Начиная с мая, мальчики вместе с Сэмом ловили рыбу настоящими удочками в реках, питавших Северн и местные бухты. Сэм предсказывал бурное лето. Перед самым его днем рождения 23 июня они ждали в гости Сола Пилгрима. Тот вел рубрику о рыбной ловле в одной из вашингтонских газет и сочинял стихи о рыбалке, которые печатали сразу несколько изданий. В Спа-Хаус Сол Пилгрим собирался заехать по дороге в Оушен-Сити, куда он направлялся на сезон спортивной рыбалки. Мальчики наудили много мелкой рыбешки, пескарей, гольянов, поймали даже щуку и черного окуня, но все упрашивали Сэма отпустить их с кем-нибудь из рыбаков и лодочников на мелководье в Уинтер-Квортер или в район сильных обратных течений, чтобы поймать царь-рыбу – марлина, которого в середине лета можно встретить в самой северной точке ареала его распространения. Сэм разрешения не давал, и мальчиков это расстраивало, ведь рыбаки над ними посмеивались, говорили, что марлин – это вам не гольян, борется от четырех до пятнадцати часов и, случается, убивает рыбаков. В заливе теперь только все и говорили о рыбалке: с мая по ноябрь трудились в поте лица многие из тех, кто в остальное время года прозябал в безделье.

Летом на рыбалку к Чесапикскому заливу съезжалось до трехсот тысяч человек; ежегодно в аренду брали в общей сложности до шестисот тридцати разнообразных судов на сумму триста тысяч долларов – крупная статья дохода для приливно-отливной зоны Мэриленда; наживки для форели, колючей чопы и горбыля – главным образом крабы на всех стадиях роста – стоимостью от пятидесяти центов до двух долларов за десяток существенно увеличивали доход краболовов; помимо больших рыболовецких судов задействованы были гребные лодки, парусники, каноэ, лихтеры. Мальчики предвкушали кипучее лето. Сэм и другие рыбаки по определенным признакам (рыба рано сбивается в косяки, необычная погода, наэлектризованный воздух) предсказывали хороший улов. Всюду слышались рыбацкие истории, которыми мог похвастать любой хороший рыбак, и Сэм был полон негодования, не уставал выступать с моральными наставлениями – сокращение крабовых ресурсов, использование безбородых крючков, демократизация спортивного рыболовства, коммерческая утилизация огромного количества рыбы, которую выловили и загубили в этом сезоне.

– Марлин – исключительно жирная рыба, – говорил Сэм, – мясо его, вне сомнения, несъедобно, хотя его можно подвергнуть обработке, но мы, конечно же, должны использовать бесценный жир, что плавает в океане у нас под носом. Марлина вылавливают для нас богатые рыбаки, и это обходится дорого… – И Сэм стал излагать различные схемы получения доступа к марлину сразу после того, как его выловят, измерят длину и вес рыбы. А жир ее нужно вытопить и потроха использовать, возможно, в качестве удобрения. – Мы постепенно осознаем необходимость лесовосстановления, – вещал Сэм, – так почему же мы в таком случае столь бездарно разбрасываемся огромными сокровищами моря?

Дом гудел от его разглагольствований: рыболовство было стихией Сэма, и он щедро делился с домочадцами своими профессиональными познаниями в этой области. Подолгу слушая разговоры и наставления отца, на практике оттачивая навыки ужения рыбы, сыновья и дочери Сэма с крючком, леской и грузилом управлялись не хуже, чем с коловоротом и уровнем с отвесом. Мальчики дома бывали только полдня, а остальное время проводили в заливе с рыбаками, которые давали им пищу для размышлений и заражали своим энтузиазмом. Друзья давно перестали навещать Сэма, но Сол Пилгрим, автор нескончаемого «сериального» романа, не чванился: ему доставало выдержки и сочувствия, чтобы общаться со старым другом. Он незаметно приходил в Спа-Хаус, так же незаметно уходил, не встречаясь с хозяйкой дома, не рассчитывая на угощение. В темном узком коридоре (столь отличном от просторного холла в Тохога-Хаусе) отдавая Луи шляпу, он начинал декламировать стихи и задавать загадки:

И со всей торжественностью спрашивал Луи:

– Латынь знаешь? Ну-ка, переведи:

Когда Хенни с унылым видом спускалась на нижний этаж, Сол учтиво здоровался с ней и старался быть незаметным, пока она не уходила. Потом вместе с Сэмом они садились пить чай или кофе с печеньем, и у них только и было разговоров, что о наживках – мягких, растительных, крабовых, об ужении с берега, о загрязнении вод жидкими отходами, о видах рыб в районе плотины Коновинго, о радужной форели и белом марлине. В недавнем прошлом Сэм снабжал Сола Пилгрима информацией для его газетной рубрики и до сих пор наставлял друга в технических терминах и правильных формулировках, ибо у того знания в этой области были беспорядочные, а опыт скудный. Дети какое-то время сидели рядом, иногда задавали вопросы и узнавали удивительные вещи: что голубые тунцы ежегодно 15 мая, как по календарю, появляются на Багамах, затем перемещаются на север и 15 июля достигают Новой Шотландии, потом почти на год полностью исчезают, хотя бывают замечены в западной части Средиземного моря, а 15 мая они снова объявляются в районе Багамских островов; что охота на тунцов ведется как с рыболовецких судов, так и с самолетов; что в зоне Багамских островов подводное песчаное плато круто поднимается со значительной глубины, так что дно, если смотреть на него с высоты, похоже на невысокий остров, и в ночное время это вводит в заблуждение невнимательных пилотов. Сэм и Сол говорили о загадочных явлениях, происходящих в тех абиссальных впадинах, и вообще о тайнах моря, обсуждали флору и фауну Саргассового моря. Отец с другом наперебой рассказывали старые правдоподобные байки, знакомые детям с малых лет, но они и теперь слушали их с интересом – истории о морских угрях, которые рождаются прозрачными, как стекло, за тысячу миль от берега в Саргассовом море, а потом, медленно перемещаясь в сторону побережья, постепенно взрослеют и наконец близ берегов начинают кормиться и темнеть.

– Миллионы молодых угрей, – вещал Сэм, обращаясь к детям, которые слушали его, широко раскрыв глаза, – приближаются к нашим берегам и входят в наши приливные портовые бассейны и эстуарии вдоль всего побережья от Мексиканского залива до Гудзонова. Большую часть жизни, от пяти до двадцати лет, пока не станут старше, чем вы, гораздо старше, чем Луи, они проводят в пресных водах, кормятся в наших реках и ручьях, а потом женские особи снова устремляются к устьям, днем спят, ночью перемещаются, меняют свой оливково-зеленый окрас на черный, встречают самцов и вместе с ними плывут в море. Покинув наше побережье, они исчезают, подобно многим пелагическим организмам. Никто не знает, как они мигрируют – большими стаями ли, как массы людей во время великого переселения народов на Азиатском континенте, или парами пускаются в долгое любовное путешествие. Их отпрысков находят в морских глубинах за пределами Флориды и Багамских островов. Потом, по-видимому, они погибают. Посреди океана они встречаются с европейскими угрями, но не плывут вместе с щукорылыми, шилохвостыми или арабскими угрями – ни в коем случае. Их дети точно знают, откуда они родом, и молодняк – стеклянные угри – возвращается в Америку – прорывается сквозь толщу темного моря к родным берегам.

У детей рты были до ушей, и Сол (только на рыбалке он находил отдохновение от своей сварливой жены) тоже широко улыбался, а потом со всей серьезностью спрашивал у Сэма: по его мнению, стаи тунцов и марлинов мигрируют круглый год по Гольфстриму, ведь их всегда находят в той зоне? Но даже если это и так, непонятно, как они определяют время года.

– А в високосный год они тоже приплывают 15 мая?– спросил Эрни и замер с открытым ртом, ожидая ответа. О, вместе с Сэмом и его другом дети проводили долгие часы, и отец на их глазах менялся. Перед ними был абсолютный демократ, не думавший о чинах, служебном стаже или закладных, не прочивший сыновьям будущее великих ученых. Перед ними был Сэм Рыболов, и он заявлял: пусть урожайные поля и домашний скот находятся в собственности частных лиц, а птицы и пресные водоемы якобы принадлежат людям, незаконно захватывающим земельные участки, море – социалист и обитающая в нем рыба предназначается для всех, и недопустимо, чтобы кто-то, получив индивидуальную лицензию на добычу водных биоресурсов, ловил рыбу в личных интересах в свободном демократическом море. Это позор и несправедливость. Рыба должна принадлежать всем: вся страна, весь мир могут жить за счет моря, если правильно использовать его ценные ресурсы. Но смотрите, до чего мы безрассудны! Когда капитан Джон Смит[144] прибыл в Чесапикский залив, рыбу в здешних водоемах можно было спокойно вычерпывать сковородой, даже удочки не требовалось. Во времена Гайаваты[145] Великие озера кишели рыбой, не то что теперь, и если бы закон не вооружил инспекторов рыбнадзора и защитников природы, мы оставили бы Чесапикский залив без рыбы, ракообразных и моллюсков: то, что не выловили бы, сгубили бы ужасные миазмы капитализма!

– Мы все сыновья старика Дэвида Кольера, – с пафосом рассуждал Сэм, не беря на себя труд понизить голос, – набиваем рты, удовлетворяя собственные вкусы, впустую растрачиваем его состояние и даже закапываем в землю под домом, который он выстроил, случайные остатки того, что еще уцелело. Мы все равно что саранча, и Министерство сельского хозяйства должно распорядиться, чтобы самолеты сбросили химические бомбы на саранчу нашей прибрежной зоны и рыбопромысловых районов, которая разоряет кладовые нашей доброй и великой Матери Природы. (Потом, в качестве примечания, Сэм упомянул свою идею о том, что человека самого дóлжно уничтожить. В живых останется лишь небольшая горстка добродетельных людей, от которых размножится новая раса, особенно заинтересованная в сохранении рыбных ресурсов.)

– Ты готов всех убить? – задумчиво промолвил Малыш Сэм. Дети были весьма заинтригованы этой идеей уничтожения мира. Но Солу Пилгриму не было дела до социализма, и он продолжал развивать идею о приготовлении рыбных блюд. Сол хотел, чтобы они с Сэмом создали рубрику о рыбной кухне, дабы привлечь внимание обычных обжор и домохозяек, до которых можно достучаться только через их желудки во время обсуждения вопросов нашей дивной дикой природы.

