В школе, куда пошла учиться Луи, было несколько новых учительниц, двое из них только что окончили университет. Из этих двоих одна – голубоглазая румяная брюнетка – ошеломляла своей яркой красотой; вторая – высокая, гибкая, с золотистыми волосами и бодрым звучным голосом – всегда приходила на занятия в красном полупальто свободного кроя. Была еще одна учительница, тоже новенькая, но далеко не столь эффектная, как эти две ее коллеги. Волосы у нее были тусклые, с лица не сходило тревожное выражение, одевалась она в коричнево-серых тонах, уверенностью в себе не отличалась и вечно плакала, если ученицы поднимали шум. Впечатлительные девочки тотчас же разделились на два лагеря – поклонниц мисс Красавицы (мисс Белмор) и поклонниц мисс Красное пальто (мисс Эйден). И все, за исключением нескольких робких невзрачных душ, из кожи вон лезли, чтобы усложнить жизнь мисс Зануды (мисс Парамор). Луиза, плохо учившаяся в начальных, а также в седьмом и восьмом классах, буквально в первые дни учебы в новой школе обнаружила в себе и продемонстрировала блестящие способности. Несколько девочек объявили себя подругами Луизы Поллит и добивались ее общества. Стоило Луизе открыть рот, как мисс Эйден награждала ее бесподобно прелестной и понимающей улыбкой. И стоило мисс Эйден, или мисс Парамор, или мисс Белмор появиться, спеша на уроки по усыпанным листьями дорожкам, как девочки тут же прыскали со смеху и в головы им лезли тысячи намеков, шуток и цитат. За несколько дней все одноклассницы выросли из своих платьев (во всяком случае, это выглядело именно так) и сами собой разделись на группы единомышленников: одни были откровенны в своих высказываниях, но воздерживались от гадостей; другие хихикали над непристойными шутками и думали о мальчиках; третьи до посинения обсуждали то, о чем писали газеты; у ветрениц на уме были одни шмотки, у унылых зубрил – домашнее задание. Для Луи все это было ново и восхитительно – настоящая Аркадия[123]. При виде мисс Эйден, ее алых губ и приветливой улыбки Луи начинала иронизировать и сочинять про нее всякие истории, а однажды, сидя на уроке мисс Красное пальто, она, вместо того чтобы слушать объяснение, принялась изливать на бумагу все то смешное, что жило у нее в сердце, и в результате из-под ее пера вышло такое вот творение:

«В цирке праздновали свадьбу! Гермафродит сочетался браком с бородачом, великан – с карликом, толстая леди – с голодным трюкачом, клоун в шароварах – с дамой в трико, блоха – со слоном, тигр – с лилией, шатер – с полькой, ветер – с русской, ксоло[124] – с тоником для волос, кутила – с пони, доллар – со счетом, прорицатель – с дырявой монетой, нога – с шагом, Панч – с бесплатным билетом на поезд, военнослужащая – с вуайеристом, кашель – с сипом, шея – с петлей, папская булла – с посудной лавкой, птичья гузка – с хвостовым пером, гриль – с подрумяненным бочком, бзик – с евреем, полет – с трапецией. Кто все это сообщил? Колокол оповестил. Кто звонил? Гамадрил. Кто дверь открыл? Кувшин. Кто принес цветок? Пончик. Кто испек пирог? Носорог. Большой? В два вздоха шириной, в семь слезинок высотой. Когда он был готов? Завтра. Из чего его пекли? Из куриных яиц, петушиных гребешков, ласточкиных хвостов, турецкого гороха, диких яблок, страстоцвета, плодов хлебного дерева и Мертвого моря. Кто пришел на своих двоих? Хлебная корзина. Кто тащил повозку? Ноги. Кто деньги заплатил? Пневмония. Кто там был? Вы все. Когда это было? Когда время приплыло».

Сей опус, ошеломивший и саму Луи (ибо она не понимала, как сумела написать такое, да еще со столь невероятной легкостью), подобно любым другим записками и клочкам бумаги, стал передаваться из рук в руки, вызывая взрывы идиотского смеха, который начинался хмыканьем, хихиканьем и заканчивался безудержным хохотом, так что в считаные минуты мисс Поллит призвали к ответу. Объект всеобщего внимания, она стояла перед классом, пока мисс Эйден, хмурясь, а потом улыбаясь, читала ее сочинение.

