Если мисс Розалинду Эйден Луи обожествляла, то Клэр была ее alter ego. Клэр славилась на всю школу: ученики постарше считали ее чокнутой, те, что помладше, недоумевали, кто такая эта шумная крикливая девочка в грязных лохмотьях. Войдя в школьные ворота без шляпы (та в конце концов истлела), она срывала с себя истрепанное пальто и, показывая всем рваную подкладку с расползающимися швами, начинала продавать его: с улыбкой наклонялась, заботливо разглаживала лопнувшие швы, превознося элегантность своего пальто и предлагая купить его за доллар, пятьдесят центов, десять центов – в общем, устраивала настоящий аукцион. Как-то одна из школьниц помладше согласилась купить ее пальто за десять центов, и Клэр его продала, сунула в карман десять центов, а взять пальто назад наотрез отказалась: оно ушло с молотка, и она с ним расстанется, это будет честно и справедливо, заявила эта трагическая муза. Домой Клэр поплелась без пальто, а жила она на Компромайз-стрит в Аннаполисе, и тот ноябрьский день выдался серым, пасмурным, дул пронизывающий влажный ветер, вот-вот мог посыпать снег. На следующий день Клэр явилась в школу в мужском пальто, которое одолжил ей пожилой сосед. Она сама пришла к нему и позаимствовала пальто на время, пока старик не велит его вернуть. На глазах у половины школы Клэр вывернула карманы, обнаружив в них кусок веревки, билеты и сопливый носовой платок, который брезгливо отшвырнула в сторону. Извлекая на свет находки, она без всякого стеснения забавлялась, приговаривая:

– О, смотри-ка – веревка. Пригодится повеситься. Правда, для моей шеи кусок маловат. Он как-то об этом не подумал! А карманы… Где карман?! Уфф! Коленку нащупала. У меня в кармане коленка. А кто сказал, что тут есть карманы? Смотрите, один воздух. Подкладка из воздуха. Теперь это шик. Последний писк моды. Сейчас многие предпочитают носить одежду с подкладкой не из шелка, а из воздуха. Кому нужен матросский костюм с накладками и галунами? Лучшая часть человечества носит пальто, полностью сшитое из воздуха. Костюм из кожи, украшения из волос, пальто из воздуха!

Потом, решив, что пальто – хоть из воздуха, хоть еще из чего-то – ей не нравится, она шла прочь. Луи обычно наблюдала за Клэр из задних рядов толпы, наблюдала с улыбкой, но недовольно, иногда с суровым выражением на лице. Когда та заканчивала свое представление, она брала ее за руку, восклицая:

– Клэр, Клэр!

– Чего тебе, Луи?

– Клэр… – Луи знала, что Клэр вела себя подобным образом, когда ее бедность особенно бросалась в глаза. В школе ни для кого не было секретом, что она живет в беспросветной нищете. Родилась Клэр в благополучной семье, но после смерти родителей ее отдали на воспитание тете, чопорной старой деве, а та была бедна как церковная мышь. Старшая сестра Клэр уже работала, помогая содержать двух младших сестер и маленького братишку. Клэр, как только окончит школу, тоже возьмет на себя это бремя. Зачастую было непонятно, будет ли вообще у Клэр крыша над головой. Что тут скажешь? Клэр печально улыбалась и стискивала ее руку.

– Эх, Луи, какая мне разница? Ну, окончу я школу, начну зарабатывать. Думаешь, для меня что-то изменится? На мне сестра, брат и две ипотеки. Единственное, что меня волнует, – это мальчики, но разве кто-нибудь из них посмотрит на такое чучело, как я?! По-твоему, кому-то интересно, что я за человек?

Луи молчала, а потом произносила дурацкую фразу:

– Клэр, тебе еще только четырнадцать…

Клэр разводила в стороны руки, показывая свои лохмотья во всей их «красе». Ее жест напоминал волны прибоя, разбивающиеся о берег, – волны времени и тоски.

– Посмотри на меня? Думаешь, я когда-нибудь стану другой?

Клэр решительно отказывалась зайти в гости домой к Луи и никогда не переходила по мосту в Истпорт из боязни столкнуться с Луи и ее родными. Всегда отвечала отказом, повесив голову и улыбаясь про себя. Почему? Луи никак не могла взять это в толк.

– Луи, у тебя дома я тебе не нужна. До встречи в школе.

