Шел май, весна была в самом разгаре, и Хенни всю неделю была эксцентрична и жизнерадостна: она шила наряды для куклы в подарок единственной дочери Хасси, Кэтлин, по случаю ее восемнадцатилетия. У Кэти были темно-золотистые волосы, кремовая кожа, красивые бархатистые голубые глаза с отсутствующим взглядом и рыжеватые брови. С лица, имевшего форму правильного овала, не сходило детское выражение. Из-за того, что плечи были угловатые, квадратные, широко расставленные круглые, как чашки, груди казались почти незаметными. Тонкая талия (восемнадцать дюймов[134]), худые руки и ноги подчеркивали хрупкость ее фигуры. Прежде чем надеть что-то на себя, она обматывала вокруг пояса банное полотенце, юбки носила длинные, а блузки или платья исключительно с длинными рукавами. Мода того времени 18-дюймовые талии больше не жаловала, и ее сбитая полная мать все жужжала ей в уши, что мужчины не горят желанием обнимать спички. Кэтлин стыдилась своей фигуры, сутулилась, чтобы ее худоба меньше бросалась в глаза, и отчаянно льнула к матери. Она была из тех редких детей, кто обожает кукол: все свое одинокое детство она нянчила кукол и мечтала о них. На каждый праздник – день рождения, Рождество, Новый год (в этот день все Кольеры собирались в Монокаси),– а иногда и в течение года Кэтлин дарили дорогие куклы. Причем не только Хасси, но и все родственники. Теперь, когда Кэтлин исполнялось восемнадцать, у нее была целая коллекция кукол – ее единственный интерес в жизни. О куклах она до сих пор верещала с наигранным энтузиазмом. Хасси дико раздражалась на дочь, хотя любила ее безумно и до сих пор всюду сопровождала. Юной девице, воспитанной в традициях благонравного среднего Юга, негоже ходить куда-либо без сопровождения. (Сам Дэвид Кольер был родом из Глостера [штат Массачусетс], а его родители, потомки девонширцев, – из Биддефорда [штат Мэн].) Хенни и Хасси связывала крепкая дружба, и на восемнадцатый день рождения Кэтлин они подготовили для девушки потрясающий сюрприз: шесть кукол в разных нарядах.

– По-моему, это чудесно, – говорила Хасси своим друзьям. – Кэти есть чем заняться: она увлечена куклами, заботится о них. Если выйдет замуж, куклы будут совершенно к месту в детской ее малышей. Ну а если не выйдет, – а такое тоже может быть, ведь ныне мужчины на женщин с осиной талией не заглядываются, считая их не жизнеспособными, – если не выйдет, у нее останется ее коллекция кукол, так? Дорогая коллекция. Каждый стежок на кукольных нарядах – ручная работа. В общем, я только хочу сказать: это хорошо, когда у девушки есть такая замечательная коллекция кукол.

– Блажь это – дарить кукол взрослой женщине, – иногда бурчала Хенни, обращаясь к Луи. – Ей нужно не в куклы играть, а мужа искать. Или она думает, что ее дочь до старости будет оставаться ребенком?

Однако с Хасси Хенни прекрасно ладила, они замечательно взаимодействовали и проводили вместе время. Из трех сестер Хенни наиболее искусно владела иголкой. Ее длинные сильные пальцы с твердыми подушечками творили чудеса: она великолепно вышивала в стиле мастериц Мадейры, а ее штопка была достойна лучших образцов в старинных справочниках по рукоделию. Хенни гордилась этим своим талантом и даже в последние годы учила Луи шить и вышивать. Буквально каждый в большой семье Кольеров восхищался «тонкой работой Хенни». Теперь все свое умение она вкладывала в то, чтобы нарядить темноглазую фарфоровую куклу (Хенни по-прежнему отдавала предпочтение фарфоровым куклам перед теми, что были сделаны из новых материалов и имели причудливые глаза с загнутыми вверх ресницами – на современный манер). В том, что касалось кукол, Хенни с Хасси обладали обширными познаниями и придерживались определенных принципов: куклы должны быть дорогими и изысканно одетыми; девочки до одиннадцати лет должны иметь пупсов с настоящими пеленками; маленькие дети должны играть с тряпичными куклами (своим детям Хенни шила много тряпичных кукол на швейной машинке); мальчики, как и девочки, до восьми лет тоже должны среди игрушек иметь кукол; изготовление бумажных кукол способствует обретению навыков ручной работы, и так далее и тому подобное. О куклах они могли говорить часами, причем со всей серьезностью: устанавливали свои законы, выражая твердую уверенность в том, что, если дети начинают играть с куклами слишком поздно или используют их не по назначению, это приводит к нравственному уродству. Куклу Хенни обшивала исключительно в уединении своей комнаты.

– У меня нет дома, – заявляла она по десять раз на неделе. – Здесь мне дозволено иметь только комнату, но это – моя комната.

Девочек к себе она впускала. Плененные чарами Хенни, они робко стучались и входили на цыпочках затаив дыхание. Бывало, она приводила себя в чувство нюхательными солями, или принимала аспирин, или чинила белье, или читала, постоянно напрягая зрение, отчего глаза ее с каждым днем лишь еще больше темнели от усталости. Завораживающая растрепанная ведьма, их домашняя ведьма, Хенни всегда была занята какими-то своими делами. И что бы она ни делала, это не подвергалось сомнению. По ее словам, те муки и страдания, что она терпит, завоевали ей право поступать так, как она того желает. И дети принимали на веру, что их мать имеет на это полное право.

