Целых полчаса Луи пускала слюни над письмом Клэр – улыбалась, вертя его в руках, по сто раз перечитывая каждое слово, – так что забыла овсянку сварить, умыться, сделать другие дела. Даже чай не заварила. Хенни сидела в своей комнате, не желая ни с кем общаться, и когда Луи наконец принесла ей чай и постучала в дверь, та крикнула:
– Кто б это ни был, уходи!
– Мам, я чай принесла!
– Поставь у двери и уходи!
– Остынет!
– Если не уйдешь, я вылью его на твою поганую рожу.
Луи ретировалась, поняв, что впереди у Хенни один из худших дней в ее жизни. В задумчивом настроении она сварила овсянку и собралась в школу. Эви тоже предчувствовала бурю, и когда Эрни обозвал ее (они враждовали с пеленок), она тихо заплакала. А Сэм тем временем расхаживал по двору с высоко поднятой головой, видимо размышляя о чем-то очень безрадостном. Его крикливый задор иссяк. Некоторое время спустя он пришел в кухню, где Луи варила кашу, и встал рядом.
– Мы с тобой, Лулу, прекрасно понимаем, – обратился он к дочери чарующе низким мелодичным голосом, – какие психологические бури и волнения переживает бедняжка Хенни, и не должны питать к ней ненависть!
– Почему мы должны такое терпеть? – спросила Луи.
– У нас же дом, семья. У тебя есть братья и сестра! Для меня это самое главное, – мягко отвечал Сэм.
– Зачем вы нарожали столько детей? – Луи повернулась и посмотрела ему в лицо.
– Вырастешь – поймешь, Лулу, – покачал головой Сэм. – За месяц до нашей свадьбы я знал, что этот союз будет практически безнадежным, но у молодого человека столь высокие понятия о чести и великодушии, что я не мог изменить своему слову. Поэтому я решил, что наш союз будет плодотворным и из страданий родится большое счастье и прекрасные мужчины и женщины. С какой женщиной я буду жить, неважно, думалось мне; то, что нельзя исправить, я просто забуду.
– Не понимаю, – пробормотала Луи, – зачем ты вообще на ней женился, если тобой владели такие чувства. Мама говорила мне, что не хотела выходить за тебя.
Сэм помрачнел, но почти сразу же сообразил, что сказать:
– Но я же думал и о тебе, Лулу. Ты тогда была малюткой, осталась без матери, а Хенни, казалось, любила тебя.
– Да мне плевать, плевать! – вдруг вскричала Луи.
Сэм в изумлении смотрел на нее:
– Как это «плевать»? Тебе плевать, что я думал о тебе? Тебе плевать на мои многолетние муки, на те испытания, что выпали на мою долю, на испытания, которые вполне могли привести к умственному загниванию или духовное гибели? Тебе плевать на то, что моя жизнь превратилась в сущий ад, и это еще мягко сказано!
– Ой, ну сколько можно! – запричитала Луи. – Одно и то же, одно и то же!
– Я так ждал, когда ты повзрослеешь, – сурово произнес Сэм, – был так счастлив, когда ты родилась, думал, что девочку воспитывать легко и что ты будешь безоговорочно верить в меня.
– Ой, ну сколько можно!
Сэм сердито пожал плечами:
– Держи себя в руках: ты стала такой истеричкой. Погрязла вместе с глупышкой Клэр в каких-то душевных волнениях… Я-то думал, она умнее! По учительницам страдаете, по мальчикам! Дурь полная! Ты ничем не лучше любой другой девчонки! Смотреть на тебя противно! Иди собирайся в школу!
– Пап, ты не понимаешь. Я сочувствую тебе, но слышать про твои жертвы, муки и страдания больше нет сил. Одно и то же, одно и то же. Это невыносимо.
– Ты хочешь думать только о себе, вот в чем дело, – угрюмо буркнул Сэм. Он снова вышел из дома и стал расхаживать по заросшему травой саду. Вскоре, желая показать, что он не сердится на окружающий мир, Сэм стал свистом созывать детей. Те повыскакивали из дому полуодетыми и, недовольные, кинулись к отцу.
Внезапно из своей комнаты появилась Хенни, с пустой чашкой в руке. Стоило ей увидеть Луи, как она набросилась на нее с бранью, ругая за грязное платье, штопаные-перештопаные чулки, стоптанные туфли, распущенные спутанные волосы («как у твоей паршивой тетушки Джо»), распухшее лицо («как будто всю ночь занималась онанизмом; вот я заставлю отца поговорить с тобой»). Хенни бросилась в комнату Луи, надеясь отыскать там чистое платье, хоть что-нибудь приличное, но вскоре выскочила оттуда и давай орать, что она скорей убьет это большое вонючее чудище, этого бледнолицего слона с зелеными гнилыми зубами в зеленой гнилой одежде, с корнем повыдирает ее грязные поганые космы, чем позволит ей появиться в школе в таком виде, словно у нее никогда не было расчески или щетки для волос, чтобы привести себя в порядок. А Сэмюэль Поллит, столь высокого мнения о всех Поллитах, лучше бы взглянул на свою вонючую дочку, которая ходит в грязных лохмотьях – ведь ни на что другое он не желает раскошелиться, – пока они не почернеют до такой степени, что им самое милое место на мусорной свалке «Гробовщика» Ломасне. Известно ли Сэму, вопила Хенни, что его гений чистой красоты только и делает, что трясет своими большими сиськами, а сама неряшлива, как свинья, будто только что вывалялась в хлеву или на скотобойне, и что она, Хенни, видеть не может, как кровь хлещет из ее жирного пуза, так что пусть Сэм найдет кого-то другого, кто захочет присматривать за его несуразной дылдой.