– Луиза, это ты написала?

– Да, мисс Эйден. (Смешки.)

– Когда?

– Только что. (Шепот.)

– Ты для этого приходишь на уроки?

– Нет, мисс Эйден.

«Нет, мисс Эйден», – подтвердил класс, бормоча и вздыхая на все лады.

– Сядь на место, – строго сказала учительница. Луи ожидала худшего: ее оставят после уроков и домой она опять вернется с опозданием. Однако, к неописуемому изумлению девочки, ее не наказали, и, пунцовая от стыда, она сидела за партой, думала о красивой приятной женщине, завладевшей ее сочинением, и ругала себя за совершенную глупость.

«Никогда больше так не буду», – в тысячный раз зарекалась Луи. Такой несчастной, как сейчас, она еще никогда себя не чувствовала. Словно сбылся один из ее кошмарных снов, в котором она шла по улице почти голая – в шляпе и корсаже, без юбки и обуви. Луи не смела поднять глаза на мисс Эйден и лишь краснела и хмурилась до самого конца урока, по завершении которого мисс Эйден с божественным милосердием вернула ей ее творение.

Дома летали искры. Хенни срывалась и орала как резаная по любому поводу, даже если кто-то из детей босой ногой наступил на случайно забытый гвоздь. Короткий период согласия между Луи и мачехой закончился. Теперь «от одного вида ленивой слонихи» у Хенни возникало острое желание выцарапать себе глаза, а «от одного вида» Эрни, таскающего отовсюду куски свинца, – утопиться в реке, а едва она слышала, как мальчики «рычат на Эви, требуя завтрак», ей хотелось собрать свои пожитки и навсегда уйти из дому. В общем, дома был кромешный ад, и Луи всегда радовалась, если ее оставляли в школе после уроков. В таких случаях домой она возвращалась одна – плелась пешком по дороге, что ей нравилось гораздо больше, чем, как это бывало во все остальные дни, ехать на автобусе и болтать с одной или второй подругой. Над Луи взяли шефство две одноклассницы, Лина и Эди, хотя ей более интересна была девочка по имени Клэр, называвшая себя Вихляшкой (что бы это ни значило). Она была высокая, энергичная, с кудрявыми короткими, как у мальчишки, волосами и миловидным круглым лицом. Одевалась она в рванье, сутулилась, ходила, шаркая ногами – отчасти дурачилась, отчасти потому, что на ее старых драных туфлях всегда не хватало какого-то элемента – носка, каблука, подошвы или верха. Ее застиранные фильдеперсовые чулки говнистого цвета всегда были замусоленные, дырявые и на ногах морщились и собирались в складки. Неглаженая блузка была вечно надета наизнанку, на юбке темнели грязные пятна, подол был порван. Хоть и не аристократка, она могла похвастать изяществом рук, которые, правда, тоже всегда были грязные, и даже на ее лице, если она плакала (а такое бывало), от слез оставались белые бороздки. На обед она обычно приносила сэндвич или кусок черствого хлеба и никогда не сдавала деньги на школьные нужды.

– Клэр Мередит, что с нее возьмешь, – равнодушно говорили девочки, наблюдая за ней. Клэр вечно тратила время попусту: положив на парту кудрявую голову, болтала с какой-нибудь другой головой или фантастически красивым мелким почерком писала шутливые записки и пускала их по классу. Домашнее задание она никогда не выполняла, не могла ответить ни на один вопрос, и если ее вызывали к доске, просто весело, от души смеялась, глядя на учительницу.

Однажды Луи получила на уроке записку, которую ей передали, как обычно, «классной» почтой.

– «Тебе я буду ноги целовать. Хочу тебе я в верности поклясться»[125]. – С дальнего конца класса на нее смотрела и хохотала Клэр – голубоглазая Калибан. Будто дурочка, она трясла кудрявой головой, обнажая в широкой улыбке все свои тридцать два здоровых белых зуба. Недолго думая, Луи схватила ручку и, приняв сосредоточенный вид, написала ответ, который отправила Клэр тем же путем, каким ей была доставлена записка: «Да это, ей-богу, ерундовое чудище! А я-то его боялся! Жалкое чудище!»[126]

Заливистый смех Клэр вызвал бурю аплодисментов, и даже учительница, на этот раз мисс Белмор, рассмеялась.