Весь дом, в котором вечно гулял и завывал ветер, напоминал пещеру ужасов. Если Сэм оставался дома на целый день, Хенни сообщала, что ее целый день дома не будет. Она больше не сетовала на свой неряшливый вид – неопрятную одежду, что висела на ней, как балахон, на непричесанные волосы с проседью и безобразную старую шляпку, а стремилась поскорее убраться из дома, дабы «не слышать проклятого стука и свиста», и отправлялась в город «повидать Хасси». Она заметно постарела с тех пор, как они уехали из Джорджтауна, демонстрировала более коварный нрав и утратила даже видимость уважения к Сэму. Зато стала веселее. Многие месяцы она ни слова не говорила никому из «болотных крыс» Истпорта, но когда начался учебный год и Томми впервые пошел в школу, она встретилась и «поболтала» с его учительницей мисс Лейк, приятной миниатюрной старой девой, а вскоре познакомилась и «с родителями». Хенни перестала пыжиться, пытаясь выглядеть элегантно, как подобает даме из среднего класса. Да, она из семьи балтиморских Кольеров, но обанкротившихся Кольеров, подчеркивала Хенни и насмехалась над собой: показывая на свою старую одежду в грязных пятнах, обзывала себя старой перечницей и говорила, что жизнь сыграла с ней злую шутку.

Однако с нынешней Хенни дети чувствовали себя гораздо счастливее, чем с прежней. Упоминая Сэма, она не забывала оскорбить его, но делала это со смехом, словно муж для нее значил не больше, чем хозяин мясной лавки или «Гробовщик» Ломасне. Вскоре Хенни знала всех обитателей Истпорта и злословила на их счет так же, как некогда презрительно высмеивала соседей в Джорджтауне. Дети тоже подружились с «болотными крысами», и Хенни даже не пыталась отвадить их от детей рыбаков и лодочников.

– Мы все здесь болотные крысы, – заявляла она детям, когда они толклись вокруг нее, из-за согбенных плеч матери наблюдая, как та вышивает гладью или по-мадейрски, – и мои дети тоже. Гордиться тут нечем, но мне все равно, что с вами будет. Я делаю все, что в моих силах, и если не преуспеваю, можете искать себе другую маму. – Но потом она поднимала голову и смеялась, глядя на них. Хенни превращалась в высохшую сухопарую чудную старуху. – Я – старая женщина, ваша мама теперь старая женщина, посему я буду вести себя подобно старухе и поступать так, как мне заблагорассудится.

Иногда Хасси приезжала в Аннаполис, но дорога занимала у нее сорок пять минут, а она редко имела возможность оставить на целый день свою лавку с дарами моря. Посему обычно Хенни садилась в дребезжащий поезд, который вез ее через ненавистную лесополосу и «клочковатые» пригороды (по выражению Хенни) до станции Кэмден, где сестру встречала Хасси. Дивиденды начали поступать гораздо раньше, чем можно было ожидать, и Хенни, пусть и нерегулярно, получала деньги от весьма любезного Лессинума. Вдвоем с Хасси они нередко пускались в марафон по магазинам, скупая товары по скидкам, рекламным акциям и на распродажах. Домой Хенни всегда возвращалась изнуренная, но счастливая, с полными руками пакетов или с покупками, которые прибывали вслед за ней со службой экспресс-доставки. Дети танцевали вокруг свертков или терпеливо ждали, когда купленные товары доставит курьер или пришлют по почте. Сэм наконец-то соизволил попросить место биолога в Комитете по охране природы штата Мэриленд, но категорически отказался работать на «продажную прессу» или на «алчных частных предпринимателей». Однако деньги у них кончились, и они жили исключительно в кредит, на обещания, уловки и лживые заверения Хенни, а также на ее дивиденды. Порой, если Хенни была совсем на мели, Хасси одалживала ей деньги «до получения очередного чека», и тогда Хенни снова приходила домой радостная, улыбалась детям, для которых накупила одежду. Бывало, она привозила что-то и Сэму, ибо он износился, и даже игрушки и редкие деликатесы, по которым скучала: засахаренные фиалки, консервированный имбирь, маринованные грецкие орехи. Также она покупала куски ткани и ингредиенты для кондитерских изделий. Из них она что-то мастерила или пекла для школьных и церковных благотворительных ярмарок. Ибо хоть Хенни никогда не посещала родительские собрания и церковные службы, она охотно жертвовала на благотворительные ярмарки, школьные и церковные праздники вещи, сделанные своими руками. Многие из местных женщин, особенно мамочки, прониклись к ней симпатией и уважением, потому что она (представительница столь благородного семейства) не задирала нос и умудрялась, бедняжка, не имея ничего, содержать свое многочисленное потомство, а дети у нее такие умнички, такие воспитанные, ну и еще потому, что она была щедра и великодушна. В том, что касалось умения сводить концы с концами, Хенни и впрямь была гением: ее большая семья не голодала, была обута и одета. При каждой удобной возможности она нарушала приказ Сэма об использовании суррогатных продуктов (маргарин вместо сливочного масла, кукурузное масло вместо оливкового, свинину и бобы вместо красного мяса): ее дети, говорила Хенни, не должны питаться отбросами; ее дети должны иметь силы, чтобы самим вести борьбу за существование, потому что в отцы им достался глупый невежественный индюк; и она не допустит, чтобы ее дочери превратились в заморенных «болотных крыс». Сэм игнорировал все выпады жены и даже притворялся, будто ему все равно, откуда берутся деньги на хозяйство (в эту пору крайней нужды он находил деньги на своем столе вместе с традиционной запиской: «Сэмюэль Поллит, это тебе на расходы»), хотя нередко жаловался на бедность и на свой убогий гардероб, говоря: «Сам я тоже хорош. Самый дешевый костюм на мне смотрится как за все восемьдесят долларов, а я и двадцати пять не могу заплатить по милости злобных коварных людишек». Предполагалось, что через несколько месяцев Сэм начнет зарабатывать, а пока он заявлял: «Мать тоже обязана заботиться о своих отпрысках. Это справедливо». Хенни, слыша это, в ответ лишь хмыкала или восклицала: «Шут гороховый!» или: «Я-то как раз забочусь!»

