В очередной раз излив свои искренние чувства, в приподнятом настроении Сэм расхаживал по дому и по участку, выискивая новые сферы деятельности для приложения своей кипучей энергии.

– Вот что, – заявил он. – Смастерю-ка я для Лулу-Зулу новый книжный шкаф, раз она научилась читать. Отличная идея! Эйдо – очень милая женщина! Она мне нравится, и я бы женился на ней, если б она дважды меня попросила.

Дети отвечали ему смешками. Некоторые из них разбрелись по своим делам (например, чтобы еще раз рассмотреть подарки, которые они преподнесли в тот день Сэму), но двойняшки остались с отцом, а тот направился в комнату Луи, чтобы разобрать старый книжный шкаф высотой около десяти футов и сделать замеры для нового. Он стал вытирать пыль с верха шкафа и обнаружил там немало всякой всячины: забытую шкатулку для булавок, таблетницу с канцелярскими кнопками, две вязальные спицы, старый дневник, на котором заглавными буквами было выведено: «ЭЙДЕНОВСКИЙ ЦИКЛ».

– Сюрприз за сюрпризом, – покачал головой Сэм. – Разрази меня гром, если это не пиитика. Я вам так скажу, дети, Лулу пишет стихи намного лучше, чем я. Итак, Малыш Сэм, что тебе об этом известно? Соловей, давай-ка зови сюда остальных, да побыстрей! Когда Лулу проводит свою возлюбленную и вернется домой, она увидит, что мы наслаждаемся ее пиитикой. Живо, живо.

Услышав зов, дети потащились в дом. Вечер был погожий, и соседские малыши, довольные устроенным для них праздником, снова завороженно потянулись к Спа-Хаусу и из-за ворот и заборов тоскливо переговаривались с его счастливыми обитателями-дикарями.

– О божечки, – вздохнул Эрни. – Почему мы всегда обязаны являться по его зову?

– О нет, давайте бегом к нему! – вскричала Хенни. – Не то он сейчас начнет свистеть и орать, а у меня и так голова уже пухнет от сегодняшнего шума.

Она согнала детей в кучу и отправила их к Сэму. Скоро они уже заполнили собой комнату Луи. Сэм, стоя на небольшой стремянке с тетрадью в руках, декламировал:

– Во имя так называемого здравого смысла, – воскликнул Сэм, – что это такое? Прямо кроссворд какой-то. Разрази меня гром, а вот еще!

– О Розалинда, о, поцелуй меня, Розалинда!

В этот момент Томми, в сумерках высматривавший Луи, вбежал в комнату с криком:

– Она идет, она уже на мосту.

– Ух, – вздохнула Эви. – Пап, она очень рассердится.

– Да, пап, заканчивай, – поддержал сестренку Эрни.

– Она влюбилась в мисс Эйден, о Розалинда, – пропел Сэм, гримасничая. Дети стали ему подражать.

– Она боготворит мисс Эйден, – пронзительно вскрикнул Малыш Сэм. – О, я люблю вас, мисс Эйден.

– Ш-ш-ш! – пришикнул на них Сэм. С таинственным видом он наклонился вперед, переворачивая страницу дневника. – Томмо! Иди к калитке и скажи мне, когда появится Луи. Скажи ей, что я читаю ее стихи. Посмотрим, как она отреагирует! А?

В ответ раздались возгласы согласия и несогласия, но Томми вприпрыжку помчался к калитке. Луи медленно брела к дому, полной грудью вдыхая приятный вечерний воздух, насыщенный запахами залива. Вокруг носились летучие мыши, звенели комары. Луи радовалась, что рядом никого нет. Что могла бы она сказать кому-то, даже мисс Эйден? Упоение не выразишь словами.

– Луи, Луи! – окликнул ее от калитки Томми.

– Чего тебе?

– Луи, папа читает все твои стихи!

Томми увидел, как из сумрака на него выскочил светлый силуэт.

– Где? – резко спросила Луи, хватая его за плечо. Мальчик содрогнулся от страха и дурного предчувствия.