Однажды, перед самым Рождеством, Клэр пришла в школу без галош и в совершенно разбитых башмаках. Из дыр на носках чулок выглядывали пальцы. Некоторые из школьниц, торчавших во дворе, громко заохали, показывая на нее. Сбежались другие, поднялся невообразимый гвалт. Клэр остановилась как вкопанная и, смеясь вместе с потешающейся над ней толпой, сняла с ноги один башмак, размякший на грязном снегу, и принялась раскручивать его над головой. Внезапно башмак вырвался из ее руки и, казалось, взмыл в небо, а потом приземлился на крышу. Все зашлись истеричным хохотом, покатывались со смеху, держась за животы, а Клэр ринулась в дворницкую, взяла лестницу, вскарабкалась по ней на крышу и осторожно на четвереньках поползла к башмаку, выставляя на всеобщее обозрение свое ветхое залатанное нижнее белье. На землю с крыши летел снег. Во двор выбежала пожилая учительница (Клэр была ее протеже). Строгим голосом она крикнула Клэр, чтобы та немедленно спустилась вниз. Дворник длинным шестом пытался достать ее башмак. Клэр обернулась, поприветствовала свою аудиторию смущенным смехом и начала спускаться. Башмак соскользнул к ней, она смахнула его с крыши, и он полетел на землю. Так уж случилось, что в это мгновение Клэр смотрела на своего друга, пожилую учительницу, и башмак попал той в лицо. Учительница резко отшатнулась, но ничего не сказала, а только покраснела и потерла лицо, а потом нагнулась, подняла со снега жалкий башмак и, держа его в руке, дождалась, когда Клэр слезет с крыши. Пораженные школьники притихли.

– Простите, простите, – извинилась Клэр, робко подойдя к учительнице. Они смотрели друг на друга, а дети заметили, что мисс Харни (учительница) плачет. Она взяла Клэр под руку и повела в свой кабинет на верхнем этаже. Луи поплелась следом, и потому, что мисс Харни к ней тоже благоволила, ее не выставили из кабинета.

– У тебя есть другая обувь?

– Нет, мэм, – бодро ответила Клэр.

– Почему?

– Денег нет, мэм!

– Клэр, не называй меня «мэм».

– Хорошо, мэм… мисс… мэм… мисс…

– Я распоряжусь, чтобы тебе купили туфли.

– Не нужно, мэм, совсем не нужно, премного благодарна.

– Клэр, не строй из себя идиотку.

– Это лишнее, мэм, правда. Спасибо.

Мисс Харни, очень высокая худощавая женщина в очках, с седоватыми волосами, через силу улыбнулась:

– Клэр, ну что ты упрямишься? Я напишу твоей тете. У тебя здесь есть друзья: мы с радостью поможем.

– Мне не нужна помощь, мэм. Не надо, – отказалась Клэр.

Вскоре вся школа обсуждала это происшествие. Поговаривали, что учителя сложились и купили Клэр блузку, юбку и все такое. Однако на следующий день Клэр, вне сомнения, из гордости пришла на занятия в своем прежнем рванье. Правда, ее протест продлился недолго. Теперь она носила более добротную одежду, и мисс Харни всю зиму ее опекала, ибо у Клэр появился сильный кашель. Конечно, иногда она кашляла понарошку, ибо кашель для нее был огромным источником вдохновения. Буквально перед самыми рождественскими каникулами Клэр завязала вокруг шеи шнурок от жалюзи на венецианском окне и случайно выпала из него.