Какими же волнующими для детей были те дни, когда Хенни вставала рано и к завтраку выходила уже в уличном наряде, а не в халате! Они обступали ее со всех сторон и засыпали вопросами, визгливо крича:

– Мамуля, ты в город собралась?

– Мамуля, а я сегодня получу новый костюм?

– Мамуля, посмотри, какая у меня дыра в ботинке!

Хенни отстраняла их от себя, отвечая со смехом:

– Да, да, да. А теперь успокойтесь, не орите на весь дом, а то Великий Я-Я начнет расспрашивать и читать проповедь о расточительстве. – Возбужденные, счастливые дети смеялись и расщеплялись на атомы человечества, но продолжали тихо пытать мать: купит ли она новый ремень, будет ли у Сола бейсбольная перчатка.

– Поживем – увидим, – отвечала Хенни, – поживем – увидим.

Затем она быстро уходила, оставляя после себя приятную тишину в доме, залитые солнцем неметеные полы и пыльную мебель. Очарователен был этот беспорядок – рай для затюканных детей. И они любили Хенни за это.

Тем временем Сэм, насвистывая и распевая оперные арии и популярные песни, оставлял после себя шлейф из опилок, кирпичной крошки, цементных и шпаклевочных катышков. Он никогда не показывал детям химических или физических опытов, не корпел вместе с ними над каким-нибудь учебником, а только с вкрадчивой отстраненностью распинался о «деяниях великих» и «гениальных химиках», о своей собственной прекрасной душе и достойной сочувствия жизни. Он реформирует родную страну и даже весь мир, ведь через свою любовь он постигает больше, нежели все политики, вместе взятые. Правда, почему-то аккумулировать «знания» ему обязаны были помогать дети. Они должны были сообщать ему, чем занимаются Томми, Эви и Луи в уединении своих комнат или укромных уголках, которые они выбрали для себя. С неописуемым удивлением и радостью он впитывал информацию, которую доставляли ему его верные шпионы, указывал им на определенные черты характера, пускался в морализаторские рассуждения буквально по каждому поводу! Да, он и его дети очень близки между собой; они ведут идеальную жизнь, и Сэм очень сожалел, как он часто им повторял, что вскоре ему придется оставить их и возобновить борьбу за существование, ведь его истинное призвание – вести за собой детей. Он надеется, говорил Сэм, что все его дети ступят на стезю служения людям и, возможно, некоторые из них станут учителями, потому что наставлять юные души – прекрасная профессия, к тому же надежная и уважаемая. Эти его речи импонировали детям, ибо они переживали по поводу его службы и по поводу того, как сами они будут зарабатывать в будущем, особенно Эрни. Он внимательно изучал счета, что приходили домой, и всегда спрашивал отца, сколько денег тот зарабатывает каждый месяц, и пытался подсчитывать даже мамины дивиденды – но это было невозможно, ведь они поступали нерегулярно.

В это воскресенье в середине мая Хенни уезжала в Балтимор на день рождения Кэтлин, и весь дом с раннего утра радостно гудел, как улей, потому что в их «королевстве» устанавливался «новый распорядок». Теперь у Хенни каждое воскресенье, начиная с нынешнего, будет выходной. Сэму отводилась роль домоправителя: ему предстояло надзирать за работами по дому и наглядно демонстрировать, как легко можно осуществлять ведение домашнего хозяйства, исповедуя «системный» и «научный» подход. Девочки должны стряпать, мальчики – выполнять работы по содержанию дома и прилегающей территории, как то прополка и уничтожение сорняков, мытье веранд и перемещение тяжелых предметов. Хенни уехала рано, и, стоило ей выйти за дверь, дети обступили отца, ожидая, когда он «запустит механизм».

– Мужчины должны работать, женщины – подметать, – перво-наперво объявил Сэм. – Леди-Малютка, кофу! А теперь я покажу вам, как мыть посуду. – С чашкой кофе он занял почетное место во главе стола и оттуда отдавал распоряжения. По его указке Леди-Малютка и Лулу соскребли остатки пищи с тарелок и сложили их в раковину, взяли кухонные полотенца, губки для мытья посуды и мыло, и пока девочки трудились, сам он развлекал их своей философией и излагал свои прожекты нового мироустройства. – Философ за обеденным столом, – самодовольно провозгласил Сэм. – Мы выше того, чтобы драться за превосходство дикарскими способами; ныне это борьба типов людей, умов и философий. При наличии совета ученых, управляющих миром… – и так далее и тому подобное. Потом: – Если бы был я властителем всех народов, наделенным верховной властью, и имел бы в своем подчинении все сущее на земле… – И далее Сэм рассказал им, как бы он поступил. Например, санкционировал бы убийство девяти десятых всего человечества, чтобы освободить место для достойных. – Это можно было бы осуществить путем газовой атаки на определенные населенные пункты, где живут люди, не ведающие о своей судьбе, – на так называемые евгенические концентрационные лагеря. Их обитатели, ни о чем не догадываясь, безболезненно, не испытывая мучений, отойдут в вечность или переместятся в смертельную камеру времени.

– Но сам-то ты будешь жить, – язвительно заметила Луи.

– Что важно знать о мытье посуды?! – с пафосом произнес Сэм. – Греем воду, счищаем с тарелок остатки пищи и ополаскиваем их под краном; весь жир должно удалить, после чего тарелки можно окунуть в горячую воду и затем составить в стопку, вот и все – никаких лишних телодвижений. С помощью научного метода всю работу по дому можно свести к минимуму, так сказать. И вы бы сами в том убедились, если бы домашнее хозяйство вел я, а не Хенни: ведь все усовершенствования в сфере бытовой деятельности придуманы мужчинами, так как у женщин на это не хватает ума. Итак, Лулу Придира, вода согрелась?