– В твоей комнате. Он хотел сделать… – Но Томми был уже один. Он лишь увидел, как большая тень метнулась за угол. Томми пролез под белыми перилами, собираясь срезать путь через газон, но тут заметил на траве два продолговатых конверта – два письма. Он подобрал их и побежал в дом. В освещенных окнах комнаты Луи Томми видел головы братьев и сестренки, смеющееся лицо Сэма и его руку, в которой тот держал тетрадь. Дети топтались вокруг отца, не проявляя никакого интереса к тому, что он читал. Проходя под открытым окном, Томми услышал голос Сэма:

– А вот еще… Где же Лулушка?

В комнату ворвалась Луи.

– А вот и Луи, вот и Луи, – хором пропели дети.

– Отдай! – крикнула она. – Отдай сейчас же!

– Нет! Можно я еще почитаю? – издевательски елейным тоном попросил отец. – Там же нет ничего такого, что ты хотела бы скрыть от бедняжки Сэма, правда?

– Отдай! – пронзительно взвизгнула Луи. – Сама отниму. – Дети расступились, и она поднялась на первую ступеньку стремянки, пытаясь выхватить у отца тетрадь, но тот, конечно, резко отвел руку в сторону, чтобы она не достала. Сэм был красив, чарующе обаятелен, когда дразнил детей. – Я тебя люблю.

Луи сошла со стремянки и, глядя на отца снизу вверх, повторила:

– Отдай, сейчас же отдай.

– На, возьми, – Сэм швырнул дочери тетрадь, та упала на пол, – забирай и не пиши больше такую чушь. Пиши, если хочешь, но только не такой идиотский тошнотворный вздор. Это ж надо быть такой глупой сентиментальной бестолочью, чтобы влюбиться в учительницу. Не ожидал я от тебя такого. Думал, ты посерьезней. Лулу, – сказал он, обращаясь к остальным своим детям, – пытается творить пиитику, не имея на то лицензии. За это ее надо бы оштрафовать или посадить в тюрьму. Тут на днях я встретил старину Джорджи Рыбака, и он сказал мне, стыдливо пряча глаза, – потому что, дети, даже рыбаки стыдятся своего невежества, не то что наш Томми, – так вот, он сказал мне, явно думая о том, как бы ему получить водительские права, а может, еще о чем-то – мало ли что бродит в голове этого Джорджа Пуддинг-с-Пирогом, – в общем, он сказал, недоуменно так: «Мистер Поллик, никак в толк не возьму, зачем выдают лицензии пиитикам, которые сочиняют всякую несусветную чушь». Из дальнейшей беседы я понял: он думает, что пиитам, как рыбакам, выдают лицензии, возможно, департамент уличного движения, чтобы эти полоумные, от чьих стихов так страдают несчастные толстые школьники, имея лицензию, могли публиковать свои дурацкие опусы. Вот я и подумал, что нужно оформить Луи лицензию, вроде собачьего свидетельства.

Томми, до этого слушавший Сэма с разинутым ртом, ринулся к отцу и затряс перед ним двумя конвертами:

– Пап, мама говорит, эти два письма тебе. Они валялись на мокрой траве.

– Что-о? – вскричал Сэм, забирая у него письма. – Опять этот лупоглазый идиот Бэнкс! Я напишу жалобу на почту. Почему у них письмоносцем работает этот дурачок? Не понимаю, почему таких идиотов, как он, не отправляют в камеру смерти или не душат прямо при рождении. Общение между людьми – самое святое, что есть на свете, и если б мы не тратили столько времени и средств на строительство военных кораблей, – заявил Сэм, все больше распаляясь, – у нас было бы достаточно денег на более качественную почтовую службу. Ну и еще если б нас не презирали так за то, что мы живем в этом болоте. Я подам жалобу, потребую, чтобы его уволили.

Сэм умолк, рассматривая то, что вытащил из конверта. Это был треугольный листок газетной бумаги, выдранный из вчерашней газеты; по краям жирным карандашом были начерканы оскорбительные слова, а часть сообщения была написана прямо поверх газетной статьи.