Потом Томми украдкой отвел Пилгрима в прачечную, где из-за медного котла вытащил пару моделей плавательных судов – вельбот и буги[146], – которые он мастерил в подарок отцу на день рождения 23 июня. Вельбот мало отличался от его гребных лодок и шлюпок, но Луи обещала оплести его веревками, связанными в петли, что придаст судну надлежащий вид. А на буги Луи закрепит три паруса, и они наполнят его мелкими ракушками, чтобы создавалось впечатление, будто судно везет тяжелый груз – богатый улов устриц. Малыш Сэм неделями рыскал по округе и насобирал целую сумку кусочков проволоки, скоб и разных гвоздей – фасадных, без шляпки, с широкой шляпкой. Все это были почти новые изделия или едва тронутые ржавчиной. Сол продавал газеты: розовощекий, с соломенными волосами, бегал по грязи в резиновых сапогах – зарабатывал деньги, чтобы купить отцу новый коловорот, но накопил только на шпатель или на две петли для новой калитки со стороны подъездной аллеи, которую они сколачивали из плавника. Сол надеялся рассказом о своих мытарствах выманить из кармана Пилгрима пару пятицентовиков, но просчитался. А Эрни тем временем, вынашивая ту же идею, топтался в нетерпении на заднем плане. Из всех детей он оказался в наиболее тяжелом положении. (Боевой дух Эрни «ослаб», как часто отмечал Сэм; он почти все время пребывал в мрачном настроении – досадная черта, присущая Кольерам, нередко плакал, когда над ним насмехались, посему, дабы «излечить» старшего сына, Сэм стал называть его Глаза-на-Мокром-Месте.) Глаза-на-Мокром-Месте хотел купить отцу новый стальной угольник, но давно уже был не при деньгах. Будь его воля, он никогда не стал бы опустошать свою копилку, однако Хенни брала у него взаймы на поездки в Балтимор и другие мелочи, но долг, как правило, не возвращала, а про проценты и вовсе можно было забыть. Даже получив чеки, обычно за пару дней она растрачивала почти все деньги. То, что оставалось, приходилось отдавать мяснику или бакалейщику, чтобы те не очень на них злились. Хенни не разрешала старшему сыну подрабатывать в округе, но Эрни насобирал целый склад пустых бутылок, негодных железных обломков, старых пружин и свинца, которые он выпрашивал и «находил» в каждом вонючем укромном местечке на берегу реки и в бухте. Когда же у него появятся деньги? – думал Эрни. Когда его предоставят самому себе и он сможет устроиться на работу? Старик Дэвид умер. Старушка Эллен жила в маленьком домике вместе с Барри, а у того денег не хватало на выпивку, и из-за их отсутствия ему пришлось расстаться с любовницей. (Это ни для кого не было тайной, а Эрни видел тот домик и видел там Эллен: спокойная, она сидела в кухне, держа на коленях пухлые дряблые руки, так что старое черное платье на ней натянулось до самого обвислого подбородка, и в ее больших старческих глазах не было ни искры решимости. От такого зрелища Эрни стало страшно.) Почти все владения Кольеров были проданы, на компании висели большие долги. Дядя Норман Кольер перессорился со всеми родными, а те тоже погрязли в долгах и почти все остались без работы (после смерти старика Дэвида их попросили из компании). Дядя Филипп застрелился.

Эрни долгие часы размышлял о невзгодах, постигших их семью. Изо дня в день он изводил Хенни вопросами и расчетами. Из всех детей он один знал, что отец аннулировал договор страхования жизни и вернул часть выплаченных денег, что они не заключали договор страхования от пожара и что дом был перезаложен. Он знал, что возникли некие препятствия, не позволяющие отцу получить новое место работы, и предложил Сэму продать неухоженный уголок сада Спа-Хауса у тупикового конца улицы или хотя бы построить два гаража и сдавать их в аренду. Оставшись почти без денег, Эрни решил не продавать свой свинец по крохам, дабы заработать несколько центов, а подсобрать побольше и сразу выручить кругленькую сумму. Если б мама позволила ему торговать газетами, он был бы гораздо счастливее. Тем временем дома свинец Эрни был постоянным объектом шуток, и даже Хенни постоянно ворчала, что его «дурацкие залежи свинца лишь собирают пыль и оставляют ржавые пятна на цементном полу под его кроватью». Сэм тактично не заходил в прачечную, пока дети показывали Солу Пилгриму приготовленные для отца подарки. Чтобы чем-то занять себя, он отправился в комнату сыновей, где, улыбаясь сам себе, принялся шагами отмеривать фотолабораторию, которую он предложил временно обустроить в углу спальни мальчиков, близ кухонного слива, пока не изыщет возможность сделать настоящую фотолабораторию со столиком и раковиной. Сэм сдвинул кровать Эрни, и его взгляду предстала поразительная картина – пять-шесть больших бесформенных кусков свинца и несколько маленьких, которые как будто расплющили молотком. Под кровать Эрни он не заглядывал несколько недель и понятия не имел, когда тот успел насобирать там много свинца, рядом с которым лежали бутылки и несколько кусков железа. Перемещая кровать, Сэм опрокинул ночной горшок и, когда увидел залитые мочой ржавые пятна от свинца, от волнения, ужаса и смеха поднял вой, призывая детей. Сол Пилгрим тоже пришел полюбоваться на то, как содержится дом друга в одиннадцать часов утра. Сэм сказал, что ноги его здесь не будет, пока не уберут грязь, и вместе с Солом выскочил на улицу, где продолжал охать, фукать, стонать и возмущаться, ругаясь на вонь и гадкое зрелище. Малыши со смехом топтались вокруг отца, а Эрни – причина переполоха – с угрюмым видом стоял в стороне, пока Сэм не обозвал его обидным прозвищем Глаза-на-Мокром-Месте. Тогда он завернул за угол и, еще более мрачный, взял палку и на песке написал свое полное имя: Эрнест Непоседа Поллит.

– Фу-у! Бя-я-я! Бр-р! – неслись к нему на берег негодующие крики. Потом последовала команда: – Девочки, тряпки в руки и за дело! Живо убрать эту вонь! Дом превратили в свинарник! В выгребную яму! В мусорную свалку! Чикаго – фиалковая ферма в сравнении с этим хлевом!

Мальчишки снова захихикали, Сол Пилгрим тоже что-то сказал.

– В чем дело? – пронзительно крикнула Хенни из окна верхнего этажа. И Сэм ответил ей – сам, не через кого-то:

– Вели нашим замарашкам хотя бы раз прибраться в доме.

На что Хенни парировала (заорав во все горло):

– Десять уборщиц не справятся с той дрянью, что ты расплескиваешь по дому каждую минуту!

– Ты обязана содержать в порядке мой дом и следить за моими детьми, иначе я с тобой разведусь! – взревел Сэм, приходя в ярость.

– За твоей дочерью уследить невозможно, даже будь у меня десять рук и двадцать глаз! – крикнула Хенни. – Почему ты не запретишь ей ковырять в носу? (Ибо буквально десять минут назад Хенни повздорила с Луи.)

После родители успокоились, а девочки, громко плача от обиды и возмущения, вымыли пол в комнате и проветрили постель. Сэм в это время во дворе тихим печальным голосом читал сыновьям лекцию о женской неряшливости и наставлял их в выборе будущих жен.

– Когда я узнал, что у меня родилась дочь, – пафосно продолжал он, – радости моей не было предела. Я мечтал о дочери…

– Мечтал, мечтал и перемечтал, – брякнул Малыш Сэм, тотчас же ужаснувшийся собственной смелости. Бывало, он подолгу молчал, демонстративно отказывался отвечать на вопросы, а потом вдруг выдавал что-нибудь чуднóе и дерзкое – у него это само собой слетало с языка. Сэм был привычен к этой особенности сына и в наказание обычно просто слегка шлепал его, однако сейчас, заметив усмешку на лице друга, поспешил замять инцидент: повел Сола смотреть новые аквариумы и затем – в комнату сыновей, чтобы услышать его мнение относительно фотолаборатории. Сол Пилгрим знал, что в доме Поллитов бесполезно ждать приглашения на обед, поэтому в половине двенадцатого он благополучно откланялся, пообещав прислать Сэму на день рождения марлина – «точно в следующий вторник», добавил он. Дети попрощались с ним без сожаления. Они догадывались, что он, должно быть, не очень умный человек, раз сочиняет стишки о «рыбалке», да еще и публикует их в газетах. К тому же денег он им не дал. А еще он не ладил с какой-то старой мегерой (как говорил им Сэм тысячу раз). И среди коллег он был известен под прозвищем Наживка Пилгрим. Даже Сэм часто называл его Наживкой или Крабом.

После ухода друга Сэм распорядился:

– Скажите Глаза-на-Мокром-Месте, чтобы пришел сюда и тоже немного поработал. Я хочу, чтобы до обеда весь свинец перекочевал в прачечную.

– Эрни хранит свинец под кроватью, – пропел Малыш Сэм, пританцовывая. – А еще у Эрни есть негодное железо и даже паромный гудок.

– Только он не гудит, – заявил Сэм.

Эрни, с мученическим выражением на лице, медленно поднялся к дому по крутому склону (который Сэм прозвал Горой).

– Эрминеус, убери свинец из комнаты! – крикнул ему Сэм.

– Я его коплю, – натянуто улыбнулся Эрни.

– Собирай в прачечной.

– Я его коплю.

– Эрминеус, снеси свинец в прачечную, – вкрадчивым голосом настаивал Сэм. – Там места много. Думаешь, кто-нибудь сумеет утащить твои две тонны свинца? А то и все двести. Вот умора. Когда начнется война, свинец твой пойдет на отлив орудий… – Он внезапно умолк и, помолчав, добавил серьезным тоном: – Нет, правда, Эрми, нельзя собирать свинец. Разве недостаточно того, что самолеты сбрасывают бомбы на уток? Нужно избавиться от него.

– Эрни своим свинцом перевернет их вверх дном, – пропел Малыш Сэм.

– Вот продам его, тогда и избавлюсь, – заявил Эрни. – А вы, малышня, отстаньте от меня. Вечно поддакиваете папочке.

– Ну зачем ты так, Эрми? – укорил его Сэм. – Они любят своего отца. По-твоему, близнецам нравится, что у них в комнате громоздится гора свинца?

– Оставьте меня в покое, – буркнул Эрни.

– Эрминеус, ну будет, будет, не злись!

– А вы оставьте меня в покое, – хмуро повторил Эрни.

Сэм выглядел красивым, одухотворенным, когда упрекал Эрни.

– Эрно, я не хочу тебя сердить. Ты умница, хороший парень, но порой, когда я вижу на твоем лице то противное выражение Кольеров, меня так и подмывает отшлепать тебя.

Эрни постарался не быть похожим на Кольеров. После обеда Сэм, заинтригованный свинцом, доброжелательно похлопал Эрни по плечу и произнес:

– Так, дети, прежде чем заняться чтением, письмом и арифметикой, давайте немного поработаем – отнесем свинец в сарай.

Близнецы опрометью кинулись в свою комнату с видом на сад, находившуюся в глубине дома, и принялись вытаскивать оттуда свинец.

– Вот он! Вот он! – визжали они. Малыш Сэм тащил бесформенную серую глыбу. Эрни подскочил к брату, дал ему подзатыльник.