Когда вывешивали результаты экзаменов, фамилия Клэр в списках всегда занимала верхнюю или вторую строчки. Зачастую накануне контрольной она сказывалась «больной», или ее бабушка болела всю неделю перед итоговым экзаменом. В день экзамена утром Клэр объявлялась в школе – растрепанная, но в чистой блузке и, как всегда, жизнерадостная. Она кидала по всему классу скомканные листы бумаги, писала усердно, приступая к выполнению заданий раньше всех и заканчивая самой последней. Луи же слишком много времени тратила на излияние своих чувств к мисс Эйден и, хотя на контрольных старалась, как и все остальные, отличными результатами похвастать не могла. Но, естественно, в том, что касалось предметов, которые вела мисс Эйден, равных ей не было. Все остальные в классе шли на экзамены по литературным дисциплинам без особого энтузиазма, и никому даже в голову не приходило попытаться соперничать с верной поклонницей мисс Эйден. Другие педагоги выражали серьезную озабоченность: Луи старалась только для одного учителя и своим примером взбудоражила школьниц младших классов. Теперь всюду в школе возникали многочисленные культы, и некоторые из них складывались в тайные общества. Сначала Луи вместе с Линой основала тайное общество, члены которого носили белые ленты с золотыми буквами «Т.О.П.Э.» (Тайное общество почитателей Эйден), однако бездеятельные ученицы вскоре от него откололись. Родителей беспокоило это поветрие секретности, они подозревали своих детей в опасных сговорах и вынашивании дурных замыслов. Через несколько недель приказом директора все тайные общества были запрещены. Одно или два в знак протеста просуществовали еще пару дней, но в конце концов зачахли, не выдержав всеобщего осмеяния и подозрительности. Когда история с Эйденовским циклом Луи получила огласку, среди школьниц возникла мода на стихосложение: то и дело можно было видеть, как бледные печальные серьезные девочки что-то пишут, сидя в классах или в укромных уголках во дворе. Некоторые робко просили Луи оценить их усилия. Разумеется, брожение вокруг мисс Эйден раздражало остальных педагогов. Учителя постарше высказывали претензии мисс Эйден, настаивали, чтобы она приструнила своих поклонниц. Но кто бы согласился на такое? Какой учитель добровольно откажется от популярности? От мисс Эйден требовали слишком многого.

Сэм (после искоренения тайных обществ) выразил огромный интерес к подругам Луи и мисс Эйден. Шумным утром в воскресенье – день веселья он всегда посылал к Луи кого-нибудь из младших детей, и те от имени отца спрашивали: «Как продвигается твоя Эйденомания?», или: «Папа велел узнать, что новенького в Эйденбурге», или: «Папа спрашивает, кого ты любишь больше – его или мисс Эйден?». И Сэм каждый божий день просил Луи привести к ним домой, в Спа-Хаус, Клэр, которой он давал разные прозвища – Клэрибель, Клэрнет и другие. Клэр встречалась с Луи на пересечении улиц Компромайз-стрит и герцога Глостерского, и они гуляли по Аннаполису. Потом Клэр снова шла с ней к мосту, даже переходила на сторону Истпорта. А бывало, они останавливались на середине моста и смотрели на Спа-Хаус. Луи показывала подруге на разные части дома и называла по именам Поллитов, которым случалось появиться в поле их зрения. Но дальше моста Клэр никогда не шла. Сэм догадывался, что лишь застенчивость мешает девочке прийти к ним в гости, и посылал ей теплые сообщения: «Передай Золотцу Клэр, что ничтожный Сэм Смелый ждет ее здесь в следующую субботу. Она должна покрасить крыльцо» или: «Скажи, чтобы Клэрнет пришла к нам и обежала вокруг Дерева Желаний». (Сэм на газоне перед домом посадил новое Дерево Желаний для привлечения мелюзги Истпорта.)

На протяжении всех зимних месяцев во всякий ясный день по окончании школьных занятий или после обеда можно было видеть, как Сэм с кем-нибудь из своих детей слоняется по проселочным дорогам Истпорта, или плывет на лодке по реке, или совершает долгие прогулки по Аннаполису. В субботу и воскресенье во второй половине дня, когда работа по дому была сделана, они иногда добирались поездом до Севернсайда или даже до Джоунса и там бродили по холмам, изучая птиц, насекомых и деревья, если дороги и тропы были проходимыми. Домой дети возвращались раскрасневшимися от холода, с окоченевшими пальцами на руках и ногах. И каждое воскресенье Сэм ходил на прогулки только с одной лишь старшей дочерью, чтобы дать ей передышку от домашних хлопот и избавить от лишнего веса. К этому времени она уже была похожа на бочку сала, как говорили все. И на всем белом свете не было более смешного зрелища, нежели Луиза с ее «колючими серыми глазами, лошадиным лицом, толстыми губами, огромным бесформенным телом, печальным хмурым взглядом и глупой улыбкой» (как отмечала Хенни), восторгающаяся мисс Эйден и сочиняющая стихи о любви.

– Чем все время забита твоя голова, помимо этой вот глупости? – часто спрашивал ее Сэм со всей серьезностью и по-доброму. – О чем-то еще ты же должна думать, верно? – Луи обычно молчала, пытаясь вспомнить какие-то другие свои мысли, не связанные с мисс Эйден. – Ты ведь думаешь о том, что вокруг, о жизни в целом, как я тебя учил, правда, Лулушка?

– Да, конечно, – смущенно бормотала девочка.

