Наступала весна, и Сэмом владела неуемность. То он несколько недель подряд изнывал от любви к Джиллиан Робак, то вдруг уезжал в гости к сестре Сола Пилгрима, миссис Вирджинии Прескотт – вдове, жившей на Фрэнсис-стрит, рядом с парком Друид-Хилл. Ее дом, богато обставленный дорогой мебелью, достался ей в наследство после кончины мужа. Часть комнат она сдавала внаем, устраивала скромные обеды для друзей и подруг, иногда давала уроки музыки. Сэм считал ее чудесной женщиной, и она относилась к нему с явным восхищением, но при этом держалась с достоинством, лишь выказывая ему уважение. Она была средних лет, очень подвижная. Круглое лицо, черные глаза, темные волосы (как и у всех женщин Сэма), красивые вставные зубы, короткая полная шея, небольшая, но полная грудь, узкая талия, ужатая корсетом. Сэм не испытывал к ней романтических чувств, но когда начинал изнывать от любви к очаровательной Джиллиан, он ехал к Вирджинии и беседовал с ней. С Джиллиан он встречаться не мог: оба считали, что они – слишком заметные персоны и в Балтиморе, и в Вашингтоне. А встречаться где-то «по темным закоулкам» Сэм не желал: это было ниже их достоинства.

Но в эту весеннюю субботу, когда он прогуливался с двумя юными школьницами, его охватила острая потребность увидеть Джиллиан – желание столь безудержное, как рецидив лихорадки. Чтобы на время забыть о ней, он постоянно болтал, сознательно отвлекал собственное внимание на что-то другое, улыбался, спасая себя от отчаяния. По возвращении домой он, конечно же, собрал вокруг себя младших детей, заставив их бросить свои занятия, усадил всех за длинный стол в квадратной столовой с окнами на Спа-Крик и стал рассказывать обо всем, что произошло за день: о прогулке, о ветхих негритянских хижинах, об очаровательном миниатюрном селении, выструганном из дерева плотниками-неграми (с птичками, куклами, фигурками Мэри-Все-Наоборот[133], домиками, заборами из штакетника, – целая швейцарская деревня из раскрашенных миниатюрных игрушек), о сцифоидных медузах, о Клэр, обо всем, что он говорил Клэр и Луи – только на иной манер. В это время Луи готовила ужин, а Хенни, страдая от жуткой зубной боли и невралгии, плакала у себя в комнате; голову она обвязала старой фланелевой пижамой, некогда принадлежавшей Томми. Сэм, переполненный любви, не спускал глаз с Луи. Та бегала взад-вперед, принося из кухни тарелки с ужином. На ней было красивое новое голубое платье в цветочек, которое ей купили для школы.

– Когда Сизый Нос [Луи] была совсем малышкой, – продолжал Сэм, обращаясь к детям, – и еще только училась говорить, мы с ней нередко общались при помощи человеческого радио – телепатии. Однажды она играла в маленьком голубом платьице, такого же цвета, как то, в котором она сейчас, – его сшили из платья, в котором ее мама – моя дорога Рейчел – выходила замуж. Мы с ней поехали в Аннаполис – удивительно, да, дети?! – на ней было то же платье, которое она надевала за день до этого (мы же были очень бедны, очень). Луи Сизый Нос (тогда я называл ее Уточкой), так вот, Уточка играла в кубики – она так замечательно из них строила, так серьезно, сосредоточенно – ничто не могло бы ее отвлечь: ни пронзительные крики, ни тележка молочника, ни шум трамвая, ничто. А я стоял и думал о бедном дядюшке Эбби (тогда он не выглядел очень уж старым и изможденным, хотя проблемы у него были, большие проблемы), – и вдруг моя Уточка поднимает на меня глаза и говорит: «Папа, сто слюсилось с тятей Эбби?» После этого я проводил с ней подобные эксперименты, и всегда получалось. Сизый Нос, – обратился Сэм к Луи, которая только что вошла в комнату со стаканом воды в руке, – я всегда чувствовал, когда ты заболевала. И еще вот что странно, дети: я всегда знаю, о чем думает Луи Сизый Нос.

Дети прыснули со смеху, услышав новое прозвище старшей сестры – Сизый Нос.

– Нос у нее не сизый, – задумчиво произнес Малыш Сэм.