– Не тронь, а то убью, – пригрозил он. Сэм, нагнувшись, рассматривал кусок свинца. – Не тронь, это я его нашел, – сердито вскричал Эрни и толкнул отца.

– Что-о? – оторопел Сэм. Отвесив сыну смачную затрещину, он продолжал тягать свинцовую глыбу. Эрни пнул его ногой. Сэм был одновременно удивлен и доволен. – Эрминеус! Ты посмел ударить своего папочку?! Дети, Эрми только что ударил бедного папочку! – Эрни конфузливо улыбнулся.

– Оставь в покое мой свинец, и я не буду драться.

– Ты и так не будешь. – Сэм снова дал ему тумака. Эрни разозлился. Сэму удалось вытащить во двор все тяжелые куски, и, раздраженный от усталости, он сердито спросил старшего сына: – Эрнест, если ты собираешься его продать, почему не продаешь?

– В четверг мимо проходил покупатель, а Эрми не стал продавать, – стали ябедничать дети.

– Он не может с ним расстаться, потому и хранит, – сказали близнецы.

– Он влюбился в него, – хихикнула Эви, прикрывая рот пухлой ладошкой.

– Ну да, влюбился, – улыбнулся сам себе Сэм.

– О, я обожаю тебя, свинец, – пискляво простонал Сол. – О, я женюсь на тебе, свинец.

Эрни кривил губы в едва заметной улыбке.

– Так, – весело скомандовал Сэм, – общими усилиями уносим отсюда свинец. – И дети, постанывая и тяжело отдуваясь, потащили куски свинца по газону (на котором планировалось устроить теннисный корт) к сараю, стоявшему близ тупикового конца улицы. Все, кроме Эрни. Тот и не думал подчиняться отцу. Даже пальцем не пошевелил, угрюмо наблюдая за стараниями младших братьев. Сэм задумчиво посмотрел на него, а потом, дурашливо дрыгая ногами, велел детям приступить к выполнению домашнего задания. Эрни с места не сдвинулся, стоя на крыльце. Казалось, он ушел в себя. Сэм слонялся по саду, поглядывая на него – как поступит Эрни? – чтобы мгновенно вмешаться и закрепить свою победу. Выжидал, как рыбак, готовый в нужный момент подсечь рыбу. Младшие с кряхтением занесли в сарай последний кусок свинца и поспешили убежать, дабы им не поручили сделать что-то еще. Эрни в ту же минуту кинулся к сараю и принялся вытаскивать свои сокровища. Сэм дождался, когда он вытащил два куска, и ринулся к нему:

– Убери на место!

– Это мой свинец! – упрямился Эрни, взявшись за еще одну глыбу.

– Делай, как тебе велят! – Сэм вырвал у него свинец и отшвырнул его к двери прачечной. Эрни заплакал, поначалу жалобно, а потом завыл во весь голос, но строптиво, и бросился на отца как телок.

– Это мое, не тронь! Это мое! Я нашел его, это мое! – Он вслепую колотил отца кулаками. Сэм грубо поймал сына за руку, рывком развернул, чтобы видеть его лицо. Эрни опустил голову и попытался снова ударить отца.

– Сэм Смелый сказал: «В прачечную!», – рявкнул Сэм, несильно шлепнув его.

– Это мое.

– Тогда ты должен продать свой свинец. Зачем ты его хранишь? – Остальные дети, полураздетые – они собирались идти купаться в реке, – робко наблюдали за противостоянием отца и Эрни издалека, через увитую ползучими растениями решетку на западном крыльце. – На что тебе свинец?

– Это для твоего дня рождения, папуся! – угодливо крикнул Сол. Сэм тотчас же отпустил руку Эрни и спросил мягко:

– Ты собрал свинец для Сэма Смелого?

– Я его коплю!

– Для меня, да, Эрминеус?

– Я его коплю!

– Ничего постыдного в этом нет. – Сэм снова заулыбался сам себе.

– Я коплю его!

Внезапно устав от борьбы, Сэм захотел размять ноги и пошел по газону к дому.

– Папуся, он снова тащит его в комнату, – изумленным шепотом доложил Малыш Сэм отцу, когда тот поднялся на крыльцо.

– Еще бы! Иначе и быть не может! – кивнул Сэм. – Эрми упрямец! Тут уж не поспоришь! И ведь он старается ради меня, да?

– Да, – с готовностью подтвердили все.

Сэм был доволен. Он живо развернул двойняшек и повел их строем, отдавая команды:

– На рынок, на рынок, за жирной свиньей, ать-два! И снова домой, снова домой, ать-два!

Луи начала накрывать стол к обеду. С блюдом в руке она остановилась и, глупо улыбаясь, спросила:

– Папа, можно я приглашу мисс Эйден к нам на обед в ближайшее время?

– Мисс Эйден! – одобрительно вскричал Сэм. – Красивая леди почтит нас своим присутствием. Скажем, в следующий вторник, в мой день рождения? Пригласи старушку Эйден к нам на ужин в следующий вторник. – Луи покраснела, чуть не осев на пол от радости. Дети немного поглумились над ней, но им самим не терпелось увидеть знаменитую красавицу, любимую учительницу их старшей сестры. Хенни, находившаяся в кухне, недовольно заворчала, но легко сдалась.

– Только разносолов пусть не ждет, – лишь предупредила она. – Я не намерена готовить что-то особенное для высокомерной училки.

– Мама, мисс Эйден вовсе не высокомерная. Она замечательная женщина – добрая, чуткая, приятная, восхитительная.

– Не сомневаюсь, – отозвалась Хенни. – И раз она такая чуткая, кое-что поймет, когда придет сюда.

Луи была уверена, что Хенни постарается приготовить вкусный ужин для мисс Эйден, тем более что это будет еще и день рождения Сэма, но Эрни переживал, суетился как мажордом: пять раз в воскресенье и дважды в день в понедельник и вторник подбегал к матери и спрашивал:

– Мама, а чем мы будем угощать мисс Эйден? Мама, у нас будет жареное мясо? Мама, а что у нас будет на десерт? Мама, а для мисс Эйден найдется чистая салфетка? Мама, а ты поставишь на стол мой львиный зев или желтофиоль Сола? Мама, клеенка у каждого порога истерлась, даже узор не различить.

Каждый раз, убедившись в правоте сына, Хенни брюзжала:

– Вот пусть и посмотрит! Принцесса она, что ли, эта замечательная женщина? Мне-то что с того? Не сводите меня с ума! А то в ванной запрусь! Хватит мне докучать! Мне плевать, даже если мы будем есть с пола! – Луи не замечала (позвонив мисс Эйден в Балтимор и заручившись ее согласием, она от счастья ходила как во сне), но Хенни не делала особых приготовлений даже ко дню рождения Сэма. – Пусть дети его развлекают, – сказала она падчерице, и та эту зловещую реплику пропустила мимо ушей, как и все остальные слова мачехи по поводу грядущего торжества. Хенни втайне была убеждена, что мисс Эйден, должно быть, не плохой человек, «раз она проявила интерес к такой замухрышке из трущоб, как Луиза», и она решила для себя: пусть мисс Эйден посмотрит, как на самом деле живет ее ученица, как живут «благородные» Поллиты и она – «многодетная мать».

День рождения Сэма начался с восхитительного утра, все домочадцы встали рано. Всюду лежала роса. Кедровые свиристели лакомились тутовником: на рифленую железную крышу нового сарая, словно град, во множестве сыпались ягоды, которые эти расточительные существа срывали, но не поедали. Все вокруг окутывала туманная дымка, муравейники покрывали капли росы, а целеустремленные яркие осы неутомимо трудились – с жужжанием соскребали со старой деревянной скамьи древесные волокна и взмывали ввысь, перенося размоченные в слюне комочки к месту строительства гнезд. Воздух был как парное молоко, так что даже птицы умокли. Слышались лишь трели забавных кедровых свиристелей, обчищающих деревья от ягод, и издалека доносилось карканье черных «дьяволов небес». Небо было серым от скопившейся в нем влаги. На солнце можно было смотреть не щурясь. Оно напоминало миску с водой, распустившийся цветок водосбора с заостренными лепестками, словно выгравированный на стальном небосводе. Хенни хлопотала с раннего утра, заваривая чай, чтобы дать детям возможность «попрыгать вокруг отца». Она призналась, что нервничает, как кошка. Луи взглянула на шелковистые унылые светло-коричневые и желтовато-серые блики на поверхности реки и подумала, что эти оттенки подобны цвету не согретой солнцем женской груди. Неподвижный воздух отяжелел от плодоносной сырости, так что казалось, из земли вот-вот повылезают ростки бобов. Гнетущая атмосфера – тягостная, тоскливая – была сродни грузной новобрачной на сносях. Луи с трудом передвигала будто налитые свинцом ноги, не смогла взбодриться даже тогда, когда мачеха резко окликнула ее, но в кухню она пришла вовремя, и Хенни была добра к ней, спросила, приготовили ли дети отцу подарки, есть ли у нее самой подарок для него, а потом стыдливо дала Луи маленький сверток из папиросной бумаги, который предназначался для Сэма. В нем лежала пара вязаных носков (какие он предпочитал носить; их и чинить было легче, когда они протирались на пятках и в зоне пальцев).

– А твой подарок? – шепотом спросила Хенни.

– Я написала пьесу, – ответила Луиза.

Хенни с любопытством посмотрела на падчерицу, удивляясь, что та не приготовила что-нибудь подороже, но в конце концов сказала:

– Что ж, думаю, твоему отцу должно понравиться. – И послала Луи с чаем на верхний этаж, где уже разворачивалось празднество.

– Это подарок для Сэмбо Великого? – уточнил Сэм, беря с подноса сверток из папиросной бумаги.

– От мамы, – подтвердила Луи.

В комичном прищуре глядя на детей, Сэм раскрыл сверток, повертел в руках носки, оценивая мастерство вязки.

– Что ж, мальчики-девочки, – произнес он, – носки – это хорошо, но носки есть носки, а мне больше по душе петли, грузди [гвозди] и круглые салфетки Леди-Малютки, даже с кривыми стежками, а также вельботы и буги – дзинь-дем [днем] я отправлюсь на них ловить остриц и китов, – и помазок, что подарил мне Чарльз-Франклин… – Сэм обратил взгляд на Луи.

– А Луи сочинила пьесу, – доложил Эрни, пританцовывая от волнения. Луи робко переминалась с ноги на ногу. – Это трагедия, состоит всего из одной сцены.

– Я и не сомневаюсь, что это трагедия, – заметил Сэм. – Один раз посмотрим и будем смотреть часто. Однако где она?

– В моей комнате, – нехотя ответила Луи, – но эти склочники… – она махнула рукой в сторону Эрни и Эви, и те в кои-то веки прекратили вздорить и, преисполнившись важности, смиренно переглянулись, – эти склочники знают пьесу; они ее продекламируют.