– Ты откроешь мне свои мысли, когда будешь к тому готова, – заключал Сэм, не желая надоедать дочери. В кругу младших детей, в силу своей слабости быть заводилой, Сэм дурачился и выделывал курбеты, но, удалившись от них, становился относительно добрым, насколько это было свойственно его натуре. – Естественно, я много думаю о тебе, Лулу, – объяснял он это Луизе, – но ничего не говорю. Ты, я знаю, сейчас переживаешь сложный период, но это пройдет. Возраст у тебя сейчас такой. Еще немного, и ты его перерастешь, а потом будешь смеяться над собой – так со всеми бывает. – (Как же густо она покраснела! Ну точно, в голове ее теснятся мысли, о которых он не подозревает, пришел к выводу Сэм. Однако допытываться не стал, предоставив дочь самой себе.) – Я доверяю тебе, Лулу, – после паузы добавил он с сомнением в голосе. – Я знаю, что могу полностью доверять собственной дочери. Ты скоро станешь женщиной и будешь гораздо лучше понимать меня. Мы с тобой будем очень близки по духу. Сейчас ты упряма и несговорчива, но со временем твой характер станет лучше – в тебе прослеживаются черты твой родной матери.

Как-то раз в субботу в первых числах апреля они гуляли по глухим, поросшим травой улицам, вдоль заводей с гниющими лодками. Сэм приветствовал всех, кто встречался им на пути (почти всех обитателей Истпорта он знал по именам), шутил с ребятней, когда они подошли к жилищам негров – пронизанным дневным светом отсыревшим халупам, представлявшим собой изъеденные насекомыми деревянные каркасы со щелями в местах стыков. Эти развалюхи стояли на заболоченных участках и на вид были еще более отвратительными, нежели корабль смерти, описанный Кольриджем[129], или мерзкое судно, на котором случилось плавать А. Гордону Пиму[130]. Эти места, как и весь Истпорт, благородных жителей Аннаполиса оскорбляли в их лучших чувствах, однако вместе с домами они глубоко презирали и их обитателей. Сэм, сгорая от стыда, уже направил властям три докладные записки и теперь сочинял статью «Убогий Истпорт: захолустье Чесапикского залива», которую его друг Сол Пилгрим собирался опубликовать в своей газете. (Если его уволят из Министерства торговли по злоумышленному навету, заявил Сэм, по иронии судьбы, перед ним откроются другие перспективы, и страна в целом от этого только выиграет. Утратив возможность трудиться на ниве госслужбы, он станет решать насущные проблемы: поднимет в прессе какой-то вопрос, требующий неотложного решения, будет формировать общественное мнение и завоевывать симпатии патриотически настроенных граждан. «И начну я с поселка, в котором живу», – сказал Сэм, имея в виду свою статью.)

Они побывали на глинистом затоне, где перекинулись парой слов с братьями Рьятт, чинившими и красившими старую «калошу» с мотором, которую они переименовали в «Наши гроши». Потом поздоровались с лавочниками на стыке трех улиц, а также с «Гробовщиком» (Джеймсом) Ломасне и, смеясь над его россказнями, направились к мосту Истпорт-бридж. Джим Ломасне, уроженец Коннектикута, был жертвой земельного бума во Флориде. После того как этот пузырь на рынке недвижимости лопнул, он стал пробираться на север, но дальше Истпорта так и не продвинулся. Джим продавал гробы и гребные лодки в районах всех жалких речушек и обанкротившихся курортов побережья. Его гробы предназначались для погребения негров и бедняков из белых. Они стоили самое большее десять долларов за штуку, а Ломасне (как он сам бесстыдно говорил всем подряд) продавал каждый за семьдесят долларов и сорвал на этом неплохой куш. Его лодочный бизнес прозябал, и теперь Ламасне готов был продать землю, на которой стоял его ветхий лодочный сарай, а также лодочно-гробовой бизнес первому, кто изъявит желание приобрести его «добро». Он также пытался заинтересовать спекулянтов, убеждая их в прибыльности гробового дела, но, как благодушно заметил Сэм, никто, даже какой-нибудь фанатик из университета Джонса Хопкинса, собирающий самую отвратительную растительную дрянь, или сифилидолог, не решится дотронуться до «Гробовщика» Ломасне и сорокафутовым шестом. Он имел две ноги, но ползал на них; и хребет у него был, но очень гибкий, гнулся, как ивовый прут. Голым он тоже не ходил, но его одежда, пусть и не грязнее, чем у всякого лодочника на берегу, висела на нем будто саван и вроде как вони не издавала, но из-за его раболепных манер вызывала чувство гадливости. И на скелет он не был похож, но из-за того, что подолгу копался в болотах и выгребных ямах, плоть к его костям липла, как трупный жировоск. Взглянешь на Ломасне и видишь пятидесятилетнего подобострастного паразита, и только повернешься к нему спиной, у тебя возникает стойкое ощущение, что сзади стоит омерзительный упырь. Но Сэму нравилось болтать с этой навозной черепахой, и, глумясь и куражась по поводу аморального совершенства «Гробовщика», они перешли по мосту.