Луи рассмеялась, и Сэм решил, что дочь развеселило ее новое прозвище.

– Над чем ты хохочешь, Сизый Нос? – спросил он.

– Ты всегда знаешь, о чем я думаю! – ответила Луи, заходясь смехом.

– По-твоему, Сэм Смелый не способен читать твои великие мысли?

– Конечно нет.

– Что же ты вечно высмеиваешь бедняжку Сэма?!

– Ты не всегда знаешь, о чем я думаю. – Луи захохотала еще громче.

– Не будь занудой, Сизый Нос.

А Луи все смеялась.

– Тебе кажется, что ты такой умный, – сквозь смех с трудом произнесла Луи.

– Лулу, уйми свой истеричный смех, – нахмурился Сэм.

Она стала постепенно успокаиваться, лишь изредка фыркая от смеха. Но остальные дети тряслись от безудержного заливистого хохота.

– Я всегда буду знать, о чем думает Луи Сизый Нос, всю жизнь, – со всей серьезностью заявил Сэм.

– Но ты точно не знаешь, что написано у нее в дневнике, – вдруг выпалил Эрни.

Лицо Сэма на мгновение просветлело. Он удивленно и радостно взглянул на Эрни.

– В дневнике? Лулу, значит, ты все-таки ведешь дневник? Да, я советовал тебе вести дневник, но не знал, что он у тебя есть.

Луи заверила его, что никакого дневника у нее нет, но Эрни, дабы угодить отцу, бросился в ее комнату. Луи ринулась вслед за братом, но Эрни уже бежал назад. Она попыталась выхватить у него свой дневник, но он уклонился, показывая Сэму тетрадку за пять центов, которую вытащил из-под подушки старшей сестры. Сэм разразился дурацким смехом, а дети, гикая и улюлюкая, запрыгали, заскакали вокруг, словно мишени в тире. Эрни сунул тетрадку в руку Сэма, но без смеха, с серьезным лицом, предупредил его:

– Ты не сможешь это прочитать.

Луи стояла у двери, как каменное изваяние, тупо глядя на младших и отца.

– Что это, Лулу? – ласково спросил Сэм, отталкивая от себя Эрнеста.

– Тетрадка.

– Вижу, что тетрадка! – Сэм еще не открыл дневник. – А что в ней? Заметки о природе? – уточнил он доброжелательным тоном.

– Нет.

– А что?

Луи залилась краской.

– Записи сделаны шифром. Я сама его придумала, чтобы никто не смог их прочитать.

– Но своему бедняжке папочке показать-то можно, – с мольбой в голосе произнес Сэм, подмигнув детям. Те сидели вокруг, с нетерпением ожидая волнующего зрелища.

– Там ведь нет ничего такого, что ты постыдилась бы мне показать, правда? – вкрадчиво улещивал Сэм дочь. – Луи, хоть ты и считаешь, что я глуп и не вижу тебя насквозь, я знаю больше, чем ты думаешь.

Дразнить Луизу было одно удовольствие, потому как она всегда попадалась на провокацию.

– Я никогда не говорила, что ты глуп.

– Ну а если я не глуп, значит, мне дозволено прочитать твои блестящие афоризмы. – И он снова подмигнул детям, каждому по очереди, – ибо последние несколько недель Луи потчевала их афоризмами Ларошфуко – результат прочтения книг на французском языке, которые она брала в библиотеке. После недолгой борьбы Луи вдруг расплакалась и неожиданно уступила. Тогда Сэм открыл свернутую в рулон тетрадку с обтрепанными краями (ну как же, он человек благородный, без разрешения дочери не посмел бы заглянуть в ее дневник!) и на первой страницей увидел всего несколько строчек:

(i) 82800 h3f345300 q 083

(ii) ejsy s dytsmhr yjomh yjsy ejrm s, omodyrt pt s v; rtl pt s kidyovr pg

yjr I/2rsvr I/2tpmpimvrd s fre eptfd pbrt s, sm smf ep, sm s vr;;

nrhomd yp frbr; pI/2 —

(iii) jdjayfvy jpcjatqzj sntzn tl etljay fjhafjl ej —

(iv) Ii7i-7i5iii5iii – Ii7i-3i7ii-8iiIiii7i-4iii3iii3l3ii7ii 3i-6iiiIi5iı—

7ii5iii-4iii5iii5iii4ii-2iii-5iiiRiii-7ii3ii2ii-8ii2ii4iii4iii – Ii5ii2i—

7ii3ii2ii-7i6i3iii2i2ii6iii – и высокий сарай и только вчера узнала, что они мне приснились.