– Мы выучили ее наизусть, – выпалила Эви и, раскрасневшись от возбуждения, обвела взглядом комнату. – И ты ничего не поймешь. – Сэм смотрел на детей, широко улыбаясь. Он был доволен, что сейчас ему покажут сюрприз, который, он знал, они тайком готовили всю минувшую неделю.

– Мы не знаем, про что там, – сказал Эрни.

– Эрни – отец, Эви – маленькая дочка, – объяснил Сол. – Это про отца и про дочку.

Все были заинтригованы и взволнованы.

– Так, в чем дело? Малыш Сэм, неси завтрак. Поедим, потом посмотрим пьесу.

Два актера в мгновение ока слупили овсянку, но Сэм настоял, чтобы каждый из детей языком вылизал свою тарелку. Потом, когда подали кофе, Луи положила перед Сэмом лист бумаги и сама продекламировала пролог – строки из драмы Лонгфелло «Маска Пандоры»:

Тем временем Сэм, в изумлении раскрыв рот, переводил взгляд с Луи на написанную пьесу и обратно, ибо в верхней части листа заглавными буквами было старательно выведено: «ТРАГОС: ВЕКЛОЧЕЕЯЗМ. ТКАI».

– Луи, что это? – озадаченно спросил он дочь, когда та дочитала пролог.

– Это означает: «Трагедия: Человек-Змея. Акт I». Здесь всего одно действие, – объяснила она. – Я подумала, мы могли бы вечером, когда придет мисс Эйден, исполнить ее еще раз.

Обоих актеров распирало от гордости и возбуждения.

– А почему не по-английски? – раздраженно осведомился Сэм.

– Не отвлекай детей, – сердито осадила она отца, не найдя что сказать в свое оправдание. – Следи по тексту. – Остальные мальчики покинули свои места и встали у отца за спиной, заглядывая в листок. – Действующих лиц всего два, – продолжала Луи. – Мужчина – Антейос и его дочь – Мегара. Эви – Мегара, Эрни – Антейос.

– Почему это нельзя исполнить на английском языке? – растерянно спросил Сэм.

– Не знаю. – Луи раздвинула губы в бессмысленной, как у маленького ребенка, улыбке. – Не знаю… Я подумала… в общем, ладно. Продолжай, Антейос! Йя жендол…

И Эрни с Эви начали декламировать:

АНТЕЙОС: Йя жендол тьбы ренвеу в бете. В ихмо захгла ыт навинпо в номханслыне резопо. Итсто витьтаос бяте нудо ан сач, и ыт шишьгре.

МЕГАРА: Ойм херг – ствоченодио. («И ствоченодио – яом достьра»,– подсказала Луи). И ствоченодио – яом достьра. («Дночу, отч котоль домря с бойто йя юствучу бясе тойвановин», – снова подсказала Луи, и Эви после нескольких попыток удалось повторить фразу.)

АНТЕЙНОС: Ноствентеес! (с жаром воскликнул Эрни). Дьве ыт сяишьбо цаот гоесво.

Здесь память окончательно подвела Эви, и она расплакалась, – к полной неожиданности Луи. Быстро и бесцеремонно она усадила сестренку на стул у стены у себя за спиной (где Эви с минуту беззвучно всхлипывала, а потом, когда подняла голову, на ее пухлых загорелых щечках блестели две слезинки) и заявила:

– Я сама исполню роль Мегары. Эви забыла текст.

МЕГАРА: Сябой тьбы цомот и томъекоб гоесво цаот.

– Ничего не понимаю! – воскликнул Сэм, недоуменно морща лоб. – Что это вообще такое?

Не обращая на него внимания, Эрни поспешил сказать свою реплику:

АНТЕЙОС: В меч йя синилвипро?

МЕГАРА: Дыйкаж жийбо ньде юстьлопод и номмаоб ыт ешьшали няме еймо нойствендие тидосра – гоношевду якопо. И перьте в ствеченодио йя ен наод. Гое литде осойнм едочуж ствощесу. И яим уем вистьнане. Дихоу, ченаи оно ветвыр итво загла.

АНТЕЙОС: Ыт вароздонеб ямо наябленлювоз чьдо.

МЕГАРА: Дьбу ямо ляво, йя лагнапро ыб бяте, как ричедо – ляроко Лира.

АНТЕЙОС: Жасу и маркош! Адыт мастреч в кеюб! (вскричал Эрни).

Дети засмеялись, и Эрни так же громко повторил:

– Жасу и маркош! Адыт мастреч в кеюб!

Остальные подхватили его крик:

– Жасу и маркош! Адыт мастреч в кеюб!

– Они понимают, что говорят? – спросил Сэм. Наконец-то он оправился от изумления, вогнавшего его в полнейший ступор.

– Да. Это означает: «Ужас и кошмар! Да ты – сам черт в юбке!» – с упреком в голосе объяснила Луи.

У Сэма глаза полезли из орбит, но Эрни, больше не дав ему и слова сказать, снова завопил:

– Адыт мастреч в кеюб! Адыт мастреч в кеюб!

Луи продолжала:

МЕГАРА: Ятво чьдо – еновинне тяди, еротоко ыт зилраза нойсквер. Какмама ритвого, йя сквозьна ялагни. Ялагни, он янавинна. Лиес шатьды и сядатьслажна ломтеп цасолн – оэтхерг, отчтут ешьладепо? Жуви, ыт енстрона рятьот у няме духвоз, цесолн, нойднев тесв. Едочуж ствощесу бьету бяте.

АНТЕЙОС: Екако едочуж ствощесу? Ыт амус шласо? Луйцепо няме, чьдо ямо.

МЕГАРА: (слабо вскрикивая). Тен, котоль еня! Ан мощьпо! Тегимопо! Едочуж ствощесу шитду няме. Чьпроб язме!

АНТЕЙОС: Отчаз едочуж ствощесу? Ыт амус шласо? Отчыт ешьладе? Миниоб, миниоб немя! (В сторону). Язме? (В этот момент Эрни начинает извиваться и шипеть, показывает всем язык, изображая змею.)

МЕГАРА: (слабо вскрикивая). Йя юрамиу. Отэыт едочуж ствощесу! Ыт ешьвабиу няме. Цабийу! Цабийу! Мама!

АНТЕЙОС: Йя стопро юманиоб бяте. Юсво юмубилю чьдо! (Но, обнимая Мегару, Антейос снова шипит, как змея.)

МЕГАРА: (хрипло крича). Мама, тецо шитду няме. Цабийу! (И она умирает).

После этой поразительной сцены, исполненной на тарабарщине, побледневший Сэм обратил на Луи раздраженный взгляд и спросил, какой был смысл писать на языке чокто[147]. И что это вообще за язык? Почему нельзя было написать пьесу на английском?

– Разве Еврипид писал по-английски? – дерзко парировала Луи, положив перед отцом перевод, дабы он ознакомился с содержанием трагедии «Человек-Змея, или Отец».

Отец – Антейос, дочь – Мегара.

АНТЕЙОС: Я должен быть уверен в тебе. В моих глазах ты повинна в неслыханном позоре. Стоит оставить тебя одну на час, и ты грешишь.

МЕГАРА: Мой грех – одиночество. И одиночество – моя радость. Чуднó, что только рядом с тобой я чувствую себя виноватой.

АНТЕЙОС: Естественно! Ведь ты боишься отца своего.

МЕГАРА: Бойся быть отцом и объектом ненависти своей дочери.

АНТЕЙОС: В чем я провинился?

МЕГАРА: Каждый божий день подлостью и обманом ты лишаешь меня моей единственной радости – душевного покоя. И теперь в одиночестве я не одна. Его делит со мной чуждое существо. И имя ему ненависть. Уходи, иначе оно вырвет твои глаза.

АНТЕЙОС: Ты нездорова, моя возлюбленная дочь.

МЕГАРА: Будь моя воля, я прогнала бы тебя, как дочери – короля Лира.

АНТЕЙОС: Ужас и кошмар! Да ты – сам черт в юбке!

МЕГАРА: Твоя дочь – невинное дитя, которое ты заразил скверной. Как мама говорит, я насквозь гнилая. Гнилая, но невинная. Если дышать и наслаждаться теплом солнца – это грех, что тут поделаешь? Вижу, ты настроен отнять у меня воздух, солнце, дневной свет. Чуждое существо убьет тебя.

АНТЕЙОС: Какое чуждое существо? Ты с ума сошла? Поцелуй меня, дочь моя.

МЕГАРА: (задыхаясь). Нет, только не я! На помощь! Помогите! Чуждое существо душит меня. Прочь, змея!

АНТЕЙОС: Что за чуждое существо? Ты с ума сошла? Что ты делаешь? Обними, поцелуй меня. (В сторону.) Змея? (Он пытается шипеть.)

МЕГАРА: (издавая вопли). Я умираю. Это ты чуждое существо. Ты убиваешь меня. Убийца! Убийца! Мама!

АНТЕЙОС: Я просто обнимаю тебя. Свою любимую дочь. (Но он шипит.)

МЕГАРА: (хрипло крича). Мама, отец душит меня. Убийца! (Она умирает.)

Едва Сэм это прочитал, Луи также положила рядом с его тарелкой составленный ею словарь – в доказательство того, что перевод пьесы абсолютно верный, – и, раскрасневшаяся от гордости, преисполненная писательского высокомерия, стала ждать вердикт отца.

– А где Акт II? – медленно произнес Сэм.

– Все события уместились в одном действии, – ответила Луи, не вдаваясь в подробности. Взбудораженные дети прыснули со смеху, и Луи, бросив на них сердитый взгляд, умчалась из комнаты.

– Не понимаю, – бормотал Сэм, перекладывая листы. – Это что – какая-то глупая шутка? – спросил он у детей. – Луи вам хоть что-нибудь объяснила? Что она хотела этим сказать?

– Она сказала, что написала бы по-французски, – ответил Эрни, – но французскую грамматику знает не очень хорошо. Поэтому изобрела свой собственный язык.

– Ослепнуть мне, если я когда-нибудь читал что-то более идиотское и нелепое, – недовольно буркнул Сэм, снова просматривая словарь. – Лулу, вернись сюда! – крикнул он. – Хватит там реветь! Не будь идиоткой! В конце концов, о Господи, сегодня у меня день рождения! – Луи приплелась на его зов. Удрученные дети уныло смотрели на нее. Эви, крайне смущенная тем, что забыла слова своей роли, втиснулась в мамино кресло рядом с Томми и обняла его. – Сядь, Луи, – велел Сэм. – Будь я проклят, если понимаю, что с тобой происходит. Вместо того чтобы поумнеть, ты с каждым днем становишься все тупее. Если Еврипид, – внезапно заорал он, – или какой другой драматург-итальяшка свел тебя с ума, тогда тебе лучше закрыть книги! Сиди дома да присматривай за братьями и сестрой. Ты как будто не дочь своего отца. Жаль, я не настоял, чтобы ты изучала естественные науки и более ничего. Какое бы влияние ни оказывала на тебя твоя мачеха, я с твоих ранних дней учил тебя всему и дарил любовью и уж никак не ожидал, что ты, ко всему прочему, вырастешь такой дурочкой, ведь ты – дитя большой любви. Ладно, – вздохнул он, – думаю, со временем ты отвыкнешь от своих чудачеств. И выбросишь из головы прочую дурь. Во всяком случае, надеюсь на это. Скажем так, однажды ты станешь более достойным человеком.

