?! – заорала в ответ Джо. – Думаешь, меня волнует судьба проститутки, которая бегает за женатыми мужчинами и рожает от них детей на улице! О ужас. Хенни, это ужас. Просто не знаю, как быть. В нашей семье… Я даже подумать не могла, что такое может случиться.

– Ах ты поганая чопорная корова! – взвилась Хенни. – Надеюсь, с тобой еще и не такое случится, тысячу раз, чтоб ты стала хоть чуточку человечнее, а не важничала, задрав кверху нос.

– Хенни! Я думала, уж ты-то… Хенни! Зачем ты так?! Ты не понимаешь. У тебя же есть отцовские деньги, состояние, а я должна была своими руками зарабатывать каждый цент, неужели не ясно? И что теперь? С чем я осталась? Ты не представляешь, что значит быть для самой себя и отцом, и матерью и думать о том, как обеспечить собственную старость. У тебя есть муж, есть дети, которые будут заботиться о тебе в старости, а у меня что? Будь я проклята, если стану ее терпеть! – вскричала Джо, внезапно вновь распаляясь. – Мне следовало удавить ее своими руками вчера, когда у меня была такая возможность, но, черт возьми, я проявила слабость. Кому от этого стало бы хуже?

– Тебе бы такого мужа, который бы тебя заставлял мыть полы и подгонял пинками в живот, чтоб пошевеливалась быстрее,– сказала Хенни, вложив в эти слова всю ненависть к Поллитам, накопившуюся в ней за последний десяток лет.– Я такая же дрянь, как и она, у меня тоже были мужчины, я таскалась с ними по сомнительным заведениям, брала у них деньги, чтобы прокормить его детей. Я изменяла и обманывала, я дура и безвольная идиотка, готова пасть ниже некуда, но все равно я гораздо выше тебя и твоего тошнотворного братца-подхалима, который так и остался ребенком. Я лучше тебя, хоть ты и ходишь в церковь; я лучше него, хоть он и не ходит в церковь, потому что это якобы ниже его достоинства. Я лучше вас обоих, потому что я испробовала все. Я поступала скверно и непристойно, делала то, на что вы из глупости и трусости никогда бы не решились. Но сколь бы низко я ни пала, я не мерзкая тварь из сточной канавы, у меня не каменное сердце, я не фыркаю с презрением при виде дешевой шлюхи в драной блузке – «не хочу знать, кто она такая, ведь я выше этого»,– хоть ее я ненавижу в той же мере, что и саму себя. Меня тошнит от добропорядочности. Тошнит от этого тупого идиота, который ошарашенно пялится на меня. Ну как же, он ведь весь такой добродетельный, как и ты. Вы мните себя чистюлями, чураетесь непристойности, а для меня нет ничего непристойного. Я готова выйти на улицу вместе с вашей несчастной сестрой; мы найдем себе пропитание и мужчин, которые будут хорошо к нам относиться, и будем держаться подальше от горластых мужей и сестер, которые готовы нас задушить. Именно это ты сказала, слово не воробей, теперь не отвертишься. Одной этой фразой ты выразила всю свою жестокую бесчеловечную сущность. У тебя в груди не сердце, а камень, которым ты пыталась сразить ее наповал. А этот спит и видит, как бы уничтожить меня после того, как вытянет из меня все, что может. Да, я насквозь вижу вас обоих. Из вас всех она – единственное приличное существо, потому что она такая же, как я – никчемная, но человечная, а человечная именно потому, что никчемная. И нечего на меня пялиться, идиот, и ты, поганое отродье, убирайся с глаз моих. Вели своей мерзкой дочурке, чтоб ушла… нет, это невыносимо… – Голос Хенни сорвался на визг, она забилась в истерике, а потом вдруг упала на пол, сильно ударившись головой. Лежала с закрытыми глазами, как неживая.

Заплаканная Луи медленно побрела за подушкой, чтобы подложить Хенни под голову, как ей уже не раз приходилось это делать.

– Ну и ну! – изумленно выдохнула Джо.

– Помолчи, Джо, – осадил сестру Сэм тихим унылым тоном. – Вся беда в том, что ты и вправду ничего не понимаешь и не пытаешься понять. Пойдем во двор, оставим ее в покое. Луи, дай маме прийти в себя. Джо, я больше не могу. Ты не представляешь, что мне приходится терпеть, поэтому оставь свои советы при себе. Я поеду с тобой и заберу от тебя Бонни. Привезу ее сюда. А ты, Джо, постарайся быть добрее. Милосерднее.

– Я никогда не делала ничего дурного, – надменно отвечала Джо со страстью в голосе. – Не причинила вреда ни единой живой душе. Никто не посмеет меня в этом обвинить.

– Джо, надевай свою шляпку, и поедем к Бонни.

Луи наблюдала за мачехой из угла комнаты, и, как только Хенни со стоном шевельнулась, девочка, всхлипывая и шмыгая носом, подбежала к мачехе:

– Мам, помочь тебе подняться?

– Да, отведи меня в детскую.

Но, встав на ноги, она сразу же отняла руку от ненавистной падчерицы и, когда доплелась до комнаты двух своих самых младших детей, захлопнула за собой дверь. Луи вышла из дома и со двора заглянула в окно детской. Хенни лежала на кровати Томми, под картиной, на которой была изображена девушка с апельсинами, и из-под ее темных иссушенных век выкатывались крупные слезинки.

Мальчишки, игравшие на берегу, прибежали во двор.

– Тетя Джо, – закричали они, – можно мы поедем в твоей машине к парому, чтоб забрать марлина? Его сейчас привезут. – Конечно, нельзя было оставлять рыбу на причале в конце улицы, куда подходил Матапикский паром: она бы испортилась. Посему они сначала привезли марлина, и только потом Джо и Сэм поехали к Бонни. Мальчишки с трудом потащили на берег тяжелую рыбину. Ее большие глаза ввалились; казалось, в борьбе за жизнь она лишилась последних сил. На брюхе зияла глубокая рана. Мальчики привязали марлина веревкой к шесту и опустили в реку, чтобы рыба не протухла до возвращения Сэма. К Спа-Хаусу стали сбегаться дети со всего Истпорта, за ними с любопытством наблюдали взрослые с моста и Шипрайтс-стрит. Младшие Поллиты чувствовали себя героями. Радостные, они все утро провели на берегу реки. В наэлектризованном свежем воздухе витало нервное возбуждение, но дети только плескались и резвились, словно рыбки.

А Эви в доме вовсю трудилась. В состоянии эйфории она, кряхтя, лазила под столы и стулья, вытирая скопившуюся пыль. Луи только что сообщила ей, что у тети Бонни родился ребеночек и она вместе с младенцем приедет к ним жить. Эви уже мысленно решила, что ребеночку поставят кроватку в ее комнате и она будет о нем заботиться.