– Что это, пап?

Сэм поднял листок ближе к потолочному светильнику и прочел:

Ты, двуличный негодяй, хочешь узнать, кто отец твоего последнего сына? Загляни в налоговое управление – узнаешь много интересного. Жена твоя наставила тебе рога, подлый прохвост, пока ты десять месяцев за морями развлекался с китайскими шлюхами, жалкий идиот; это известно всем, кроме тебя. Хорошо, что тебя выгнали с работы, оставили с голым задом, несмотря на то что твоя женушка задолжала мне и всем кучу денег.

– Что там, пап? – По лицу отца дети поняли, что произошло нечто чудовищное.

– Самое гнусное, что только может быть… – Сэм все смотрел на послание, будто надеясь прочесть что-то иное. Рука у него задрожала.

– Пап…

– Уйдите!

Испуганно оглядываясь, дети один за другим выбежали из комнаты.

– Крабчонок! – заорал Сэм (так он называл Чарльза-Франклина). Дети спрятались за углом, внимательно прислушиваясь. Но Сэм больше не кричал. Он уселся на кровать Луи и, видимо, о чем-то думал при включенном свете, не заботясь о том, что счет за электроэнергию увеличивается.

Странной была та ночь. Детей быстро уложили спать, и Луи, с заплаканными глазами, сидела сгорбившись среди них, готовясь рассказать им историю о Хокинсе[149] – Северном ветре.

– Нет, – возразила Эви. – Лучше «Весенний дом». Ух!

На первом этаже бушевал скандал: Хенни с Сэмом громко ругались.

– Трус, подлец! – вопила Хенни. – Всегда таким был!

– Неразборчивость в половых связях! – орал Сэм.

Дети не обращали внимания на ругань родителей.

– Нет, лучше «Индейские призраки»! – выкрикнул Томми. А Малыш Сэм попросил «Невидимую змею». Но Луи остановила выбор на «Хокинсе», объяснив, что это ее новая история, которую она только что сочинила.

– О Чокинсе? – уточнил Томми, имитируя иностранный акцент.

– Однажды вечером, в октябре, один чернокожий работал на своем картофельном поле. Дело было в Джонсе, неподалеку от Регби-Холла. Нещадно палило солнце, воспламеняя деревья, от огня шел дым. А все потому, что было холодно. И вот с горы спускается тощая кляча, вся в бородавках, а на ней верхом – мужчина. Красное солнце уже опустилось низко к горизонту, оно было похоже… не знаю на что.

– На мою копилку, – подсказал Эрни. – Она у меня низкая и красная.