Тот день с утра был теплым, безветренным и ясным, но после обеда голубое небо затянули облака. Было время отлива, вода кишела медузами. Они остановились и стали их пересчитывать.

– Рано их нагнало, – заметил Сэм. – Что это за вид, Лулу? Посмотри, может, знаешь?

Она покраснела, колеблясь в нерешительности, потом ответила:

– Dactylometra?

– Dactylometra quinquecirrha, в фазе хрисаоры, с тридцатью двумя краевыми лопастями; медузы с сорока восемью лопастями и сорока щупальцами встречаются только в водоемах повышенной солености. Знаешь, Лулу, думаю, нам следует замерять уровень солености воды в нашей речке! Почему бы тебе не выпустить «Дневник Спа-Хауса» или «Дневник естественной истории Спа-Хауса» – по типу Селборнского[131]. И в нем ты можешь описывать свои наблюдения за животными в человечьем обличье, населяющими этот район, или за экологией человека. – Сэм чарующе рассмеялся ей в лицо. – Лу, мы с тобой бываем в разных местах, в хороших местах. Теперь подумай: насколько мне известно, данный вид медузы раньше не был замечен здесь в это время года. По моему скромному убеждению, это признак какой-то аномалии в заливе. Поживем – увидим. Дочь одного моего друга занимается замером уровня воды в Шенандоа. Как тебе такая работа, а, Лентяйка?

– То, что надо!

Сэм рассмеялся. На почти гладкой поверхности реки едва заметно виднелись длинные и тонкие, как щепки, полосы ряби. Вдоль пристаней, представлявших собой мостки с шестами, были наискось пришвартованы изящные гребные лодки. Неподалеку стояли на якорях две красивые паровые яхты и небольшое двухмачтовое судно с носом, как у шхуны. Над низкими домами и голыми деревьями вздымался колоколообразный купол Банкрофт-Холла[132]. Слева от них стояли прибрежные дома (в том числе и Спа-Хаус), пролегали поросшие травой тупиковые улочки и на крутых берегах вокруг небольшого водоема высились деревья.

– Чудесно, – произнес Сэм, принюхиваясь. – Чудесно. Может быть, с северо-востока прилетел муссон, – но он прибил в тихую гавань бедненького малайца. Невзирая на то что нынешние неприятности – Лулу, ты понимаешь, о чем я говорю, – омрачили жизнь, которой сама судьба предназначила сиять, как солнце, мы здесь хорошо устроимся.

Они шли к Маркет-Спейс, а потом вдруг Сэм резко повернул налево.

– Зачем ты идешь сюда? – внезапно спросила Луи.

– Не задавай вопросов и не услышишь лжи, – улыбнулся Сэм.

– Ты идешь к дому Клэр, – испугалась Луи.

– Я иду куда глаза глядят, а ты идешь за бедняжкой Сэмом.

Луи дернула отца за руку:

– Нет, папа, туда не надо. Она не любит гостей: они очень бедны. Она нас не ждет.

– Бедность – не порок, – назидательно произнес Сэм. – Ты меня удивляешь, Лулушка. Надеюсь, Клэр не настолько глупа.

– Папа, пожалуйста, не надо. – Луи раскраснелась, дергая отца за руку, словно безумная. – Не надо, прошу тебя.

– Такой глупой девчонки я еще не встречал, – рассердился Сэм. – Запрещает отцу навестить ее лучшую подругу. А я хочу познакомиться с твоей Клэрибель. Она, я уверен, чудесная девочка, и когда ты сказала, что она потеряла обоих родителей, а сама такая замечательная, я понял: это хорошо, что она подружилась с моей Лулу, выбьет дурь у нее из головы.