Луи скуксилась и, неосознанно протянув к отцу руку, закричала со слезами в голосе:

– Я жалкая, убогая, гнусная, противная, сентиментальная. Я не знаю, как мне быть. Не знаю, что делать. Эта каждодневная жуть нестерпима. Ужас повседневной жизни невыносим. – Луи сотрясали судорожные рыдания, слезы капали на скатерть, плечи вздымались и опускались, длинные разлохматившиеся волосы липли к мокрому красному лицу. – Неудивительно, что надо мной все смеются, – выла она. – Когда я иду по улице, на меня все оглядываются, перешептываются обо мне, потому что я страшная, безобразная. Локти торчат, ноги босые, сама я рослая, жирная, и так будет всегда. И ничего с этим не поделать, ничего не поделать. – Ревя, как телок, Луи встала и заковыляла в свою комнату. Остановившись в полуоткрытых дверях, она стала бить по косяку полусжатыми кулаками. – Ничего с этим не поделать! – приговаривала она сквозь рыдания.

– Не доводи себя до истерики, – прикрикнул на нее Сэм.

– Надо мной все смеются, – плакала Луи. – Все надо мной смеются. Я так больше не могу.

Неожиданно Эрни тоже разразился слезами, качая головой, как болванчик. Рот на его обычно веселом загорелом широкоскулом лице вытянулся в овал. Луи резко повернулась и, зареванная, взлохмаченная, подошла к столу, за которым сидели остальные.

– Что станется со мной? – все еще плача, но более твердым голосом обратилась она к ним, словно к суду присяжных. – Такой и дальше будет моя жизнь? И я всегда буду такой? – взывала она к Сэму. – Я всегда была такой. Я не могу так больше жить, не могу оставаться такой.

– Какой «такой»? – вспылил Сэм. – Какой «такой»? О чем ты вообще? Сроду не слыхал столь идиотского бреда. Иди, сунь под душ свою жирную голову. Это тебя так разволновал предстоящий визит мисс Эйден, что ты окончательно… даже не знаю, как точно выразиться… одурела? Как можно быть такой глупой?

Луи снова повернулась и потащилась прочь, но она больше не плакала, а просто сидела на незаправленной кровати в своей комнате, слушая, как мачеха в кухне брюзжит и бранится.

– Хорошенькое начало прекрасного дня, – бурчала Хенни.

Чтобы взбодрить детей, Сэм начал монотонно перечислять всю географию «Свободного штата». Остальные подхватили его речитатив:

– Саскуэханна, Пушматаха, Тускарора, Октораро, Кохонгорута, Ассавумен, Маттавумен, Чесапик, Матапик, Чоптанк, Тонитанк, Такахо, Пискатауэй, Нассаванго, Коновинго, Аннемессекс, Хонга, Викомико, Ревастико, Чикамакомико, Чаптико, Похик!

Благодаря этому «заклинанию» вскоре настроение у всех снова поднялось. Дети зашумели, повскакали со своих мест. Сэм любезно согласился приладить подаренные петли для калитки и пустить по реке законченный вельбот и недоделанный буги. В честь сорокового дня рождения Сэма детям разрешили пропустить занятия в школе.

– Если я не могу вместе с вами отпраздновать свое сорокалетие, на что вы мне вообще нужны? Скажите вашему учителю, пусть не выступает, а молчит в тряпочку. Если б я не захотел, чтобы вы у меня были, он остался бы без работы. Скажите вашему учителю, пусть не выступает, а молчит в тряпочку. – Дети засмеялись.

Луиза отказалась ради отцовского дня рождения остаться дома и, как обычно, поспешила в школу, переживая о том, как поведет себя Клэр. Минувшим днем она избегала общения с подругой, и Клэр, усмехаясь, держалась подальше от нее. В классе она прислала Луи всего одну записку: «Глухие стоны из-под земли» – одну из своих бессмысленных фраз, от которой Луи рассмеялась и вздохнула с облегчением. Сегодня Луи была уверена, что Клэр топчется у школьных ворот, ожидая ее. И ей не терпелось показать подруге свою пьесу «ТРАГОС: ВЕКЛОЧЕЕЯЗМ», которую репетировали неделю: если прежде она смущалась подобно юной монашке, то теперь готова была исполнить свое сочинение даже перед ножкой стола, если б та выказала малейшие признаки одушевленности. Для мисс Эйден она нарвала букет желтофиолей, чтобы продержаться в приподнятом настроении до праздничного ужина. Вместо очередного сонета для любимой учительницы она начала писать пьесу под названием «Фортунат». В ней студент, сидя один в своей комнате, в которую через окно светит луна, поднимает от книги усталую голову и произносит:

ФОРТУНАТ:

(обращаясь к Розалинде, конечно, – своей Маргарите).

Сердце Луи переполняла любовь. Было тепло, и накануне во время урока на природе, собравшись с духом, она продекламировала:

Луи ограничилась двумя строками, потому что данный «Гимн» не совсем соответствовал случаю.

– Любовь порождает любовь, – заметила мисс Эйден, сдержанно улыбнувшись. На мгновение Луи ощутила трепет волнения, словно ее обволокли ласковые воды летней реки, но после немного разочаровалась в мисс Эйден: негоже богине отвечать. На самом деле мисс Эйден не понимала (ведь она преподавала первый год после окончания колледжа), что все лучшие боги изваяны из камня и обычно ничего не говорят. Как бы то ни было, Луи теперь считала, что пьеса «Фортунат» – более благородное и элегантное посвящение мисс Эйден, нежели цикл сонетов. По дороге в школу, в автобусе, она быстро подготовилась к уроку по ботанике: благодаря постоянным поучениям Сэма ботаника давалась ей легко.

Дома Сэм, окруженный своей «командой» – детьми, которые его обожали, – блаженствовал, как Эней в счастливые мгновения своей жизни. Время от времени он выражал любовь и благодарность своей богине – Природе, царствовавшей в его владениях. У него возникла блестящая идея, и он велел близнецам обойти соседей и пригласить своих друзей из младшей школы и малышей на день рождения Сэма Поллита к трем часам дня в Спа-Хаус, где они поедят мороженого и будут бегать вокруг нового дерева желаний.

– Как бы я хотел, – сетовал Сэм, – чтобы здесь также были милая малышка Марета, Уайти и Борден, и вообще все, все, все, даже козленочек.

Луи и Эрни, вернувшись из школы, застали во дворе Спа-Хауса разношерстную толпу соседских детей, которые обследовали все укромные уголки запущенного сада, носились по берегу реки, карабкались на неухоженные искривленные плодовые деревья. С утренней почтой Сэм получил письмо от Сола Пилгрима. «Улов, похоже, есть, – писал тот, – но доставку подарка я вынужден отложить примерно на неделю. Однако будь начеку, и скоро непревзойденный огромный TETRAPTURUS (марлин) сам приплывет к тебе в руки». И теперь Сэм развлекал детей рассказом о том, что он сделает, когда получит обещанного гиганта: он поставит на берегу палатку и будет брать по одному центу за вход, но для детей вход будет бесплатный, по специальному приглашению, при условии, что каждый из них хотя бы разок обежит вокруг дерева желаний; а затем он будет варить марлина до тех пор, пока от него не останется один лишь жир, и они, когда смогут, пусть приходят с бутылочками, в которые он нальет по две унции жира. Этим жиром можно растирать руки, чтобы расслабить мышцы, или смазывать велосипеды. Можно дать жир мамам, чтобы они им увлажняли сухую кожу. Можно даже использовать его как топливо для автомобилей, но в этом Сэм не уверен. В любом случае он намеревался залить жиром марлина весь мир – поставить роскошную рыбу на службу всему человечеству.

Ровно в четыре часа принесли лотки с мороженым, и соседские дети выстроились в ряд по росту. Первыми отведали угощение самые маленькие. Как же радовался малыш Дорин Монкс, живший в домике, что стоял в конце Второй улицы! И как же досадовал Ред Ломасне, пока до него дошла очередь, ведь он стоял последним! Когда все лизнули лакомство по одному разу, Буч Бруэр, заглянув в лоток, спросил, можно ли ему взять домой немного мороженого, чтобы угостить младшего брата. На что девочки разразились возгласами «Ох!» и «Ух!», зашикали, засмеялись, сами с жадностью заглядывая в лотки. Дети Поллитов, угрюмые, стояли чуть в стороне, надеясь, что им тоже все-таки что-то перепадет. Но Сэм тотчас же дал каждому лизнуть еще по полтора раза, чтобы никому не было обидно…

Тем временем Луи в доме начищала серебро и чистила овощи. Хенни поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. Как только маленькие «гости» начали расходиться (некоторые были разочарованы, что не получили подарков: они не совсем поняли, чей день рождения отмечали), Эрни пришел в дом и, к большому удовольствию Луи, стал крутиться возле нее, задавая сотни вопросов: где сейчас мисс Эйден? (В кафе с одной из учительниц.) На закате вместе с Эрни она начала накрывать на стол. Перво-наперво постелила истончившуюся скатерть из камчатной ткани (Хенни по-прежнему считала, что цветное столовое белье – это верх вульгарности, и, когда могла, чинила ирландское полотно). Скатерть была штопана-перештопана, и все равно местами на ней зияли дырки и темнели пятна от кофе. Грязные пятна Луи искусно заставила графинчиками для уксуса и растительного масла (они были из одного набора, а одну пару они получили в магазине в подарок) и масленкой. Чистая салфетка была всего одна; ее положили для мисс Эйден. Кувшин для воды разбился буквально неделю назад, и вместо него они использовали большой молочник. Сейчас Луи впервые заметила, что в доме всего один бокал для воды. Она перерыла в кухне все шкафы и не нашла ничего, кроме банок из-под арахисового масла и других подобных сосудов. И ей вдруг вспомнилось, что бокалов в доме она не видела уже давным-давно и что вообще с годами вещей становилось все меньше и меньше. Некогда у них были десятки бокалов из рифленого стекла, всегда с одним и тем же греческим геометрическим рисунком. Ими они пользовались на протяжении многих лет, а потом им на смену пришли простенькие дешевые бокалы по десять центов за штуку (Хенни не терпела вычурности), потом – те, что прилагаются бесплатно к упаковкам чая. И вот теперь у них всего один бокал. Но Луи вся была в предвкушении предстоящего ужина, слишком взволнована, чтобы испытывать стыд, и продолжала хлопотать. Сейчас она осознала, что они и впрямь бедны, но не придала этому значения, думая про себя: «Мисс Эйден – натура благородная, ей неважно, есть у нас посуда или нет» (зато мисс Эйден, была уверена Луи, непременно отметит, что их дом стоит в чудесном месте на берегу реки, и наверняка решит, что у них «временные трудности»). Как и у Хенни, у Луи было слишком много забот, и переживать из-за пустяков ей было некогда.