– Солнце было похоже на копилку Эрни. «Пислоп, – обратился к негру всадник, – я голоден и хочу пить. Я должен к ночи добраться до воды». – «До какой воды?» – «До Северна». – «Тогда вам лучше поторопиться». – «Нет, моя лошадь прекрасно видит ночью». – «Тогда оставайтесь на ужин». – «А что у вас есть?» – «Много чего есть». В хижине были развешены связки головок чеснока и початков кукурузы, стояли пакеты с бобами, мешки с черными грецкими орехами, висели дюжины тушек соленой сушеной трески и копченого горбыля, окорока и пучки черемухи. Тогда Амброуз – так звали гостя – отер рот резким движением руки, вот так – ри-иш! («Что ж, миссис Пислоп, приготовь ужин для человека, у которого в животе пусто».) Женщина высунула из окна свою черную голову и крикнула: «Пислоп, мне кое-чего не хватает для рагу». – «Чего же?» – «Гривы моей лошади». Негр быстро подошел, отрезал у лошади гриву и бросил ее в окно кухни, откуда доносилось шипение жарящегося блюда. Через минуту женщина опять выглянула и нараспев сообщила: «Пислоп, мне еще кое-чего не хватает для рагу». – «Чего еще?» – «Лошадиного хвоста». – «Лошадиный хвост имеется». Негр схватил лошадь за хвост, срезал часть и бросил ей в окно. А всадник в седле тем временем заснул, клевал носом: вниз-вверх, вниз-вверх. Поднялся легкий ветерок. Тогда женщина снова подошла к окну и крикнула (хотя ее не было видно, ведь уже совсем стемнело): «Пислоп, для выпечки мне не хватает одного продукта». – «Какого?» – «Лошадиных бородавок». – «Так у меня есть», – ответил Пислоп, отрезал бородавки и бросил горсть в окно. Но женщина опять закричала: «Мне нужно кое-что для похлебки, чтобы была вкуснее». «Что именно?» Уже совсем стемнело, было видно только, как у Пислопа от изумления вращаются глаза. «Лошадиная шкура». Взял Пислоп нож для свежевания туш и содрал шкуру с лошади, тихо спавшей в ночной тьме, – содрал так быстро и искусно, что лошадь и не заметила, только задрожала от холода. «Моя лошадь сейчас простудится, – заметил всадник, то есть Амброуз. – Вон как зубами стучит». «Лошадиные зубы, – обрадовался Пислоп. – А что? Зубы тоже добавят вкуса похлебке, что готовит моя жена». И выдрал у лошади зубы, чтоб не стучали. «Теперь бедная моя лошадка коленями стучит, – пожаловался Амброуз. – И все ребра дребезжат». – «Что ж, пожалуй, отвар на лошадиных ребрах тоже сдобрит похлебку, которую готовит моя жена», – сказал Пислоп. И без лишних слов, в кромешной темноте, он вырезал у лошади все ребра, а заодно и берцовые кости, даже не предупредив Амброуза. Правда, оставил одну тазовую кость, чтобы Амброузу было где притулить свои усталые кости. «Ну вот, друг мой Пислоп, – сказал всадник, – плоть моей лошади вся трясется и дрожит, как желе безо льда. Боюсь, она мерзнет. Очень боюсь». – «Тогда отдай мне ее плоть, жареное мясо на столе нам тоже не помешает», – сказал Пислоп и срезал с лошади все мясо, оставив лишь тазовую кость, на которой сидел Амброуз. В общем, не знаю, сколь вкусными получились блюда, которые жарили, парили, тушили, пекли и варили, не знаю, как бы они пировали, обжирались и лакомились. Возможно, уложили бы Амброуза спать, а утром вернули бы ему его лошадь целой и невредимой; но в тот момент послышался тихий стон, будто вздох. Всадник Амброуз, теперь сидевший на лошадиной тазовой кости, оглянулся вокруг. Увидел звезды на небе, макушки деревьев, тусклый блеск воды, едва заметную тропинку, ведущую в лес, увидел падающий из окна свет, услышал, как жарится и шипит на плите ужин, но не увидел Пислопа. «Пислоп, это ты? Это ты, парень? Куда ты подевался? – спросил он. – Это ты плачешь и стонешь?» – «Нет, сэр, это вовсе не я», – ответил Пислоп. Но вокруг было так темно, что Амброуз не увидел Пислопа, не увидел даже белки его глаз. Снова раздался стон, но теперь это был протяжный стон, он не прекращался, доносясь из какого-то глубокого оврага, – попеременно взмывал и стихал, звучал все громче и пронзительнее, напоминая гудок паровоза, который мчится у подножья холма. «Да это просто поезд, идущий в Аннаполис», – сказал Амброуз. Пислоп промолчал. Он лишь громко, прерывисто дышал в темноте, пританцовывая и размахивая руками. Но бульканье в котле на кухне прекратилось. «Что-то я начинаю мерзнуть, друг мой Пислоп», – сказал Амброуз. А стоны, вздохи, присвист звучали громче и громче. Зверушки в траве заметались. Шумел не ветер. Это бежали животные: сурки, ласки, мыши, скунсы. А может, шум производил и Пислоп, продолжавший танцевать и размахивать руками. Стих треск жарящегося мяса на плите, – видимо, женщина в доме тоже прислушивалась. Но стоны и вой продолжались, становились пронзительнее, пока не слились в истошный вопль, который внезапно оборвался. «Это Хокинс!» – крикнула из окна женщина. «Это Хокинс», – вторил ей негр с картофельного поля. Он выхватил из-под Амброуза тазовую кость лошади, ринулся к крыльцу, вбежал в дом и захлопнул дверь. Со стуком опустилась оконная рама. Все звери убежали в лес. Амброуз сидел один в темноте на внезапно поднявшемся холодном ветру. Лошади у него уже не было, а ему нужно было той же ночью добраться до реки. Он подбежал к дому, постучал в дверь и прислушался. В ответ ни звука. Потом кто-то спросил: «Кого еще принесло?» – «Это Амброуз», – ответил он. «Что тебе нужно?» – «Мне нужна моя лошадь», – сказал он. «Приходи следующим летом! – крикнул Пислоп. – Что-нибудь подберем». В этот момент Амброузу показалось, что он слышит ржание своей лошади со стороны картофельного поля, потом – как лошадь фыркает где-то в лесу, потом – топот ее копыт на тропинке, потом – как она галопом несется вниз по холму. Он обернулся, вытянул руки и понял, что хижина исчезла. «Пислоп», – позвал Амброуз. «Хокинс», – откликнулся чей-то голос. «Пислоп!» – вскричал Амброуз, заламывая руки. «Следующим летом», – ответил тот же голос. А на пожелтевший лес налетел свирепый северный ветер, пронзительно завывавший: «Хокинс! Хокинс!»