Потом шифровальщице, видимо, надоело писать так медленно, и пятую запись она сделала по-французски: «Dans les moyen âges les parents envoyaient les enfants à les etrangers».

– Что здесь написано? – спросил Сэм, внимательно пробежав глазами все записи и указав на четвертую. Остальные дети, охваченные любопытством, сгрудились вокруг них, но Эрни, который занимался шифрами в школе с одним из друзей, делал вид, что его это не интересует. Однако Луи не могла с ходу прочесть собственные записи. Ей пришлось сходить в свою комнату, откуда она принесла несколько листочков бумаги, которые постаралась не показывать Сэму. То и дело заглядывая в них, она медленно прочитала:

– «Как только на улице рассвело, я выбежала, чтобы найти колодец, паука и высокий сарай, и только вчера узнала, что они мне приснились».

Сэм был в полном недоумении:

– Что? Что это значит? Это сон?

– Нет. – И Луи объяснила, что давным-давно, когда она еще не умела говорить, ей приснился колодец во дворе, и она никак не могла понять, почему же его там нет. Она пыталась спросить у взрослых, но ее не поняли. Так же и с другими предметами. Эти «поиски сокровищ» привели Сэма в восторг; он потребовал, чтобы Луи перевела остальное (номера пунктов – от первого до четвертого – означали разные шифры, а не записи). Луи пришлось потрудиться, она даже вспотела от напряжения, но наконец все же смогла их прочесть:

– «i: Я никогда не буду лгать».

– Ну вот, это другое дело, это позитив, – заметил Сэм, улыбаясь и подмигивая детям, и его улыбка отразилась во всех сидевших вокруг зеркальцах.

– «ii: Как странно: священник или чиновник или мировой судья произнесут несколько слов перед мужчиной и женщиной, и начинает развиваться клетка».

Сэм сначала впал в ступор, а потом, когда понял смысл заметки, развеселился. Хоть он сам и дал Луи одну книгу на эту тему, да и Хенни говорила с ней о супружестве, Луи считала, что вступление в брак – важнейшее условие зачатия ребенка, и если только невесте и жениху не давали специальные порошки (Луи осторожно выяснила, какие особые блюда они ели в день свадьбы), это волшебное, чудодейственное явление происходило прямо в момент бракосочетания, что подтверждали и прочитанные ею разные сентиментальные романы, в которых, по сюжету, жених после поспешной свадьбы уезжал, оставив невесту прямо у алтаря, а несколько месяцев спустя на свет появлялся ребенок. Смущенно, но вполне откровенно Луи изложила отцу свои представления о деторождении, а тот захохотал, прикрывая рот рукой, и хохотал так неистово, что чуть ли не забился в конвульсиях. Но по прошествии нескольких минут дети сникли, так как были озадачены и в теории Луи не видели ничего забавного. Сэм, давясь от смеха, настоял, чтобы дочь прочла следующую запись. Покраснев, она упорно отказывалась, но в итоге подчинилась:

– «iii: Каждый день, прожитый в страданиях, унизителен для меня».

У Сэма вытянулось лицо. В дневнике оставалась всего одна заметка – фраза, написанная с ошибками на французском языке, и означала она следующее: «В Средние века родители отправляли детей на попечение чужих людей».

Однако все это Сэм счел весьма странным и за ужином размышлял о Луи и ее дневнике. Когда та собралась удалиться в свою комнату, чтобы «делать домашнюю работу», он настоял, чтобы она учила уроки в «общей комнате», как он называл столовую, и выразил надежду, что его дочь не намерена заниматься чем-то таким, что стыдно делать в присутствии сестренки, братьев и его самого. Взбешенная Луи стала носиться по дому, громко топая ногами. Хенни приоткрыла дверь своей комнаты и крикнула вниз, что сейчас спустится и собственными руками придушит быка, который так шумит, считая, что это забавно.