– Да.

– Тогда на сцену выходит Сэм Смелый, – пропел он. – Сказал – сделал. Смотрите и запоминайте: в два счета управимся. Эрми? – Сэм засвистел на все лады, призывая детей, и когда те сбежались, выстроил всех по возрасту и в руки каждому сунул по посудному полотенцу. – У меня не было времени смастерить сушку для посуды, зато у меня есть хорошо организованная дешевая рабочая сила.

Толкаясь и крича, они перемыли и вытерли почти всю посуду, но кастрюлю из-под овсянки, кофейник и сковороду Сэм сунул под раковину, заявив, что «самую грязь женщины отмоют в следующий раз». После он решил отдохнуть от научной организации труда и вышел на солнышко.

– Никакая грязь, разведенная женщинами,– заявил Сэм,– не помешает мне наслаждаться дарами бога Сола.– Дети кинулись вслед за отцом, стали прыгать вокруг него, замечая, что ведь он-то как раз не трудился.– Я тружусь головой,– рассмеялся Сэм, вытягиваясь на траве,– для всего остального у меня есть помощники.– И он стал распространяться о том, как он трудится головой, пока лежит с закрытыми глазами. Дурачества отца раздражали и забавляли детей, но, пока он отдыхал, они рассыпались в разные стороны, занимаясь своими многочисленными делами. У Томми обнаружился талант вырезать из дерева кораблики – ялики, моторные лодки и даже крейсер «Рейна Мерседес»[135]. Рыбаки и лодочники на побережье дарили ему куски дерева и показывали, как придавать форму корпусу и носу парусников, куда ставить мачты. На одной из его моделей – плоскодонной яхте – ему показали, как закрепить плавниковый киль. Он даже сделал спасательную шлюпку, а Луи прикрепила вокруг нее шнурок. Сэм тут же напророчил Томми великое будущее в качестве судостроителя: «Может быть, ты спроектируешь специальные исследовательские суда для Бюро рыбных ресурсов или государственных рыбоводческих ферм в Чесапикском заливе, которые, я уверен, будут созданы в будущем». Потом, когда Томми снова убегал поболтать со своими любимыми портовыми грузчиками, лодочниками и чесапикскими моряками, Сэм, качая головой, говорил остальным детям: «Томми славный парень, очень славный, но безмозглый – судно с хорошим корпусом, но без надстройки, без капитана на мостике. Впрочем, не беда: не всем же быть философами и учеными; кто-то должен и топором махать».

В отсутствие Хенни они довольно интересно проводили время: утренние часы текли спокойно, как чистая прозрачная вода в реке. Сэм строил вместе с ними планы; они слушали пение птиц, искали гнездо плачущей горлицы. А пернатые во множестве слетались на их участок: птиц привлекали деревья с густой листвой, всюду были расставлены поилки и кормушки. В дальнем конце сада, где шаткий забор увивали старый плющ, клематис и жимолость, они и вовсе оставили дикий уголок природы для обитателей живой изгороди, охотников на низко летающих насекомых, любивших перескакивать с травинки на травинку и покачиваться на тонких гибких стеблях, для щеглов и пауков. Под крышей бокового крыльца находилось пять гнезд: два из них свили домовые крапивники, три – неряшливые – принадлежали воробьям. Гнезда воробьев они разрушили, чтобы те не досаждали крапивникам. Их сад представлял собой густонаселенный уголок буйной растительности, и, натуралисты-любители, они могли бы целый день праздно наблюдать за живой природой. Из дома, где сейчас не было взрослых женщин, никто не давал им срочных заданий – взбить яйца, помыть бобовые стручки, начистить картофель, вылить помои.

– Покой, идеальный покой, – со вздохом повторял Сэм все утро.

Вдоволь погревшись на солнышке, он принялся вместе с детьми обсуждать соседей, о которых они слагали множество забавных историй, подобно тому, как раньше потешались над своими джорджтаунскими соседями, и, конечно, главным объектом их «устного творчества» был ужасный «Гробовщик» Ломасне. О нем они сочиняли страшные небылицы: он был злой паук-ростовщик, затягивавший в свою паутину глупых, слабых, бедствующих мух. Сэм рассказал детям о несчастном Лай Вань Ху и его проблемах с ростовщиками, о том, как бедняге пришлось совершить растрату и улететь, а все из-за Ростовщической Алчности. И такого человека они не должны называть осьминогом, наставлял детей Сэм, ибо осьминог – милое чистое животное с розовым мясом, которое едят люди. А кто захочет есть мерзкого Ломасне? Осьминог быстр, как тень, неуловимый хамелеон, смелый, умный боец. А «Гробовщик» Ломасне разве такой? А потом они стали сочинять о нем еще более жуткие выдумки: по ночам мертвые моряки восставали из своих дешевых гробов, и однажды засасывающее болото разверзлось под ним и попыталось затянуть его в черную трясину, где лежали его дешевые гробы, из которых просачивались трупы бедняков, но, поскольку он был очень гадкий и несъедобный, топь его выплюнула. Ломасне был до того гнусный, изощрялся Сэм, что собственные испражнения хранил в яме и удобрял ими свой огород. Дети визжали, охали, заходились смехом и краснели, ибо подобные шутки в Спа-Хаусе находились под запретом. По словам Сэма, кожа «Гробовщика» медленно, но верно приобретала поносный цвет; себе на одежду он крал «саваны, в которые заворачивают трупы»; головным убором ему служил колпачок для гашения пламени свечей, украденный в церкви во время одной из панихид. Жену он кормил свечами, тоже украденными на поминках, а еще они с ней ели салат из одуванчиков. И что за крысы и кошки, задавался вопросом Сэм, околачиваются вокруг дома «Гробовщика» Ломасне, особенно по ночам? И где «Гробовщик» держит свои деньги? Должно быть, в одном из своих гробов, рассудил Сэм. А потом он обрисовал кончину «Гробовщика»: однажды в час ночи, когда обычно все спят и болото – топь, что не сумела его переварить, – вокруг его дома булькает, к «Гробовщику» явятся три бедных негра, невидимых в ночной мгле. Они положат его в одну из его лодок-гробов, сядут на весла и повезут Ломасне через Чесапикский залив, и когда доберутся до богатых охотничьих угодий вымершего племени сускеханнок, призраки индейских воинов сдерут с него кожу, с живого и мертвого, привяжут к столбу и сожгут, изрубят на куски и скормят призракам акул, и те призрачные акулы улетучатся, как тени, и превратятся в акул-дьяволов и будут питаться остальными, и случится в призрачном мире Армагеддон, а все потому, что никто не в состоянии побороть воздействие яда призрака «Гробовщика».