В теплой ночи дети лежали в кроватях и в своем воображении рисовали человека, сидящего на остатках лошади под звездным небом. А на первом этаже разворачивались события не менее странные, чем история о Хокинсе. Оттуда тоже доносились вопли, но это кричала Хенни, а никакой не Хокинс. А отец почему-то пытался отказаться от Чарльза-Франклина – Крабчонка.

– Это не мой сын!

– Твой! Уже в тысячный раз тебе говорю!

– Сколько времени это продолжалось?

– Не будь идиотом! Уже сил никаких нет. Лучше удавиться. Ты умом тронулся. Принимаешь за чистую монету любую гнусную клевету. Неудивительно, что все потешаются над тобой.

– Но для этого должны быть какие-то основания. Крабчонок – мой сын? Ты ведь не дала прямого ответа.

Почему папа пытается избавиться от Крабчонка? Дети пребывали в полнейшем недоумении. Какое-то время они слушали перепалку родителей, но, переутомившись за день, были не в состоянии долго ломать голову над причудами своего странноватого отца и один за другим благополучно уснули. Они так чудесно провели этот долгий день: справили папин день рождения, к ним приходили соседские дети, они все бегали вокруг дерева желаний, подарили папе подарки, на которые так долго копили деньги, принимали в своем доме мисс Эйден. А скоро их ждут чудесные каникулы, тем более что Сэм пока еще не ходит на службу; он обещал свозить их летом в Оушен-Сити, чтобы посмотреть на местных жителей и рыбаков.

– У тебя еще остались долги в Вашингтоне?.. Крабчонок… он родился раньше срока… Кто его отец? – Все дети спали, кроме Эрни и Луи. Луи стояла у окна своей комнаты, долго вслушиваясь в разговор родителей на нижнем этаже (теперь их голоса звучали тише), потом забралась в постель. Некоторое время спустя она зажгла свечу, которую тайком принесла в свою комнату, достала из-под подушки дневник (решив отныне вообще не расставаться с ним) и написала одну строчку: «Женился из бедности, полон ненависти, визжит и вопит, всех обижает». Усталая, но довольная, Луи задула свечу и тут услышала, что Эви (она спала за колонной дымохода) ворочается в своем углу. Не зажигая света, Луи встала с кровати и заглянула за кирпичную колонну. Эви сидела в постели.

– Эви, ты чего не спишь?

– Меня тошнит, – заплакала девочка.

– Живот болит?

– Не-е-ет!

– Ну, будет, будет, глупышка.

Эви безудержно всхлипывала, запрокидывая голову, словно собачка, которая вот-вот завоет:

– У-у-у!

– Объясни, в чем дело? – рассердилась Луи. – Как я смогу помочь тебе, если ты не говоришь?