Когда Хенни начала визжать, Сэм вошел в дом и выпучил глаза, остолбенело глядя на разъяренную жену. Луи, побледнев как полотно, окаменела от ужаса и гордости. Она с упреком смотрела на отца, ожидая, что тот вступится за нее. Но Сэм лишь беспомощно таращил глаза, словно ничтожная тварь, тайком наблюдающая Элевсинские мистерии[150], и от страха облизывал губы. А Хенни бесновалась, изрыгая самые страшные ругательства, какие только могло измыслить ее живое воображение. Луи ушла в свою комнату и там рыдала так громко, что Сэм в конце концов вышел во двор и крикнул ей через окно, что, если она не прекратит выть, он поднимется и задаст ей взбучку, хоть она уже и взрослая девочка, ибо ее вопли слышно на другом берегу залива. Внезапно, утратив всякое терпение, он хлебнул чаю на кухне и ринулся из дома, но прежде тихо поднялся в комнату Луи и заверил ее, что буря сразу уляжется, как только он уйдет, ибо Хенни ненавидит его всем своим существом, потому и неистовствует. Желая успокоить дочь, Сэм взял ее за плечо, но Луи стряхнула руку отца и взглянула на него с такой ненавистью, что он попятился к двери. Напоследок бросив на дочь мрачный укоризненный взгляд, он сошел вниз, где все еще бушевала гроза, и покинул дом.
В этот момент в гостиной появился Эрни. Он думал, что готов к школе, но рубашка на нем была грязная. Хенни бросилась к сыну и залепила ему пощечину. Эрни заревел от боли. Услышав его рев – результат ее собственного поведения, Хенни почувствовала, что больше не может так жить, что собственные дети ей ненавистны. Она снова подскочила к Эрни и давай лупить его по голове, вопя:
– Умри, сдохни, сдохните все, дайте мне спокойно умереть или повеситься! Умрите, сдохните, мне все равно! Я забью до смерти своего сына, это не страшнее моих страданий!
И она продолжала хлестать Эрни, пока глаза не начали вылезать из орбит. Хенни задыхалась, едва держалась на ногах.
– Дети, я убью вас всех! – орала она, ухватившись за стул, чтобы не упасть. – Вы сводите меня с ума, всех забью до смерти!
Перепуганный Эрни даже не думал защищаться. Он упал на колени и, захлебываясь рыданиями, жалобно умолял мать:
– Мама, не надо, не надо, мама, мама, мама, мама, мама, не надо, пожалуйста, мама!
Хенни продолжала избивать сына, и Луи, вконец не выдержав, сбежала по лестнице и схватила мать за руку:
– Мам! Прекрати! Ты что?!
Хенни внезапно очнулась от своего маниакального умопомрачения, взглянула на Луи, словно собираясь что-то ей объяснить, и упала в обморок. Луи подложила ей под голову подушку, затем взяла за руку Эрни, заставляя встать с пола.
– Мама, мама! – всхлипывал тот.
– Давай поднимайся, – велела ему Луи.
– Голова болит, – ответил Эрни, отказываясь подниматься, но Луи все же удалось поставить его на ноги. Все еще плачущего брата она отвела в комнату мальчиков, там причесала его, привела в порядок его одежду. Хенни, придя в себя, медленно поднялась с пола, запястьем отерла лицо. Глаза ее еще больше потемнели и, казалось, ввалились глубоко-глубоко. Как ни странно, она зачем-то подошла к телефону, спросила у оператора, сколько стоит позвонить в Вашингтон. Затем набрала вашингтонский номер, но ей никто не ответил. Она пошла прочь, бормоча себе под нос, что позвонит вечером, что ей непременно надо увидеться с кем-то, кто ее понимает. Потом она выпроводила детей в школу, сказав, что дома они ей не нужны, а то она, глядя на них, совершит что-нибудь непоправимое. А обеды им выдаст Луи.
Наконец и Луи, с опозданием на полтора часа, поплелась в школу. Щеки у нее были красные, глаза тоже, и всю дорогу до школы она рыдала, никак не могла успокоиться. Прохожие удивленно смотрели на нее, но она ничего не замечала вокруг, и ей было все равно, как она выглядит. В школу она добралась незадолго до перерыва на обед. На школьном дворе было безлюдно. Луи сразу отправилась в своей класс, где урок вела мисс Эйден. Несколько девочек, что встретились ей на пути, провожали ее изумленными взглядами, но Луи не обратила на них внимания. Когда вошла в класс, все, кто там был – и учительница, и ученики, – ошарашенно уставились на нее. Из-под грязной блузки с оторванными пуговицами выглядывало драное застиранное нижнее белье; на юбке, с пятнами от еды, порван подол; на ногах – стоптанные туфли, чулки забрызганы грязью. Длинные волосы, обычно заплетенные в косы, висели мокрыми космами, покрасневшее лицо распухло от слез.
– Что случилось? – тихо спросила мисс Эйден, строго велев ученицам смотреть в учебники.
– Ничего, – ответила Луи.
– Ты плакала, Луи.
– Мама заболела.
– Садись на место, – беспомощно сказала учительница, быстро застегивая и поправляя на Луи одежду. Во время перерыва на обед она позвала Луи в пустой класс и позаимствованной у кого-то иголкой с ниткой зашила ей юбку.