Луиза приуныла. Когда они остановились у серой, как ненастная погода, хижины, Сэм не раздумывая вошел в маленькую калитку из деревянного штакетника и постучал в открытую дверь. Луи, ожидая на улице, увидела в темном коридоре силуэт подруги, а потом и саму Клэр. Появившись в дверях, она тупо смотрела на незваных гостей. Клэр была босая, в поношенном свитере и такой же истрепанной юбке. Оголенные до локтей руки покрывала мыльная пена.

– Я – папа Луи, – объяснил Сэм учтиво. – Луи мне все уши прожужжала про тебя, вот я и подумал, что, может быть, ты пожелаешь отведать с нами мороженого. – Клэр, казалось, была приятно удивлена, но ответила не сразу. Сначала задумалась, глянула на Луи, но потом, подпрыгнув на месте, сказала, что охотно составит им компанию, сейчас вот только наденет шляпку и накинет на плечи шаль. Кошмар, думала Луи. Она не хотела делить с Клэр внимание отца. Сэм, напротив, весь светился от отцовской гордости: он не только руки, уши, глаза, образец мудрости и добродетели для своей юной дочери (которую закрутил северо-восточный муссон), но он еще и друг ей и ее подругам, угощает их мороженым, гуляет с ними по субботам. Он на все готов ради Луи, чего только не сделает, лишь бы объединить их миры.

– Мне нравится твоя Клэр, – заявил Сэм дочери, а та стояла понурившись и носком башмака упорно долбила бордюр.

По Мейн-стрит они дошли до итальянского кафе, где подавали мороженое. Сэм был весел, вполголоса обозвал официанта «хитрым безответственным итальяшкой» и всячески смешил Клэр. Когда принесли мороженое и они начали пировать, Сэм вдруг посерьезнел и спросил у Клэр, как она намерена зарабатывать на жизнь.

– Весь мой заработок будет уходить на оплату жилья, – ответила Клэр.

Сэм сказал, он не знает, на что будет жить Лулу (услышав это прозвище, Клэр широко распахнула глаза и украдкой улыбнулась самой себе), «потому как пока она только тем и занимается, что выплескивает на бумагу весь сумбур, что царит у нее в голове, но это, конечно, скоро пройдет». Девочки переглянулись и, прыснув со смеху, уткнулись в свои чашки с мороженым. Сэм улыбнулся, глядя на их склоненные головы, и в порыве вдохновения добавил, что «сейчас Луи пожирает все словори, какие может найти, а потом ходит по дому и сыплет умными словечками, так что всей семье покоя от нее нет». Клэр сосредоточенно, с жадностью поедала мороженое. Довольный, что ему удается смешить девочек, Сэм объявил, что Луи «увлеклась христианским мученичеством куда сильнее, нежели дрефние итальяшки (то есть ни много ни мало римляне), и я абсолютно убежден, что этот самый Джо Беньян, который заставил дядю Дэна носить обувь на два размера больше, и есть тот червяк, что разъедает Луи ее мозги». Луи тотчас же перестала смеяться и наградила счастливого Сэма испепеляющим взглядом. Клэр продолжала похихикивать себе под нос, орудуя ложкой.

– Говорю тебе, Клэр, – учтиво произнес Сэм, оставив балаганный тон Артемуса Уорда, – я знаю, что ты лучшая подруга Лулу, и, быть может, тебе удастся немного образумить ее, хотя я в том сомневаюсь. – Широко улыбаясь, он обратил на Луи взор своих ярко-голубых глаз и очень удивился, увидев, что дочь вовсе не забавляется, как он ожидал. И тогда он, переводя взгляд с одной девочки на другую, принялся оживленно засыпать их вопросами. Как поживает мисс Эйден? Клэр тоже ее обожает, как и Лулу? Считает ли она, что мисс Эйден столь же добра, сколь и красива, «ведь красота без доброты ничто». А от романтичной Лу, посетовал Сэм, толку не добиться, у нее на уме одни розы да лунный свет. – Тебе она нравится, Клэрнет? – допытывался Сэм. – Тебе я поверю на слово, ибо я вижу, что ты столь же проницательна, как и я сам.

– Она классная тетка, – подтвердила Клэр.

– Классная тетка. Отлично. Очень убедительно. О-о-очень. Однако в чем ее классность? Вот это мне не совсем понятно.

Разговор за столом застопорился. Помолчав в нерешительности, Сэм затем предложил Клэр еще мороженого. Она согласилась. И Луи тоже получила свою порцию. Она была в восторге от столь нетипичной щедрости отца, любила его в эту минуту, и когда он снова заговорил низким напевным голосом, с мягким ласковым выражением на лице, какое он обычно принимал, затягивая одну из своих скорбных или хвалебных речей во славу себя любимого, Луи слушала его так же внимательно, как и Клэр.