– Не знаю, уа-уа-уа!

– Я иду спать!

– Я очень устала! И еще этот шум.

Луи инстинктивно шагнула к Эви, обняла ее, поцеловала в голову.

– Ш-ш-ш! Постарайся уснуть. Ты слишком много веселилась. Ш-ш-ш!

– Не могу, не могу, – ревела Эви.

– Тс-с! Я расскажу тебе историю.

Это не возымело должного эффекта. И Луи быстро добавила:

– Про Серого Волка. Девочка шла вприпрыжку: прыг-скок, прыг-скок, прыг-скок!

Эви перестала рыдать и стала слушать, ибо это был ее любимый ритуал.

– У-у! – всхлипнула она.

– И примчался галопом волк – цок-цок, цок-цок, цок-цок. «Добрый вечер, девочка!» – «Добрый вечер, волк!»

Через некоторое время Эви согласилась прилечь. И хотя слушала с обиженным видом, плакать перестала. Луи вернулась в постель, как только смогла оставить сестренку, ведь ей еще предстояло подумать о мисс Эйден.

Но их странные родители на нижнем этаже продолжали поносить друг друга:

– До знакомства с тобой я была красавицей!

– Потише. Быть может, дети еще не спят.

– Они уже слышали все, что можно и нельзя. Ты вечно им рассказываешь про своих женщин. Пусть еще послушают.

– Я – добропорядочный отец, а ты – неверная жена.

– Грязная ложь, – фыркнула Хенни. – Анонимки пишут только подлые лжецы.

– Генриетта, – произнес голос Сэма, – да, и сама эта анонимка, и ее автор вызывают у меня презрение…

– Но в этот раз ты решил поверить в эту мерзость, потому что сам забавляешься с одной из твоих детских душ, с одной из тех целомудренных девиц, что встречаются с чужими мужьями.

– Генриетта, я запрещаю тебе так говорить, у тебя извращенный ум светской женщины!

– Думаешь, я не знаю про Джиллиан Робак и про твоих секретарш? А если ты с ними не спал, значит, по понятиям моего воспитания, ты еще хуже. – И Хенни разразилась неестественно заливистым смехом.

Луи уснула. Когда, много позже, проснулась, в доме стояла странная тишина. Через открытую дверь она увидела, что внизу все еще горит свет. Неужели поубивали друг друга? Луи встала с постели и на цыпочках вышла на лестничную площадку. До нее донеслось шарканье. Объятая священным ужасом, она перегнулась через перила. Прислушалась, напрягая слух. Неужели они наконец-то прикончили друг друга? Неужели, сойдя вниз, она увидит обоих лежащими в лужах крови? Хорошо бы. Луи стала судорожно соображать: как они будут питаться, где будут жить, если оба родителя сгинули? Тетушка Хасси возьмет к себе Эви и, наверное, малыша Чаппи; Эрни не составит труда найти приют: он всем нравится. Одного из детей заберет старушка Эллен – в общем, все будут пристроены. (А вот с близнецами посложнее: кто захочет обременить себя сразу двумя мальчишками?) Сама она, конечно, переедет к Бейкенам, будет жить на берегу Иордана (Шенандоа), устроится на работу (будет наблюдать и фиксировать изменения уровня воды в реке) и навсегда забудет о Поллитах и Кольерах.

Хенни вдруг с досадой истерически хохотнула.