Дети дышали спокойно, слушая восхитительную историю о «Гробовщике» Ломасне, но в ее правдивость верили лишь отчасти. Потом, надеясь услышать от Сэма еще одну из его чудесных выдумок, они, чтобы вернуть отца в реальность, задели его за живое: спросили, почему доставка местной почты, ныне осуществляемая временным работником, поручена Попайю Бэнксу – семнадцатилетнему парню с признаками базедовой болезни, до того безобразному, что смотреть страшно. Обычно тот прятал выпученные глаза под козырьком, но бывало, и не прятал. Сэм заявил, что Попай, ко всему прочему, еще и слабоумный, у него куча других дефектов и одному богу известно, чего он только не вытворяет! Возможно, ворует и шпионит и уж точно хромает и косит глазами. Подобно многим людям с красивой внешностью, Сэм восставал против всякого уродства и невзрачности. Более того, он считал, что уродство и невзрачность в основе своей порочны, их сущность – зло, а именно это сущностное зло наверняка и обкрадывает его, Сэма Поллита.

– Стань моряком, увидишь мир! А мы что видели? Морскую ширь, – пропел Эрни.

И мальчики принялись с жаром обсуждать весенний график спортивных мероприятий Военно-морской академии: бейсбольные матчи, в том числе между первокурсниками, а также состязания по гребле и легкой атлетике. Мальчики презирали «маменькиных сынков», но постоянно говорили о Военно-морской академии, и у них появился новый интерес в жизни: они ничуть не скучали по столице, а, напротив, считали, что живут в самом сердце Соединенных Штатов. Здесь к ним (к «маменькиным сынкам» то есть) приезжали студенческие команды Дартмута, Гарварда, Принстона, Корнелла, Колумбийского, Виргинского и Питтсбургского университетов, ну и, разумеется, из их родного Джорджтауна. Жизнь маленьких Поллитов была наполнена бурными обсуждениями. Мальчики были благодарны Сэму за то, что он привез их на эту речку, которая стала средоточием их бытия, и даже Эрни начал оттаивать, ведь с его математическими талантами он мог бы поступить в Академию. Как же будут восхищаться им, думал он, его младшие братья! Многие из их одноклассников, да и из одноклассниц Луи тоже были детьми преподавателей Академии, и мальчики приносили домой кучу разных сплетен: такой-то был гнидой (нужно говорить «вонючкой», поправлял Сэм); а все они «бабы», раз сами приводят в порядок и чинят свою одежду, а также подметают в своих комнатах; и команда Академии непременно победит в этом году – ни у одного балтиморского колледжа нет ни малейшего шанса на победу (их патриотизм ограничивался территорией Спа-Крик, на которой находилась, как они считали, Военно-морская академия США). Сэм млел от радости, ведь его сыновья (теперь он называл их «мои курсанты») были счастливы. «Маленькие женщины» были недовольны, но ведь сам-то он – мужчина, а это, что ни говори, мир мужчин. Все девочки вечно недовольны, пока не выйдут замуж и не народят детей.

И Сэм, и Хенни теперь открыто (хоть и не вместе) строили предположения относительно будущего спутника жизни Луизы. Хенни ходила к гадалке Хасси, и та напророчила, что ее падчерица выйдет замуж за офицера – выпускника Военно-морской академии в Аннаполисе.

– Это замечательно, – с удивлением говорила Хенни всем своим подругам и даже самой Луизе. – Она, я уверена, до вчерашнего дня в глаза меня не видела. – И Хенни тотчас же принялась убеждать себя, что Луиза выйдет замуж за офицера Военно-морского флота. На падчерицу она теперь смотрела с бóльшим уважением и наконец начала прислушиваться к просьбам Луи сделать ей перманент и купить танцевальный наряд. – Если ты намерена выходить в свет, – с оптимизмом в голосе произнесла Хенни, – твоему отцу просто необходимо отказаться от своих глупых идей относительно танцев и безумных пуританских принципов. Где это видано, чтобы взрослая девочка твоих лет не умела танцевать! – И Хенни снизошла до того, что по этому поводу написала Сэму записку: «Сэмюэль Поллит, ты обязан договориться об уроках танцев для твоей дочери и купить ей соответствующее платье». Сэма привела в бешенство эта записка жены, в которой он усмотрел лишь очередную порочную попытку «женщин, воспитанных в балтиморской традиции белого рабства», развратить его дочь. Он категорически запретил Луизе принимать участие в подобных оргиях и даже думать о них. В ответ на его реакцию Хенни сурово поджала покусанные губы (они теперь имели фиолетовый цвет, а кожа ее приобрела оттенок сушеного шафрана, так что она была страшна, как смертный грех) и отправилась с Хасси за покупками. Из той поездки она привезла платье из тонкого шелковистого хлопка, с тремя рюшами вокруг плеч и пояском из роз на талии. По мнению Хенни, такой наряд вполне подходил для юной девицы, хотя это платье, наверное, более уместно смотрелось бы на Луи в прежние годы, когда она была младше.