Другое дело Эрни. Он пришел проверить, как накрыт стол и на сколько персон, пересчитал ложки, вилки и ножи, а потом его взгляд упал на одинокий бокал, притягивавший к себе взор, словно огонь маяка. Он стал лазать по шкафам, ища другие бокалы, и был вынужден признать, что их нет. Это побудило его взглянуть на вазу с желтофиолями Малыша Сэма – безобразную толстую трубу из магазина, где все товары стоят по десять центов. В мгновение ока он поднялся по лестнице в комнату Хенни (где она принимала аспирин) и с серьезным выражением на розовощеком лице спросил:

– Мама, а где большая серебряная ваза? У нас ведь были две большие серебряные вазы.

– Ну что ты везде суешь свой нос? – вскричала Хенни. – Убрала я ее.

– Мама, так давай достанем красивую вазу хотя бы на сегодняшний вечер?

– Господи, да кто она такая, чтоб перед ней бисер метать? – сердито отвечала Хенни. – Можно подумать, к нам на ужин приглашена Элеонора Рузвельт. Все серебро я отнесла к тете Хасси и положила там в сейф.

– Зачем, мама? Зачем ты это сделала?

– Брысь отсюда. У меня голова болит.

Эрни был в смятении. В задумчивости он опустился на старую мамину скамеечку для ног. Его взгляд заскользил по комнате Хенни, и ему открылась пугающая правда: здесь не было ничего, абсолютно ничего из тех вещей, которые украшали ее спальню в прежнем доме и доставляли ему радость в детстве.

– Мама, – подскочил Эрни, – где все вещи с туалетного столика?

– Да что с тобой сегодня? Или ты тоже влюблен в ту восхитительную женщину? Скачешь, как блоха.

– Но, мама, у тебя было тридцать семь серебряных вещей… – Растерянный, он подошел к туалетному столику с тремя зеркалами, в которых в прежние времена отражались щетки для волос и гребни на серебряном подносе, шкатулка с драгоценностями и маленький поднос с булавками, флаконы духов и все мыслимые и немыслимые приспособления, какие обычно можно видеть на дамском туалетном столике – все исключительно серебряные вещи. Сейчас же здесь лежали бакелитовая щетка для волос, расческа, зеркальце и одна коробочка с булавками. Хрустальные флаконы с духами и даже красивые часы с автоматическим подзаводом исчезли. – Мама, зачем ты все это спрятала в сейф? – спросил Эрни, подходя к сидевшей в кресле матери. – Свои кольца ты тоже туда отнесла?

– Да, – угрюмо ответила Хенни, – все до одного.

Эрни повернулся к высокому комоду (в котором некогда лежала одежда отца), стал высматривать вещи, которые раньше на нем стояли, но на пыльной льняной накидке виднелся один лишь забытый конверт. Хенни молча, с суровым выражением на лице, наблюдала за сыном. Эрни порывисто подскочил к ее гардеробу и открыл дверцу того отделения, где обычно лежали ее шляпки. Куда подевались шляпки, три черных страусовых пера, доставшихся ей от двоюродной сестры, вечерний шелковый туалет десятилетней давности, который она надевала всего один раз? Где коллекция открыток с марками со всего света, что хранились в шкафу? Хотя он уже и не помнил, когда играл с ними в последний раз (это было очень давно). Эрни снова подошел к матери и остановил на ней взгляд. Она подняла к нему лицо, с печальной улыбкой глядя в его темные глаза – точно такие, как у нее.

– Мама, зачем ты все убрала? Шляпки, перья и все остальное ты тоже спрятала в сейфе?

– Нет, – усмехнулась Хенни, – они у дяди.

– У дяди Барри?

– Ой, оставь меня… – Хенни резко встала, прошла к туалетному столику и щеткой провела по волосам, теперь уже почти полностью седым.

– Мама, ты не принесешь их назад? Почему наши вещи не могут лежать у нас дома?

– Послушай, сынок, – в отчаянии воскликнула она, поворачиваясь к нему, – не докучай маме. Эти вещи я продала. Только не смей никому говорить. Проболтаешься – шею тебе сверну. Если хочешь, чтобы твой отец вопил на меня, все, что тебе нужно сделать, так это сказать ему. Великий Я-Я всецело занят исключительно самим собой, ему нет дела до того, что происходит вокруг. Поэтому я не слушаю его ор по поводу маргарина, бобов и прочей гадости: плачу за продукты и покупаю то, что хочу. Если б он знал… – Она вдруг замолчала. Вечерело, но со двора доносились крики соседских детей, все еще играющих возле их дома. – Зато он запросто кормит мороженым целую ораву грязных оборвышей со всей округи! – Хенни взглянула на своего рослого двенадцатилетнего сына. Эрни, словно пригвожденный к месту, стоял между креслом и туалетным столиком. – Эрни, мальчик мой, – сурово продолжала Хенни, – маме пришлось продать все, что у нее было, даже почти всю одежду. Не могу продать только мебель и этот ковер. Исчезновение столь крупных вещей он заметил бы сразу. Хотя, как знать, может, я полная дура! Возможно, он просто делает вид, что ничего не замечает, а сам рад-радешенек, что я из кожи вон лезу, чтобы оплатить его счета за продукты, лишь бы ему было что запихнуть в брюхо. Он ребенок еще в большей степени, нежели ты, несчастное создание. На что мне надеяться? Вряд ли ты сумеешь выбиться в люди, в лучшем случае станешь мелким бухгалтером на скромном жаловании. С таким отцом у тебя нет шансов разбогатеть. Кто будет платить за твое образование? Знаешь, Эрни, если б не ты, мама уже тысячу раз покончила бы с собой. Ведь я рассчитывала, что Болтун найдет работу и поможет тебе встать на ноги и ты начнешь зарабатывать деньги для мамы. Когда я узнала, что у меня родился мальчик, мне было все равно, хотя я претерпела адские муки, прежде чем увидела твое лицо. Я думала: мой малыш будет расти со мной, и когда станет большим, я уеду с ним и, быть может… Ладно, не обращай внимания: я не хочу ныть, как Муж скорбей. Эрни, мальчик мой, что бы ни говорили обо мне, ты не слушай, будь рядом со мной, или я просто пойду и утоплюсь в реке. У меня нет денег ни на тебя, ни на кого другого. Он отнял у меня все, он и его вечные дети, которых он заставляет меня рожать. Эрни, я не знаю, как мне быть. Подожди, вот пусть она увидит, что я приготовила на ужин для ее ненаглядной учительницы. Ирландское рагу и хлебный пудинг. Впрочем, может, она и не заметит. Ее распирает от неслыханного чванства и высоких идей. В этом она под стать своему красавчику-отцу, они – два сапога пара. Пожалуй, она даже и не заметит, что сует себе в рот. (Хотелось бы, чтобы ее глупый сумасброд-папаша понял, в какую задницу она себя загнала.) Слышишь? Сегодня нашу восхитительную гостью, благородную леди, которая в неделю получает больше, нежели я за целый год, я буду кормить ирландским рагу! Ты…

– Мама, у нас всего один бокал.

– А то я не знаю! Мы не можем позволить себе даже самую дешевую прислугу – девочку из профтехучилища или хотя бы дочку Ломасне. Потому мытье посуды я отдаю на откуп этой неуклюжей бегемотихе, а у нее все валится из рук. Да и вы все не лучше. С открытыми ртами смотрите, как он отплясывает и поет перед вами, пока вы вытираете посуду, и тоже все роняете. И еще удивляетесь, что я на вас ругаюсь. В доме все ковры изодраны в хлам, все тарелки побиты. А вашему отцу хоть бы хны. Ему лишь бы трепаться, болтать да кичиться собственными достижениями.

Эрни уныло взглянул на мать округлившимися глазами и поплелся из ее комнаты. И только вышел за дверь, поспешно стал обыскивать дом снизу доверху. Все, абсолютно все ценные вещи исчезли. Удрученный, Эрни притащился в комнату, которую делил с близнецами, и приподнял неплотно пригнанную половицу (которую сам расшатал). Под ней находился его тайник, где он хранил свою копилку. Он вытащил ее, потряс. В копилке по-прежнему лежало два доллара и семьдесят пять центов. Все еще размышляя, он начал вытаскивать из нее деньги, и в конце концов в ладонь ему упала одна монета. Он ошарашенно уставился на нее, думая, что ему снится плохой сон, ибо это был медяк, но не американский – один франк из маминой коллекции иностранных монет, которые прежде он часто перебирал. Давным-давно в одном из незапирающихся ящиков ее туалетного столика лежала увесистая коллекция старинных иностранных монет: серебряный четырехпенсовик, огромный старинный английский пенни, тяжелый, как четыре современных, шестипенсовик, древнеримские и китайские монеты, монеты достоинством в один и два франка – все это почти ничего не стоило. (Эрни тогда думал, что это настоящий клад, в обмен на который можно получить много денег, но Сэм, рассмеявшись, объяснил ему, что вся коллекция все равно что «ивовая брошь тетушки Табиты», подразумевая, что на рынке она ничего не стоит.) Эрни в волнении снова стал трясти копилку, и на этот раз из нее посыпались одна за другой мелкие монеты, несколько центов, четырехпенсовик, трехпенсовик. Он поежился, думая, что эльфы или призраки сыграли с ним злую шутку, а потом в голове, словно дыра, разверзлась зияющая картина пустого выдвижного ящика внизу, и он похолодел от страха: наверное, кто-то (Хенни?) подменил его настоящие деньги никчемными. Будто безумный, он тряс и тряс копилку, но из нее, звякая, сыпались лишь обесценившиеся деньги. И когда вытряс последнюю монету и почувствовал, что копилка, больше не издававшая ни звука, стала легкой, как перышко, он побледнел. Эрни разложил перед собой деньги, в отчаянии высматривая среди них настоящие. От его накоплений осталось всего несколько центов. Услышав шум, Эрни поспешил накрыть деньги, затем, краснея, поднял голову и увидел мать. Она смотрела на него большими ввалившимися глазами. Старый красный халат на ней теперь был истрепанный и грязный. Взгляд Хенни упал на монеты, лежавшие на полу, и в нем отразилось потрясение. Эрни тоже еще раз взглянул на них, его глаза внезапно наполнилась слезами, и его стали душить рыдания.