– Будь моя воля, будь я Сталиным или Гитлером, Золотце Клэр, я бы вовсе отменил учебу в школе для таких детей, как ты и Лулу, а сплотил бы их в коммуны во главе с лидером, каким мог бы стать такой человек, как я, прирожденный лидер, ибо человек может чему-то научиться, если он живет в сообществе, потому как человек – животное социальное. Я люблю детей, и моя сокровенная мечта, Клэрибель, создать в Истпорте или Аннаполисе Детскую коммуну и внедрить совершенно новую систему обучения. Система эта предполагает, что дети будут бродить по лесам и полям, приобщаясь к природе, к фауне и флоре водоемов, лесных чащоб и равнин. Они полюбят природу, полюбят птиц. (Не думайте, будто мне непонятно это глупое увлечение Лулу: само по себе оно вполне достойное, просто его надо направить в нужное русло. Я вовсе не черствый человек, хоть она и вбила это в свою упрямую голову.) Система обучения, что мы имеем сейчас, в лучшем случае хороша лишь для того, чтобы производить землекопов, клерков и учителей. Нет, нет, я ни в коем случае не насмехаюсь над учителями. Учитель – благороднейшая профессия! Но мы должны следовать программе обучения, что предлагает сама Природа. Учителя должны любить природу – птиц, рыб, водоемы. Они не должны учить формально, но Природа сама должна научить их любить ее и исследовать ее сокровища, пока они не оценят – не сразу, постепенно, но, о, с каким восхищением! – невыразимую красоту и великолепие ее тайн. Хотя эти тайны – открытая книга для тех, кто способен видеть. Неосознанно мы понимаем многие законы Природы. Но важно эти законы осознать и следовать им. Важно постичь Природу. Тогда у нас появится иное поколение, свободная воздушная среда для творчества – в искусстве, в науке; свобода использовать природные таланты, свобода слова. Тогда у нас будет мало законов, свободное правительство, избранное свободными людьми и часто меняющееся. У нас будут фаланстеры, и в самом сердце природы, где будут формироваться ученые-натуралисты и поэты, воспевающие природу, будут царить закон и порядок. Все это будет. Сейчас я много думаю о Лулу и ставлю ее в один ряд с лучшими представителями человеческой мысли. Я могу показать Лулу и многим, подобным ей, путь к свету. Из-за нашей глупой шаблонной системы обучения, которая исключает всякую индивидуальность, ставя государственный штамп с номером на любого прирожденного гения, мы несем ужасные потери. И я веду речь только о государственных школах. Мне совершенно безразличны институты, пестующие классовость, алчность и снобизм. Ты, я и Лулу, Клэрибель, вместе мы могли бы изменить мир, создать славное общество, общество мужчин и женщин доброй воли. Мы этого хотим, и другие этого хотят. Так почему не создать? Да, оно у нас будет, возможно, появится еще при нашей жизни. Но для этого мы должны отойти от шаблонной системы, которая умерщвляет вдохновение, веру, мечты, надежды, устремления юности.

Клэр с серьезным видом втягивала через соломку остатки растаявшего мороженого на дне стакана.

– Лулу, при всем ее недовольстве, при всем упрямстве, – проникновенным голосом продолжал Сэм, – начинает меня понимать, хочет она того или нет. Только зачем-то все время противоречит мне, а вот зачем, никак не могу взять в толк. Но не исключаю, что тебе, как своей лучшей подруге, она немного рассказывает о наших мелких недоразумениях, совсем малюсеньких, о которых и упоминать не стоит. Это просто маленький камешек, что Судьба подкинула нам обоим на нашем пути, потому что мы с ней едины по духу. Но она мыслит, как я, или начинает так же мыслить, а большего я и не требую. Я хочу, чтобы ты поняла, Клэр, – умоляющим тоном произнес Сэм, – Луи не пошла по плохой дорожке, выбрала верный путь: ты для нее самая подходящая подруга, и я надеюсь, что мы втроем – ты, Лулу, я – еще не раз будем иметь возможность поговорить откровенно и погулять вместе. Знания дает внешний мир, их не получишь, сидя за школьной партой.

Клэр в задумчивости обводила пальцем мокрые круги на столе. Один раз она подняла глаза и с любопытством взглянула на Луи, но та на нее не смотрела.