Кончилось все тем, что ни на какие танцы Луи, конечно же, ходить не стала. Она продолжала «страдать и тосковать» по мисс Эйден, так что вскоре вся семья Поллитов признала ее чудаковатой девочкой. Хасси посоветовала Хенни уже сейчас заняться поисками мужа для падчерицы, иначе крупная девочка-переросток попадет в беду. И Хенни, хоть теперь она и чувствовала себя старомодной, начала тайком присматривать в Балтиморе подходящую партию для Луизы. Разумеется, срочности никакой не было, пусть четырнадцатилетняя Луи и выглядела на все семнадцать. «Я обязана ее спасти, – думала Хенни, – пока она по его милости не стала „синим чулком“. Тогда ни один мужчина не захочет взять ее в жены!»

Они жили в странном мире. Сэм на работу еще не вышел (хотя место биолога ему было обеспечено). Хенни доставала деньги непонятно откуда. Луи окончательно выпала из реальности, парила где-то между раем и адом. Эрни стал «чудаком». А малыши слились с миром птиц, цветов, ветров, приливов и отливов. Сэм пребывал в состоянии почти полного блаженства, и теперь его беспокоил лишь Эрни и его «скаредность». Скупердяйство Эрни стало в семье притчей во языцех: он был одновременно объектом упреков и шуток. Также Сэма тревожило, что у Луи «ненаучные» представления о деторождении. В конце концов он решил взять быка за рога и, стремясь продемонстрировать научный подход, как-то раз зашел в ванную, где Луи мыла голову и расчесывала свои длинные волосы, удостоверился, что рядом нет других детей, и оставил ей три книги: «Стихотворения» Шелли (как образец стихосложения, подчеркнул он), «Золотая ветвь» Фрэзера[136] (для понимания антропологического аспекта вопроса размножения, изрек он) и книгу Джеймса Брайса[137] о зверствах немцев в Бельгии (в этом труде она найдет объяснение тому, почему американцам пришлось вступить в войну и почему Америка должна стоять на страже порядка во всем мире, сказал он). Теперь Луи читала страшные сказочные истории, имевшие место в действительности, невыдуманные истории, еще более жуткие, нежели сказки братьев Гримм, хотя от их повествований о каннибализме и убийствах в лесах кровь стыла в жилах. Картины, описанные в последних двух книгах, занимали воображение и мысли Луи и днем и ночью. Это были сцены мужской жестокости: женщин распинали (что излагалось с бесстрастной скрупулезностью); нерожденных младенцев вырывали из чрева матерей; девушек посылали в амбары, набитые солдатами и «созревающим зерном», и солдаты, намотав волосы женщин на сабли, пригибали их к полу, чтобы удовлетворить свои животные желания.

Подобных описаний было множество, и с каждым новым теплым весенним деньком Луи становилась все задумчивее, ходила с округлившимися глазами. Сэм сколько угодно мог неистовствовать по поводу ее «тупости», она витала в своих грезах.

– Теперь ты способна отличить добро от зла и, повинуясь голосу разума, избегать дурного, – заявил ей отец через несколько недель. Но она и без его наставлений прониклась вакханалией сладострастия и тайных фантазий минувших эпох. Безумства эти творили целые нации, армии, великие деятели и прославленные художники. Отец велел ей со всей дотошностью проштудировать те книги, что он дал, и свою речь завершил странной фразой: – Именно отец должен знакомить дочерей со взрослым миром, ибо мальчики сами его познают.

После Сэм оробел и больше ни слова не говорил ей на эти щекотливые темы, даже избегал ее, и когда Луи случайно обращала на него потемневший пытливый взгляд, он пристыженно отводил глаза в сторону. Но чем глубже она погружалась в чтение этих книг, тем сильнее одолевало ее чувство вины за собственную силу, и внезапно она начала презирать отца и питать к нему отвращение со всей страстностью взрослого человека.

Той же весной весь Истпорт потрясло одно весьма неприятное происшествие, случившееся на одной из его окраин. Выяснилось, что одна малолетняя девочка оказалась беременной. В изнасиловании обвинили ее отца, нетрудоустроенного разнорабочего. Девочку отправили в приют, а отец, обвинение против которого было выдвинуто лишь на основании слухов и невнятных свидетельств ребенка, по-прежнему оставался дома. Газеты излагали подробности этого происшествия и загадочные обвинения. Дети с жадностью читали статьи, но ничего не понимали. Вечером того дня, когда Сэм впервые прочел одну из этих статей, у него волосы встали дыбом. Он вдруг разъярился, разразился гневным криком, схватил палку и заявил, что возглавит группу возмущенных респектабельных отцов и жителей и подвергнет суровой критике редактора газеты.

– Лично я – человек миролюбивый, – бесновался Сэм, – но это тот случай, когда должно действовать право вигилантизма. Жалкий трусливый дьявол, проходимец из желтой прессы смеет нападать на отца в его собственном доме, а ведь тот пребывает в глубоком горе. Каково это узнать, что твоя маленькая дочь носит под сердцем ребенка. Подумай об этом, Луи. Та девочка, бедное дитя, на два года моложе тебя! А его еще, ко всем прочим несчастьям, обвиняют в столь ужасном преступлении. А почему обвиняют?! – орал Сэм, стискивая в руке трость. – Потому что он беден и живет в убогой халупе. Они знают, что не понесут наказания за свои нападки. Любой порядочный человек будет возмущен донельзя. Лично я – мирный человек, но готов пойти и выпороть этого грязного пса. – Ужасающий тайфун еще долго бушевал. Долго еще вокруг них вздымались, шипя и полыхая, огненные волны гнева.

Сэм, конечно, никуда не пошел, а просто продолжал каждый день ругать и осуждать редактора, пока скандал не утих сам собой.