– О, оставь меня в покое, ты мне противен. – Потом снова послышалась отчаянная борьба, потом Сэм застонал. Вот и все! Луи стала на цыпочках спускаться по лестнице, думая, что сейчас увидит в освещенной гостиной Хенни: та со старомодной бритвой Сэма в руке стоит на коленях перед телом мужа, который лежит на полу с зияющей раной на шее. Но в гостиной никого не оказалось. На полу валялись осколки вазы из перегородчатой эмали. С гулко бьющимся сердцем Луи постояла у двери в комнату Хенни. Та плакала, но девочка не посмела войти и выяснить, убила ли мачеха мужа и как она это сделала. Луи вышла во двор; за спиной у нее дышал теплый кровавый дом. Некоторое время спустя она поднялась в свою комнату, забралась в постель. Решила, что утром осмотрит дом и первой обнаружит трупы, а сейчас она слишком измотана, у нее нет сил искать тела и отвечать на вопросы. Она уснула с мыслями о том, как утром будет утешать детей, бежать к соседям, отправлять телеграммы. Луи была абсолютно уверена, что ей придется исполнить эту роль, потому, когда, проснувшись солнечным утром, услышала бодрый веселый голос отца (тот звал сыновей) и ощутила привычный запах дыма, она подумала, что ей снится сон. Она прислушалась, и сердце вновь забилось! Значит, вся минувшая ночь ей приснилась! Она вылезла из кровати, выглянула в окно: да, Сэм, живой и здоровый, расхаживал по двору, подскакивая, словно большое красно-желтое яблоко.

Луи сошла вниз, где ее ждало письмо от Клэр (хотя они виделись с ней вчера в школе и увидятся сегодня). Ее мелким чудаковатым почерком был исписан весь конверт: в одном углу – «Очень срочно!», во втором – «О Луи, как долго длится ночь!», в третьем: «Зуб у меня болит справа, но для тебя – это слева, потому что ты живешь далеко, в Спа-Хаусе, который находится слева!» А вокруг марки Клэр намельчила крошечными буковками: «Марочка, о марочка, у меня рука устала, но я все же напишу, хоть тебя и заштампуют, ничего! ты держись, не отклейся, будь на месте!» На клапане конверта было написано:

Вокруг стали собираться дети, сползались, словно крабы на приманку, чтобы посмеяться и позубоскалить над хохмами Клэр. Сэм тоже подошел и, взглянув на конверт, сказал со смехом:

– Чокнутая девчонка! Пишет тебе вечером, хотя утром вы увидитесь. Что, нельзя было подождать? Да и ты тоже чокнутая. Две влюбленные дуры!

Все покатились со смеху. Луи тоже хохотала, пока по ее покрасневшим щекам не заструились слезы. Смеялась, чтобы пресечь всякие вопросы и не объяснять, что минувшим днем в школе, в конце занятий, она написала Клэр письмо и сама доставила его по пути домой. В том письме она жаловалась: «Все считают меня мрачной, хмурой, замкнутой, угрюмой; но ведь я – две полусферы чудес Птолемея, я – утраченная Атлантида, снова поднявшаяся из моря, Западные острова бесконечных надежд, яблоки Гесперид; я каждый день путешествую на Цитерию – тенистый остров змееподобных деревьев с широкими листьями, с которых капает сок, а плод этих деревьев – мое сердце, но на каждом дереве у меня тысяча сердец, да, сердце мое истекает кровью на каждом палисаде. Я злюсь на свое сердце: оно грохочет на весь мир и каждое мгновение влюбляется во все, что отражается в нем». И все в таком духе. Луи постоянно писала Клэр что-нибудь такое, на первый взгляд почти невразумительное, но ей казалось, что в этих словах заключается весь смысл жизни. А Клэр в ответ не раз восклицала: «О Луи, когда я получаю твои письма, не могу поверить, что их написала ты. И когда мы встречаемся в школе, с удивлением смотрю на тебя!»

Луи, опустив голову, обычно тихо замечала: «Боюсь, голова моя меня погубит. Я сойду с ума». А Клэр всякий раз отвечала: «Я бы полголовы отдала, чтобы обладать безумием твоего мизинца».

Восторженные ответы Клэр наполняли Луи грустью: она вдруг сознавала, что ничего особенного не совершила и не видела возможностей что-то совершить. В воображении ее возникал театр – огромный, как целый мир, в котором она, неряшливая толстушка, была лишь объектом насмешек, ора, ругани, издевательств и непристойных шуток.

В отличие от активисток, зануд и симпатичных девушек, у которых одни мальчики на уме, Клэр с Луи день за днем растрачивали свой пыл на что-то, чего и сами не понимали.