– Что ж, – встрепенулся Сэм, испустив удовлетворенный вздох, – пожалуй, пора нам размять ноги и проветриться. Что скажете, девочки? Пройдемся немного? – Он не спешил с ними расставаться, а, жизнерадостный, повел их по Стейт-Серкл, потом – по неухоженным зеленым газонам колледжа Святого Иоанна, и во время прогулки рот у него не закрывался. Он разглагольствовал обо всем, на что падал его взгляд – о бродячих собаках, о набегах дрянных псов на оленей и домашних куропаток, на всех животных их штата. Говорил, что всех собак следует уничтожить или хотя бы держать на поводках (от собак одно только зло: они разносчики эхинококков и вшей; кусают людей; воют по ночам; сеют страх в загородных селениях – якобы защищают дома, а на деле разбойничают, как волки; предаются похоти прямо на улицах на глазах у приличных людей, гадят на тротуарах, едят собственные испражнения; вонь от них до небес, виляют хвостами, пресмыкаются перед людьми, что не позволит себе ни одно гордое животное!). Потом Сэм увидел исполинский дуб – символ свободы и пропел ему хвалебную оду, прямо в уши девочкам. И все в таком духе продолжалось час или два. Клэр что-то бормотала себе под нос, иногда улыбалась. Луи смотрела строго перед собой либо бросала отчаянный взгляд в сторону.

Вскоре Клэр с ними распрощалась. Сэм взял дочь под руку, и они вместе медленным шагом пошли домой. Луи хранила молчание, а Сэм болтал, взывал к дочери, требовал ее внимания, пытаясь пробудить в ней сочувствие и энтузиазм.

– Скоро, Лулушка, многое станет доступно твоему пониманию.

Девочка кисло улыбнулась.

– Ты будешь такой, как я!

– Откуда ты знаешь, что я буду такой, как ты? – усмехнулась она. Они остановились на мосту Истпорт-бридж, глядя на Спа-Хаус. Эрни и близнецы плескались в реке, дрожа, выбегали на берег, яростно жестикулировали и снова бросались в чуть теплую воду. Из дома выскочила Хенни. Размахивая руками, она кричала сыновьям, чтобы те вылезли из воды.

– Я не хочу, чтобы ты была такой, как я! – раздраженно воскликнул Сэм. – Что за глупости ты несешь?! Я лишь хочу, чтобы ты мыслила, как я, и даже это необязательно, если твои убеждения имеют под собой разумную основу.

– Это ты так говоришь, – саркастически рассмеялась Луи, – а на деле всегда пытаешься навязать свое мнение. А я не могу думать, как ты.

Сэм умолк, выпустил руку дочери, вышагивая рядом с видом оскорбленного достоинства. Луи стало ужасно стыдно. Ну вот зачем она надерзила? И это после того, как Сэм угостил ее и Клэр мороженым, по две порции. Но она точно знала: стоит отцу открыть рот, она опять начнет стонать и извиваться, будто Прометей.

– Это во мне говорит природа неблагодарного животного, – виновато улыбнулась девочка.

– Почему ты всегда столь строптива? – смягчился Сэм, глядя на дочь сверху вниз.

– Не знаю.

– Лулу, я возлагаю на тебя большие надежды. Ну что ты вечно мне перечишь? Ведь и так все против меня. Почему ты не хочешь быть откровенна с папой? Почему не объяснишь, о чем ты постоянно грезишь? Мне ты можешь рассказать обо всем, что тебя тревожит. В какой-то момент я подумал, что ведьма сделала свое дело, что силы греха, злодейства и порока оторвали от меня мою дочь; что вступление в пору зрелости делает тебя еще более ожесточенной. Но твоя любовь к учительнице говорит о том, что на самом деле ты вовсе не злая и не порочная: это временная фаза, которая пройдет, как буря, – отголосок пубертатного периода, так сказать. Я знаю, что у тебя есть определенные проблемы и трудности, присущие твоему возрасту и полу, и что тебя это, безусловно, расстраивает. Да и дома обстановка неспокойная.

У Луи задрожали губы.

– Меня дрожь начинает бить, когда я приближаюсь к дому – не знаю почему. Я никому не рассказываю, что происходит у нас дома.

– И правильно делаешь, Лулу. Кто умеет веселиться, того горе боится. Обо всем можно забыть, если мы нацелены на высокие идеалы.

– Причина не в этом, – бунтарским тоном произнесла она. – Я не рассказываю, потому что мне никто не поверит!