– Мама, кто-то… – Его дальнейшие слова потонули в судорожных всхлипах. Глаза Хенни на худом лице с впалыми щеками напоминали два бездонных колодца безысходности. Она упала на колени и, зарывшись лицом в ладони, горестно застонала. Эрни не обращал на нее внимания. Он сидел среди жалких остатков своих сбережений, пальцем скреб монеты и обиженно плакал. Хенни отняла руки от лица и, все еще нервно всхлипывая, подползла к сыну и принялась собирать деньги в ладонь. Эрни не глядя протянул руку, но не почувствовал в ней ничего, кроме воздуха. Он умолк на вздохе и посмотрел на мать.

– Эрни, мальчик мой, – ласково произнесла Хенни, – не плачь. Мама вернет тебе твои деньги.

– Вернешь? – допытывался он. – Точно вернешь?

– Да, дорогой, непременно.

– Когда?

– Когда достану деньги. На следующей неделе.

– Мама, зачем ты положила в мою копилку ненастоящие деньги?

– Не хотела, чтобы ты переживал, дорогой.

Эрни встал. Хенни тоже неуклюже поднялась с пола, в очередной раз порвав халат, и пошла из его комнаты. Фальшивые монеты она унесла с собой. На полу осталась пустая красная копилка. Эрни не мог взять в толк, что подразумевала мама: пустая копилка для него – все равно что конец света. Лишившись своих сбережений, он чувствовал себя так, как это бывало, когда он просыпался глубокой ночью и не слышал ни тиканья часов, ни стрекота сверчков, ни единого вздоха и не мог определить, который час – первый или пятый. В такие мгновения его прошибал пот и он начинал сомневаться, что солнце снова взойдет, в свой час. Он понимал, что это глупые мысли, но ему очень хотелось, чтобы ночную тишину нарушало размеренное «тик-так» – признак того, что жизнь продолжается. Мама думала, что обманет его, положив в его копилку вместо настоящих денег никчемные. Она даже не догадывалась, что тем самым уничтожила все, что он имел. Эрни подобрал с пола копилку и снова спрятал ее под половицу, а потом осознал, что, оказывается, мама нашла его тайник, украла деньги, подменив их на обесценившиеся монеты, и вернула коробочку на место – и это с одной-единственной целью: одурачить его. Эрни было не по себе. Не понимая, что с ним произошло, он посмотрел в окно и увидел, что во дворе бегают вокруг дерева желаний еще несколько соседских детей. Опустошенный, Эрни пошел вниз и, когда услышал свист отца, тотчас же отозвался:

– Да, папа! – Но весь вечер, пока он слушал болтовню Сэма, его не покидали странные мысли, которых он сам не понимал.

В пять часов Сэм привязал к дереву желаний государственный флаг – ориентир, по которому мисс Эйден, как было оговорено, должна узнать Спа-Хаус с Истпортского моста. Луи каждую минуту выглядывала в окна и учительницу заметила сразу же, когда та подошла к эллингу в конце улицы герцога Глостерского.

– Мама, она идет! – крикнула девочка и, как безумная, кинулась вокруг дома к подъездной аллее, а потом помчалась по улице к мосту. У автозаправки Луи замедлила бег, но спохватилась слишком поздно: лицо ее было уже пунцовым. Позади остались смех братьев, остроты отца, недоумение детей, любопытные взгляды соседей и лай собак, но, когда у моста она оглянулась на Спа-Хаус, чтобы проверить, заметен ли издалека флаг, увидела, что вся семья, кроме Хенни, выстроилась на газоне перед домом и с нетерпением смотрит ей вслед. Смущенная, она горделивым шагом пошла по мосту, глядя во все глаза – на Банкрофт-Холл, на реку, на эллинг, на паромную станцию, а на лице ее расплывалась широкая-преширокая улыбка, так что казалось, она вся целиком скатится в свой рот. Мисс Эйден стояла на другом конце моста и, грациозно опираясь на перила, осматривала местность в ожидании Луизы.

– Здравствуй, дорогая Луиза, – с улыбкой поприветствовала она красную от смущения девочку. Впервые она назвала ее «дорогая», чем привела Луи в полнейший восторг. Сначала от счастья она притихла, вела себя сдержанно, а потом затрещала, как сорока, показывая на дом, на любопытные особенности, вызывавшие интерес у всей семьи. Даже рассказала про «Гробовщика» Ломасне – тот стоял на своем стапеле и с удивлением глазел на флаг, что Поллиты повесили на дереве желаний перед домом, – сообщила, что в семье его называли Болотной Черепахой.

Луи была в том же заношенном платье, в котором ходила в школу, с обидой отметила про себя мисс Эйден: она ожидала, что ей будет оказан более церемонный прием. Однако ей польстило, что ради нее вывесили американский флаг, что вся семья собралась под деревьями, встречая ее, и издалека с нетерпением наблюдала за ее приближением. Луи она призналась, что ей нравится их славный старый дом, чудесный сад со старыми деревьями, милый маленький пляж. Должно быть, они все здесь очень счастливы, особенно летом, предположила мисс Эйден.

– А комары здесь есть? – спросила она. (Да, комары есть, подтвердила Луи, но они борются с ними; от укусов комаров страдают только Эрни и Томми.) – Отсюда тебе даже не надо куда-то уезжать на каникулы, – заметила мисс Эйден. (Но Луи выразила надежду, что летом она поедет в Харперс-Ферри. Там живет ее кузен, обещавший покатать ее в каноэ по реке, если та от жары не обмелеет.) – Кузен? – игриво уточнила мисс Эйден.

– Да, кузен. Дэн.

Мисс Эйден в Истпорте прежде не бывала, а это был крайне бедный захудалый район, где стояло несколько обветшалых больших домов, каждый – на одну семью. Почва здесь была неплодородная, но встречались пребывавшие в запустении восхитительные участки пышной растительности, которые можно было бы облагородить. К Спа-Хаусу вела короткая грунтовая дорога, вдоль которой стояли рыбацкие хижины, где на деревянных крылечках сушились ведра и одежда. Они дошли до новой широкой калитки из штакетника, на которой краской было выведено «Спа-Хаус», и мисс Эйден поняла, что они прибыли к дому Луизы. Они вошли в приоткрытую калитку и быстро зашагали по изрытой колеями подъездной аллее, которая вилась под раскидистыми ветвями величавых деревьев. С западной стороны за беспорядочными кустарниками виднелся речной берег и чьи-то гребные лодки.

Мисс Эйден встречала целая делегация. В толпе встречающих выделялся высокий румяный щекастый мужчина с золотистыми волосами. Глаза его светились самодовольством. Рот с ровными зубами выдавал в нем человека, склонного читать проповеди. Из него вышел бы хороший неортодоксальный священник Нового Света, подумала мисс Эйден. Рядом с ним стояли дети, целый выводок, и все не такие, как Луи: два белокурых мальчика, два темноволосых и одна очень симпатичная темноволосая девочка. Мисс Эйден не могла определить, все ли они Поллиты. Матери видно не было. Мисс Эйден имела не очень большой опыт общения с матерями учениц, но обычно после знакомства неплохо с ними ладила в силу своей жизнерадостной благодушной натуры.

Луи нервничала.

– Давайте пройдем в дом и вы снимете шляпку? – предлагала она каждый раз, едва в разговоре возникала пауза. А беседа не стопорилась, ибо мистер Поллит, веселый приятный непритязательный человек, как показалось мисс Эйден, обладал массой информации, которую ему не терпелось до нее донести. Он также много шутил, и мисс Эйден на его юмор реагировала смехом, что, заметила она, не очень понравилось Луизе. В конце концов она уважила свою ученицу и последовала за ней в дом. Они поднялись по скрипучему боковому крыльцу, застеленному циновкой из кокосового волокна, до того вытершейся, что из-под нее просвечивали половицы, и вошли в темный грязный коридор, где на полу лежала истрепанная клеенка. Пока Луи вела учительницу в свою комнату, где та должна была оставить шляпку, мисс Эйден составила свое мнение о Поллитах. Это было шумливое экспансивное семейство, слишком многочисленное, чтобы отец мог обеспечить всем достойное содержание – он явно столько не зарабатывал. Они с трудом сводили концы с концами, но, вне сомнения, изо всех сил старались не ударить в грязь лицом перед окружающими. Луи ходила в школу неопрятной и даже грязной не из-за своей неряшливости, присущей подросткам, а потому что они были бедны. Мисс Эйден была разочарована. Миссис Поллит ей представлялась увядшей блондинкой с приятными манерами (не зная истории семьи, она решила, что Луи похожа на мать), и потому она испуганно вздрогнула и на мгновение растерялась, когда увидела, что в комнату вошла черноглазая нарумяненная ведьма с собранными в тугой узел волосами, сильно тронутыми сединой.

– Это мисс Эйден, – быстро представила учительницу Луи. – Мисс Эйден, это моя мама.

– Луи, – произнесло привидение с ласковой укоризной в голосе, – проводи мисс Эйден в мою комнату. Там уютнее. – На всем облике миссис Поллит лежала печать благородного происхождения, но сейчас, было видно, собственная светскость докучает ей, как зуд: она выказывала любезность с раздражением, явно стараясь побороть свои худшие чувства. И все же мисс Эйден была уверена, что недовольство миссис Поллит вызвано отнюдь не ее визитом. «Домашние неурядицы», – заключила она. Мисс Эйден изумилась, увидев гарнитур из орехового дерева в комнате миссис Поллит. Однако покрывало на кровати было рваное и ветхое, скатерть на столе – несвежая. «Захиревшее дворянство, – подумала мисс Эйден, – причем в самой последней стадии упадка!»

Не считая двух дорогих предметов мебели, обстановка в доме Поллитов была беднее некуда. Они нуждались буквально во всем. Ванная, куда ее проводили, представляла собой каморку с деревянными стенами и шершавым цементным полом. В одном углу стояла цементная ванна пяти футов длиной и трех футов глубиной, но поверхность ее была грубая, негладкая, как кокосовое печенье. Мисс Эйден попыталась вообразить, как она погружает свое тело с нежной бархатной кожей в эту серую лохань с карябающими стенками, и не смогла. Она поискала глазами клеенку. Должны же они чем-то накрывать цемент, когда купаются. Здесь все было под стать: кустарное, корявое, непривлекательное. Вместо туалетной бумаги – нарезанные клочки газеты, вместо резинового коврика – деревянная решетка. «Я и не знала, – подумала мисс Эйден, – что на свете еще бывает такой каменный век». У нее в голове не укладывалось, как вообще можно так жить.

Разочарованная визитом, следом за взволнованной Луи она спустилась по зацементированным ступенькам заднего крыльца и направилась в неухоженный сад – очаровательный уголок для детских игр, где в зеленой листве деревьев виднелись созревающие фрукты. По двору разносился аромат готовящегося рагу. Мисс Эйден увидела в окне худую смуглую женщину, колдующую над плитой. Та весело кивнула им, когда они проходили мимо.