– Где это видано, чтобы дочь обвиняла родного отца?!– негодовал Сэм.– Несчастное создание. Ребенка заставили солгать, чтобы аморальный адвокат выиграл дело. Лу, Эрни,– продолжал он,– вы, я уверен, убедитесь, что в основе этой дрянной истории лежит коррупция: домовладелец пытается выселить отца бедной девочки, а тот, вне сомнения, хороший человек и пытался, в прошлом, разоблачать силы зла, за что и поплатился. Дети, попомните мои слова и старайтесь задумываться обо всем, на что я обращаю ваше внимание. Ваш отец не сердится по пустякам. В мире, где мы живем, правит коррупция, и когда гнусная пресса, клоака алчности, сточная канава денежных мешков, изрыгающая свою блевотину в ту самую выгребную яму – рассадник распутства и продажности,– из которой она берет начало, поднимает голову и принимается читать мораль, будьте уверены, что все это не то, чем кажется: они пытаются не предать огласке, а замять скандал. Бедного человека, – торжественно произнес Сэм, обращаясь к Эрни, исступленным взглядом впиваясь в его серьезные круглые глаза, – мир ненавидит. Будь готов к этому, Эрмо. Возможно, тебе придется бороться, как мне. Бедному человеку, который осмеливается отстаивать правду, уготован весь спектр зла: скандалы, ненависть, ложь. Потому и от меня избавились: я внушаю им страх, ибо зло боится Правды.

Какое-то время Эрни смотрел на отца, а потом медленно поднялся с крыльца, где они все сидели, напоследок бросил взгляд на его белокурую голову и суровое лицо и пошел прочь. Они наблюдали, как его круглая голова с каштановыми волосами исчезает в кустах, за которыми находился речной берег. Сэм подмигнул всем и, толкнув локтем Луи, тихо промолвил:

– Задумался! Мыслитель! Голова небольшая, но извилин в ней много, будь я проклят! – Он улыбнулся и кивнул всем. – Молодчина парень!

Луи была воспитана на книгах «Происхождение видов»[138] и «Царство животных» (Кювье[139]), а также на многочисленных трудах по биологии и психологии, не говоря уже про те произведения, которые недавно дал ей Сэм, однако, как ни странно, она едва ли понимала суть действий, подразумеваемых под выражением «половые сношения». Но после ужасного происшествия в одном из отвратительных окраинных жилых районов, что был выстроен на желтом пустыре, над которым высятся огромные черные трубы сталелитейного завода «Бетлехем стил» и где нет ничего, кроме железнодорожной колеи и бесцветной сухой травы, она осознала, что столкнулась с одним из зол вселенной, с дьявольщиной некоего срединного царства, которым лишь она одна способна противостоять. Пусть Сэм сколько угодно мечет громы и молнии, а младшие сколько угодно смотрят на нее как на дурочку, когда она выпаливает свои еще не оформившиеся мысли, Луи была уверена: лишь она одна чувствует то, что происходит под грудной клеткой видимого мира. Под вечно изрыгающими черноту органными трубами сталелитейного завода лежало злодейское озеро, накрывавшее адский огонь,– озеро, которое прятало что-то вроде Гренделя[140], или бурлящей утробы Этны, или раковой опухоли Прометея. И в этом озере также бултыхались тот тошнотворный отец и его лживая дочь, почти задушенная зреющим плодом в ее чреве.

Мозг Луи кипел день и ночь, и каждая шутка Сэма, каждая глупая подковырка или безобидная насмешка порождали в ней убийственную жажду мести. Когда бы они ни оказывались дома вместе, она бормотала ему (с безопасного расстояния): «Мне отмщение, я воздам». И в то же время ее одолевала испепеляющая страсть к мисс Эйден – детская в своем неведении, взрослая – по накалу чувств. В школе она была на седьмом небе от счастья, дома – в камере пыток. Младшие часто наблюдали за ней и как будто догадывались, что Луи пребывает в некоем очень странном мире, но, по мнению Сэма, она стала «еще более бестолковой, чем прежде», хотя он рассчитывал, что она «поумнеет». Чтобы не встречаться с Сэмом, Луи постоянно убегала из дома с книгой, обычно с томиком Шелли (она хотела выйти замуж за такого человека, как Шелли, только Шелли), и в уединении читала и заучивала наизусть стихи. К чтению знаменитого произведения «Ченчи» Луи долго не решалась приступить, ибо в этой трагедии, как она считала, освещается запретная тема, но когда в конце концов начала ее читать, пришла в полнейший восторг, ведь ее положение было схоже с положением Беатриче (не считая одной мрачной выразительной сцены). В субботу после полудня, до того как Хенни отправилась в Балтимор с куклой для бедняжки Кэтлин, Луи выучила следующие строки:

Часа в три пополудни они увидели, как Луи возвращается с берега. Кроваво-желтое солнце золотило траву, листья и чистые волосы Луи.

– А Лулу все бродит сама по себе, думы думает, – сказал Сэм близнецам, лежавшим на траве возле него с западной стороны дома. – Вечно о чем-то размышляет, витает в облаках. Жаль, что ей не случилось пожить с родной матерью хотя бы несколько лет. Теперь она была бы гораздо лучше. Пожалуй, я допустил ошибку, позволив ей слишком много общаться с Бонифацией, когда несчастная Бонифация жила с нами, ибо она по глупости бредила театральной сценой. И теперь вот Лулу только и делает, что болтает сама с собой. Сизый Нос! – весело окликнул он старшую дочь. – Говоришь сама с собой или читаешь стихи?

Лулу остановилась и посмотрела на отца с братьями.

– Читаю стихи, если хотите знать, – с гордостью ответила она.