Наконец дети пошли укладываться спасть. Луи поднялась с ними, чтобы рассказать им на ночь сказку. Сэм остался в «общей комнате» один. Когда Луи вернулась за своими учебниками, Сэм все еще сидел там с затуманенным взором и задумчивым выражением на лице.

– Спокойной ночи, – угрюмо бросила Луи.

– Уже ложишься спасть, Сизый Нос? Так рано? – тихо отозвался он.

– Да.

– Присядь, Сизый Нос, Сэм Смелый хочет с тобой поговорить. Что ты имела в виду, когда написала, что страдания унижают тебя? Что ты знаешь о страданиях?

– Я писала о страданиях здесь, в нашей семье. – Луи понимала, что это жестокие слова, и была готова произнести их тысячу раз, чтобы они прозвучали в тысячу раз резче.

– Сядь! – велел Сэм, немного помолчав.

Луи опустилась на стул и обратила на отца хмурый взгляд. Он поднял глаза от стола, на котором вертел в руках кухонный нож.

– Что ж, Луи, раз ты уже начинаешь кое-что понимать и иногда в твоей глупенькой голове возникают кое-какие мысли… – Но после столь оскорбительного вступления, – а девочка знала, что отец не обидеть ее хотел, а просто пытался скрыть свою робость, – Сэм стал рассказывать ей о своем мальчишеском детстве, о том, как в юности, которая прошла в бедности и невежестве, когда его развеселый отец развратничал, а мать умирала, он начал заниматься наукой и прокладывать себе путь к успеху. – Твоя мама очень меня любила, и пусть ее жизнь была недолгой, – говорил Сэм жалобным тоном, – она всегда думала только о тебе и обо мне, отдавала нам все свои силы. Она была прекрасной души человек, и я надеюсь, ты вырастешь такой же, как она. Любовь требует жертв. Любовь – сама по себе жертва, и потому из любви к людям я приношу в жертву собственную жизнь. И готов жертвовать еще и еще, будь у меня тысяча жизней. Я люблю, вся моя жизнь – это любовь, любовь для меня – это весь мир, любовь к природе, любовь к человечеству, то есть к благу людей. Человек по природе своей добр, он не злой, хотя злые люди – это уже, скорее, звери, а не люди; такими их сделала алчность, и они вводят во зло других. Но когда настанет час, праведный человек увидит свет и пойдет к нему. И не нужны никакие революции, достаточно наставлений, и через эволюционное развитие и разумные законы, под руководством мудрых людей, мы придем к миру добра, к новому «золотому веку». Я вот слышал на днях, Луи, как ты говорила об эпохе Августа. Но то был жестокий период. Напрасно вам преподают историю, ведь страницы истории запятнаны кровавыми преступлениями. Только в атмосфере добра, в нашей собственной жизни, можем мы творить добро. Но даже мы не без греха.

Луи что-то лениво писала на листках бумаги, которые до этого положила перед собой на столе. Сэм на секунду замолчал, чтобы привлечь ее внимание, но она не реагировала, и он продолжал, более ласковым, вкрадчивым тоном:

– Придет время, и ты поведешь за собой людей, но прежде ты сама должна достичь понимания. Дело не в учебе, а в умении постигать мотивы, что движут людьми. Думаю, у тебя это получится.

С реки доносилось журчание воды и крики молодых людей – обитателей освещенного небольшого плавучего дома в конце Шипрайтс-стрит. Они оба прислушались к этим звукам и шуму ветра, пока еще слабого, но набирающего силу.

«Год еще юн и застенчив, – подумал про себя Сэм, – как бедняжка Лулу, не понимающая ни саму себя, ни меня».

– О чем ты думаешь, Лулу? – тихо спросил он.

– Настала ночь, и струи фонтанов зазвучали громче, и сердце мое – это бьющий фонтан, – выпалила она.

– Это что? – Но Луи не ответила.

– Ты знаешь, – продолжал Сэм после паузы, – что я считаю себя агностиком; возможно, и ты, Лулу, станешь агностиком. Но мы оба верим, что добро – превыше всего, что оно распространится на все народы, возможно, посредством радио. Я всегда говорил, что благодаря радио появится второй Христос, который будет обращаться ко всему человечеству, – правда, для этого понадобится единый всеобщий язык, а не взбалмошный французский, не гортанный немецкий. Да, я верю, что добром проникнутся даже подлые лягушатники и дикие российские татары, хотя, возможно, это будут лучшие представители татарского народа, ведь проделки Ленина…

Он ждал, что Луи рассмеется, но она не отреагировала. Девочка на другом конце стола что-то писала.