– Твоя мама любит готовить? – спросила мисс Эйден, не сдержав любопытства.

– Ой, нет! У нее слишком много других забот, – ответила девочка с легкомысленной прямотой.

– У тебя много братьев и сестер, – заметила мисс Эйден.

– Сестра всего одна. Та маленькая белокурая девочка – дочка мистера Ломасне. Да, мама говорит, что детей у нее больше, чем нужно, – рассмеялась Луи.

– Но ведь это все желанные дети, – подчеркнула учительница в порыве сентиментальности.

– Нет. Доктор говорил, что ей нельзя было рожать больше двух, но они все равно родились, – рассмеялась Луи.

Мисс Эйден внимательно посмотрела на нее, но увидела лишь толстощекое ясное смеющееся лицо. Поразительно, подумала она, как можно одновременно знать все и ничего?

Ужин в доме Поллитов для мисс Эйден станет незабываемым событием. Ибо хоть Она мнила себя бунтаркой, но воспитывалась в благополучной среде, и в действительности ее образ жизни отличали степенность и благоразумие. Подобно Сэму (хоть она и с отличием окончила курс по специальности «английский язык и литература»), представления о том, что хорошо и что плохо, о прекрасном и прогрессивном она черпала из двадцатипятицентовых литературных журналов. По сути, как личность она была копией тетушки Джо, только красивой, доброй, обходительной и молодой. Сначала из этого беспорядочного дома раздались восхитительные звуки гонга, напоминавшие церковный колокольный звон в фильмах. Потом со всех уголков этого покрытого травой запустения стали появляться дети. Двое из них (до сей минуты она принимала их за Поллитов) стремглав помчались по улице, быстро удаляясь от Спа-Хауса. Мистер Поллит, не помыв руки и не надев пиджак, принялся свистеть. На его свист дети на бегу отзывались криками:

– Да, папочка!

– Да, папуся!

– Бегу, папа!

Луи со смущением на довольном лице повела гостью к столу. Они вошли в вытянутую, обшитую досками комнату с грязными занавесками на окнах, поцарапанным буфетом, самодельными полками на стенах и длинным дубовым столом с толстыми ножками в викторианском стиле, который был застелен грязной старой скатертью и сервирован старинным серебром и потемневшими ножами. Мисс Эйден также увидела на столе вазу из тонкого стекла, кольца с застиранными салфетками, один бокал с греческим геометрическим орнаментом, кувшинчики для уксуса и растительного масла, кусок сливочного масла и батон хлеба. Ее посадили перед единственным бокалом. Мистер Поллит снова издал свист, и вся семья заняла места за столом, за исключением Луи и его жены. Те гремели посудой в кухне, находившейся через темный коридор. Вскоре без всяких прелюдий Луи начала сновать из кухни в столовую и обратно, принося тарелки с ирландским рагу. Первой свою порцию получила мисс Эйден, затем – мистер Поллит, после – остальные по возрасту в порядке убывания.

– Можно мне воды? – вежливо попросила мисс Эйден, не увидев на столе должного графина, но Луи тотчас же налила ей воды из молочника. Для остальных не нашлось ни бокалов, ни воды. Когда тарелки с рагу перед всеми были поставлены, Луи и ее мать тоже сели за стол. Миссис Поллит взяла в руки нож и вилку, и все молча последовали ее примеру. Очевидно, в этом доме было не принято разговаривать за столом во время приема горячего, однако Сэм, как только справился с рагу, принялся засыпать мисс Эйден вопросами. Любит ли она рыбачить? Известно ли ей, что Чесапикский залив – самое лучше место на свете для рыбалки? Он сам рыбачит здесь с шести лет, и если мисс Эйден желает порыбачить, мальчики организуют ей рыбалку и не возьмут с нее пятнадцать долларов в качестве платы, как это делают хозяева прогулочных судов, – по крайней мере, они в этом еще не были уличены.

– Быть может, Томми, когда вырастет, построит для нас прогулочную яхту, и тогда мы все будем богаты – три месяца в году. – За столом зажурчал радостный смех: столь радужная перспектива всех воодушевила.

– Томми еще только шесть лет, – напомнил Эрни. – Кроме судна, нужны еще снасти, а они обойдутся примерно в двести долларов. А чтобы судно ходило, нужно горючее…

– О, мы будем заправлять свое судно жиром марлина, – заявил Сэм, – а его улов ничего не стоит! И разве его сородичи не поплывут за нами, учуяв запах жира своего собрата?

Луи негодовала, считая, что столь глупая застольная беседа оскорбляет достоинство мисс Эйден. По губам Эрни не скользнуло и тени улыбки. Миссис Поллит не поддерживала разговор. Лишь один раз сказала Томми:

– Томми, наклоняй тарелку в сторону от себя!

И один раз – Эви:

– Вытирай рот обеими руками!

Когда горячее было съедено, Луи понесла на кухню грязные тарелки, по две за раз. За столом наступило неловкое затишье, которое в итоге нарушил Сэм.

– Генриетта, у нас будет салат? – обратился он к жене этаким чудным, несколько отеческим тоном, глядя на нее со снисходительным выражением на лице.

Жена рассерженно покраснела и, ничего не ответив, просто склонила голову над тарелкой. Мисс Эйден в удивлении глянула на мужа и жену и затем повернулась к сидевшему рядом с ней Малышу Сэму:

– Это ты строишь корабли?

Сэм прикусил губу, а в следующую минуту вежливо повторил свой вопрос:

– Генриетта, салат нам подадут?

В ответ Генриетта чопорно поднялась из-за стола.

– Прошу меня извинить, – улыбнулась она мисс Эйден. – Я здесь еще и кухарка. – С этими словами она потянула за собой в коридор Эви и там тихо ей сказала: – Передай своему отцу, что листья салата съели улитки и у меня не было денег купить приправы!

Эви вернулась в комнату и со всей серьезностью слово в слово повторила отцу сообщение матери. Дети переводили взгляды с отца на мисс Эйден, наблюдая за ее реакцией. Десерт принесла и разложила по тарелкам сама мать. Это был хлебный пудинг с прошлогодними консервированными ягодами. Хенни призналась, что ягоды она заготавливала сама, и вообще в этой трудной ситуации держалась с апломбом (невольно отметила мисс Эйден). «Зачем же они меня пригласили?» – недоумевала она. После десерта Луи пошла варить кофе, прежде спросив у матери – тихо, у отца – громко, у мисс Эйден – меланхоличным тоном, что каждый из них будет пить. Мистер Поллит намеревался дольше посидеть за столом, ибо после кофе он воодушевился и стал чрезмерно словоохотлив, но миссис Поллит, чуть приподнявшись со стула, взглядом черных глаз, полных ненависти, заставила его замолчать. Луи и Эви тоже чуть привстали, тем самым побудив мисс Эйден выйти из-за стола. Учительница, видя, что прислуги в доме нет, вызвалась помочь с мытьем посуды, но Сэм решительно сказал:

– Не надо, девочки сами управятся, а я давайте покажу вам наши барские просторы, мисс Эйден. – И с мужицкой галантностью забегал вокруг гостьи, словно пастуший пес. Вывел мисс Эйден во двор и, взяв ее под локоть, стал показывать на то и на это, «треща без умолку», как выражалась Хенни.

– Вряд ли тебе сегодня удастся пообщаться с твоей прекрасной мисс Эйден, – заметила Хенни. Луи едва не плакала. Самый чудесный момент в ее жизни только что миновал. Она была на вершине блаженства, когда гуляла с мисс Эйден по саду, но все то время она торопилась, никак не могла собраться с мыслями, ибо знала, что времени у нее мало. Даже когда мисс Эйден остановилась и с серьезным видом попросила, чтобы Луи продолжала заниматься и летом, ибо однажды она непременно «прославится» (прямо так и сказала – «прославится», хотя Луи была уверена, что ей это послышалось), ее подтачивало беспокойство, что время неумолимо утекает и скоро мисс Эйден уйдет. Посему у Луи не было времени подумать о доме, о том, как он выглядит в глазах гостьи. Лично ее их дом вполне устраивал. Да, они были бедны, зато им принадлежал огромный участок земли, и ее саму переполняли несметные надежды. Луи знала, что есть книга под названием «Большие надежды», которую она еще не читала, но полагала, что речь в ней идет о чем-то сродни ее великим надеждам. Она мечтала, что настанет такой момент, когда она взметнется ввысь, подобно фейерверку в честь Дня независимости 4 июля, и затмит собой все другие созвездия. Наслушавшись о том, что ее мама происходит из богатой семьи, а отец интеллектом и душевными качествами превосходит все остальное человечество, Луи верила, что все они занимают завидное положение в местном обществе. Они выросли в Вашингтоне, и если бы государство ведало о непревзойденных умственных способностях Сэма, оно непременно привлекло бы его на службу, а какая семья могла бы желать большего? С завистью она наблюдала, как Сэм, присваивавший себе все лавры, дабы возвеличиться еще больше в глазах окружающих и в своих собственных, завладел и вниманием мисс Эйден: он уже полчаса неумолчно распинался перед ней. Что он говорил мисс Эйден? Вскоре он полностью отвратит ее от Луи. Мисс Эйден будет думать: «Какой умный, гениальный отец у Луи. Она не идет с ним ни в какое сравнение!» Луи снедало разочарование. Вынося мусор, к мусорному баку она пошла в обход, чтобы подслушать разговор отца с учительницей.

– А моя маленькая Лулу, – вещал Сэм, – тогда я называл ее «Уточкой» – с самых малых лет выказывала несносное упрямство. Потому я и говорю с вами. Она очень высокого мнения о вас…

Лулу! Уточка! Какой позор! Вернувшись в кухню, Луи расплакалась.

– Что еще случилось? – спросила Хенни без всякой злобы в голосе.

– Он беседует с ней… все рассказывает…

Пожав плечами, Хенни продолжала мыть ножи.

– Она неплохая женщина и, если не совершенная дура, поймет, как он ко мне относится.

Луи сверкнула благодарной улыбкой.

– О, мама, тебе она нравится?

– Нравится. Да.

– О, мама!

– Смотри не упади в обморок, – раздраженно бросила Хенни, подавив улыбку.

Луи наконец-то освободилась, но Сэм по-прежнему не отходил от мисс Эйден, развлекая ее болтовней до самой последней минуты, пока не довел до калитки. Луи разрешили проводить учительницу до паромной станции, находившейся примерно в миле от их дома. Дойдя до Истпортского моста, они услышали далекий крик и оглянулись: все Поллиты, выстроившись перед деревом желаний, размахивали им вслед флагом.

– Твой отец – очень занятный человек, – снисходительно произнесла мисс Эйден. И впервые Луи заметила малюсенький изъян в поведении и манерах своей любимой учительницы.