– Так иди сюда, Лулу, почитай нам. – Сэм вытянулся на траве. Не дожидаясь повторного приглашения, Луи подошла к ним и стала декламировать речь Ченчи:

Сэм смотрел на нее, сощурившись, но в руке у нее была книга, та самая, что дал ей он сам, и это его успокоило, а Луи продолжала:

– Если лучистое ее очарование зажглось, чтоб озарить наш темный мир, – тихо повторил Сэм и с ласковой улыбкой на выразительных красивых губах стал терпеливо ждать, когда Луи продолжит. Но она надменно произнесла:

– Опять насмехаешься надо мной! – И пошла прочь.

– Луи, не уходи, – попросил Сэм. – Никто над тобой не насмехается. Глупая Лулу! – в удивлении вскричал Сэм. – Лулу, послеполуденный чай будем пить в гостиной.

Когда она принесла в комнату поднос, на котором дребезжала посуда, и поставила его на западном конце длинного стола, Сэм и мальчики сидели перед горящей свечой, и Эрни, увлекавшийся физикой, объяснял им, что пламя в самой его середине холодное: если сунуть туда спичку, она не зажжется. Дети, смеясь от возбуждения, принялись совать пальцы в огонь, чтобы почувствовать его холод. Эрни с мгновение подержал палец в пламени свечи и, смешно айкнув, отдернул руку. Потом Сэм сунул в огонь свой длинный желтый указательный палец, но тоже быстро его отдернул и стал дуть на палец, всячески показывая, как ему больно. Лулу стояла и смотрела, как бледное ушко сияния плывет рядом со струящимся в окно солнечным лучом, в котором плясали пылинки.

– И Лулу пусть попробует, – потребовал Эрни. – Лулу, ты тоже попробуй. – Эрнест всегда стремился каждому доказать свою правоту. Дети тем временем продолжали дотрагиваться до огня и со смехом облизывать пальцы. Луи, едва заметно улыбаясь, сунула в пламя кончик правого мизинца. Дети вытаращили глаза, замерли в изумлении, а Сэм, на губах которого всегда играла презрительная насмешка, вопросительно посмотрел на старшую дочь и внезапно воскликнул:

– Лулу, не дури!

– Ой, ой, тебе же больно, – пропищал Томми.

– Лулу, не надо, – сказал Эрни.

В комнате отвратительно запахло горелым мясом. Луи выдернула из огня почерневший палец, на секунду показала его всем и с невозмутимым видом пошла из гостиной, чтобы обработать ожог – окунуть палец в растительное масло. Эви и Малыш Сэм ревели, остальные побледнели от страха.

– Лулу упряма, как осел, – несколько раз раздраженно повторил Сэм. – У Лулу нет ни капли здравого смысла. – Он даже встал, подошел к кухне и спросил сердито: – Лулу, разве тебе не больно?

– Не больно, – сквозь зубы процедила она.

– Не может быть.

– Если я не хочу чувствовать боль, больно мне не бывает, – ответила она.

Пожав плечами, Сэм побрел в гостиную, к остальным детям. Он пребывал в полнейшей растерянности: Луи была вне его разумения. Эрни он не выпустит из-под своего влияния, решил Сэм. А что до Эви, так в старшую школу она не пойдет. По его глубокому убеждению, именно среднее образование «лишило Лулу здравомыслия», как теперь ворчливым тоном говорил он младшим детям, и будь он проклят, если допустит, чтобы Леди-Малютка превратилась во вздорную неудачницу.

Но Эрни улизнул в кухню и спросил у старшей сестры:

– Луи, неужели не больно?

– Конечно, больно, – улыбнулась она, – но это ерунда.

С младшими она держалась спокойно: ее страстные волнения не затрагивали их незамутненные души. Тем вечером Сэм оставил Луи одну в прохладном уединении ее комнаты на верхнем этаже. А позже, когда она смотрела на темнеющее небо и белый шар Юпитера, ей в голову пришла блестящая идея. В июне у Сэма день рождения, и в подарок отцу она сочинит пьесу, которую дети исполнят для него. Луи взяла ручку, бумагу и принялась писать – не для мисс Эйден, не для детей, а для себя – необычную маленькую пьесу. Когда пьеса была готова (в ней оказалось не больше двадцати строк), Луи перевела ее на тайный язык, который с ходу начала придумывать. Хорошая идея, похвалила себя девочка: она изобретет многословный язык, на котором сможет выражать все оттенки своих чувств и мыслей, и будет записывать на нем все, что пожелает. «У каждого своя область самовыражения, и, разумеется, ни в одном языке как таковом недостаточно средств, чтобы облечь в слова каждую сокровенную мысль». Но ей теперь, как и раньше, не хватало знаний и широты ума; в этом отношении она пока еще была хилым существом, карликом, и словарный состав придуманного ею языка никогда не превысит нескольких сот слов, и на нем будет написана всего одна пьеса! От ее занятия Луи отвлекли глухой стук и рев Чаппи (Чарльза-Франклина). Она кинулась на помощь и снова услышала горестные сетования Сэма, спрашивавшего Леди-Малютку:

– Почему мамы целый день нет дома? Почему Хенни-пенни теперь вечно бросает своих цыплят? Почему отказывается выполнять свои обязанности? Если так дело пойдет и дальше, тогда, пожалуй, скоро Леди-Малютка станет моей женой.

– Да, папуся, – ответила Эви с крыльца, видя, что Чаппи уже на руках у Луи. Тот все еще всхлипывал, и она бегом кинулась к маленькому братишке.

– Чаппи, что случилось? Ушибся? – Сэм тоже подбежал, выхватил из рук Луи белокурого малыша, начал подбрасывать его к потолку, а потом выскочил с ним во двор и, улюлюкая, стал носиться по саду. До них донесся громкий радостный смех Чаппи.

– Папа сказал, что я стану его женой, – доложила Эви Луизе. Она доверительно смотрела на старшую сестру, не зная, как та отреагирует – засмеется или одобрит. Луи отвернулась, и Эви скуксилась.