– Девочки, девочки! – утихомирила она класс спокойным серебристым голосом.

Луи стала главной почитательницей мисс Эйден. Придя домой (а по приближении к Спа-Хаусу она шла все медленнее и медленнее, а потом долго стояла на тенистой подъездной аллее, ибо с каждым днем ярость домашних бурь усиливалась, становилась невыносимой), она чистила овощи и под предлогом подготовки к урокам убегала наверх и закрывалась в своей комнате, где садилась писать стихотворение или сцену к следующему дню. Она взяла себе за правило не приходить в школу без нового стихотворения или сцены (в пьесе), посвященных мисс Эйден. Лина, Эди и (вскоре) даже Клэр ждали ее у ворот школы и со смехом, отнюдь не саркастичным, спрашивали:

– Принесла новый сонет?

Луи замыслила грандиозный проект – Эйденовский цикл, который должен был состоять из стихотворных обращений к мисс Эйден во всех формах и размерах, какие только существуют в англоязычной поэзии. По ее задумке, часть Эйденовского цикла должны представлять «Сонеты», посвященные той единственной, кому эти сонеты обязаны своим появлением,– мисс Эйден, и в них будет воспеваться лишь один короткий этап ее жизни. В старшей школе нашлась лишь одна ученица, столь фанатично преданная мисс Эйден, и таким образом Луи возглавила всю ее королевскую рать. Клэр была больше расположена к мисс Белмор и даже сочинила в ее честь один сонет (комический), но она склоняла голову перед восторженностью Луи, которая, собственно говоря, и завоевала ее расположение именно силой своих чувств. Правда, в скором времени Клэр опять видели в компании прежней подруги: она либо болтала с ней, либо лежала на скамейке – принимала солнечные ванны, накрыв лицо драной соломенной шляпой. А с Луи она обычно вела долгие беседы на серьезные темы, пытаясь сделать из нее социалистку и настойчиво предлагая прочесть трактат «Прогресс и бедность»[127], но в настоящий момент все остальные увлечения мало интересовали Луи. В школе, стоило ей увидеть на извилистой дорожке красное пальто, как ее охватывала бурная радость – торжество любви. Дома у Луи было много обязанностей, но все свободное от домашних дел время она заучивала свои пьесы и писала Эйденовский цикл. Луи понимала, что сочинение столь большого произведения – огромный труд, но от затеи своей не отказывалась. Она начала учить наизусть «Потерянный рай»[128]. Зачем? Луи и сама толком не знала. Ей казалось, что это эффектный способ воздать должное мисс Эйден.

Сэм и Хенни возмущались, что девочке-подростку задают так много уроков. Должно быть, учителя с ума посходили, считали они, постоянно грозясь написать в школу. А потом Сэм решил, что Луи должна делать уроки в столовой, на виду у всех, – чтоб меньше предавалась грезам и научилась концентрировать внимание. Ибо если человек способен заниматься умственной деятельностью, когда вокруг стоит несусветный шум, значит, он может работать в любых условиях. Таково было его твердое убеждение. Более того, когда все остальные отправлялись спать, Сэм, которому не терпелось высказать свои умозрительные заключения и пастырские наставления, все пытался выманить Луи из комнаты и завязать с ней беседу. Следуя дурному примеру старшей сестры, Эрнест тоже отдалился от отца, и Сэм чувствовал, что должен подчинить себе Луи. Теперь или никогда. Ведь на кону стоял его непререкаемый авторитет.

Дети скоро прознали про мисс Эйден и пытались дразнить Луи, высмеивая ее за любовь к учительнице. Но она была настроена очень серьезно, горела энтузиазмом и могла часами декламировать им свои творения. Дети слушали с жадностью, задрав к ней свои розовощекие лица, в которых светилось неиссякаемое любопытство. Потом Луи читала им отрывки из своей пьесы по ролям, объясняя, как это должно исполняться на театральной сцене, и пыталась вовлечь их в игру. Нередко Сэм неожиданно подкрадывался к этому зеленому театру в глубине сада и, стоя в стороне, с удивлением наблюдал за дочерью. В такие минуты он чувствовал себя посрамленным, и Луи, видя смятение в его лице, наносила ему словесный удар или награждала взглядом, который красноречивее всяких слов говорил: «Победа за мной. Балом правлю я».