– Лично мне все равно, во что верят другие, лишь бы они верили в те базовые принципы, которые я нередко при тебе излагал, так что, должно быть, ты помнишь их наизусть, Лулу, Лулу, Лулу!

Она обратила к нему осунувшееся лицо мученицы.

– Что ты там пишешь, Лулу? Конспектируешь слова отца?

Не отвечая, девочка лишь едва повела плечами. Сэм заметил, что оба листочка были исписаны ее мелким почерком.

– В тебе я вижу явные признаки любви к человеку, – продолжал Сэм. – Лулу, посмотри на меня. Что ты там пишешь?

Она втянула голову в плечи. Сэм был так изумлен, что поднялся и прошел к противоположному концу стола. Лулу сидела не шевелясь. Он заглянул ей через плечо и прочел:

«Замолчи, замолчи, замолчи, замолчи, замолчи, не могу слышать твой треп, о, вот болтун, что сделать, чтобы ты замолчал, замолчи, замолчи». И так до бесконечности.

Сэм оторопел. Не верил собственным глазам. Он резко схватил ее за плечо и повернул к себе лицом:

– Что с тобой? Дрянная девчонка! Сколько ж в тебе злобы! Тебе нравится ненавидеть. Я рассуждаю о любви, а тебя переполняет ненависть. Притаилась, как гадкая дворняжка, хныкает и скулит, поганая помоечная крыса. Это все твоя чертова мачеха. Что мне делать с такой девчонкой? Красотой ты не блещешь и даже не пытаешься оживить свое угрюмое лицо улыбкой, не улыбаешься людям, как я, а сидишь хмурая и скалишься, как побитая собака. Убирайся с глаз моих, иди спать. Я не понимаю тебя.

Кривя губы в полуулыбке, пребывая в полном смятении, неуклюжая девочка встала, собрала листочки и пошла в свою комнату.

Сэм повалился в кресло, но тут же поднялся и вышел из столовой. Луи услышала, как закрылась входная дверь, и у нее екнуло сердце. Положив бумаги на стол, она села на кровать. Потом машинально встала, взяла ручку и блокнот, чтобы написать сонет для мисс Эйден, но в результате просто сидела и тупо смотрела на пустую страницу.

– Что же мне делать? Что будет со мной? – простонала она, уронив голову в ладони. Но не слезинки не выкатилось из ее глаз.

Сэм долго расхаживал взад-вперед под старыми тополями и вязами, что стояли вдоль улицы, а когда вернулся в дом, увидел, что Луи терпеливо ждет его за тем же столом.

– Пап, приготовить тебе кофе?

– Да, Лулу. – Он бросил на нее меланхоличный взгляд.

Поставив перед ним чашку кофе, Луи села за стол, сложила руки перед собой и сказала:

– Я вам не нужна. Отпустите меня в Харперс-Ферри, к Бейкенам. Там тоже есть школа, я могу там учиться. Зачем мне оставаться здесь? Вы с мамой постоянно ссоритесь из-за меня.

– Боже правый, я все делаю для того, чтобы мы с тобой сблизились, а ты вон что удумала! В Харперс-Ферри собралась! Не будет этого, Луи. Женщина не должна покидать отчий дом, пока не выйдет замуж и не переедет к мужу. Мой долг – заботиться о тебе.

– Но дома постоянно скандалы, мы не понимаем друг друга, – печально возразила Луи.

– Да, Лулу, мы скандалим, – мягким тоном отвечал Сэм, – ссоримся, но это бури в стакане воды, они пройдут.

– Нет, я должна уехать; вы должны меня отпустить, – спокойно настаивала на своем Луи. – Зачем мне здесь оставаться? Какой смысл?

Сэм покраснел.

– Если б ты уехала, Лулушка, я стал бы винить в этом твою мать. Обвинил бы во всех смертных грехах. Я возложил бы на нее всю вину за то, что она выжила тебя из дома. Она давно старается разрушить нашу семью. А я всегда боролся за нерушимость своего дома. Ты хочешь, чтобы я ее обвинял?

– Нет.

– Тогда не будем больше об этом.