Весь следующий месяц, до середины июля, в самый разгар пчелиного сезона, с шести утра до наступления темноты старый Спа-Хаус полнился криками мальчишек, свистом Сэма, ударами молотков, грохотом сдираемой деревянной обшивки и обваливающейся штукатурки. Сэм вместе с сыновьями демонтировал дом и собирал его по новому проекту. Он намеревался сам модернизировать систему отопления, убрать дымоходы и ванную комнату, установить душевую, сделать новые лестницы, укрепить деревянные перекрытия на ветхой веранде, заново остеклить разбитые окна, оштукатурить и покрасить стены, побелить потолки – в общем, отремонтировать все, что требовало ремонта. Сэм испытывал радость от масштабного проекта, который ему предстояло осуществить. «У меня тут собственный профсоюз, – говорил он домашним, – так что мне никто больше не нужен; нам не грозят забастовки и прочие проблемы, работать будем быстро».

– Ты ничего не платишь рабочим, – хмуро заметил Эрни. Он первым – после Хенни – осознал, что теперь они живут в стесненных обстоятельствах. Приработка он лишился, и поскольку (после первого визита, во время которого Хенни отсиживалась в своей комнате) балтиморские родственники все как один отдалились от них, мелких денег ему никто больше не дарил. Его богатый дедушка умер, а Хенни, еще больше ожесточившись, категорически запретила ему («что бы ни говорил твой отец») выполнять поручения хозяина продуктовой лавки, подрабатывать чистильщиком обуви или искать любые другие виды заработка, какие он только мог себе придумать. Хенни замкнулась в себе, отказываясь общаться с кем-либо из бедняков-соседей. С тех пор как рухнули ее надежды, у нее на многое открылись глаза. Она стыдилась буквально всего, особенно мужа, который целыми днями копошился в доме, на доме и вокруг дома, как обычный наемный рабочий. «Почему он не на работе?» – наверное, удивлялись соседи. А еще Хенни вдруг стала стыдиться того, что у нее так много детей. Ибо теперь, когда старик Кольер умер, а его состояние растаяло как дым, окружающие задавали ей простые житейские вопросы.

– Перспектив никаких, и здешний сброд думает, что я такая же, как они, – жаловалась Хенни своей подруге, старой деве мисс Оркни. – Мне стыдно из дома выходить со своим выводком. Будто я какая-то простолюдинка, служанка-ирландка. – Она была рада возможности прятаться от людей за зарослями дикорастущих кустарников и деревьев перед их домом.

В департаменте к Сэму относились с презрением. Ему выплачивали жалованье в течение трех месяцев, а потом временно отстранили от должности без сохранения денежного содержания. И хотя дело его еще находилось на рассмотрении в Комиссии по делам государственной службы, приятели предупреждали Сэма, что, скорее всего, его уволят, выставят на улицу без средств к существованию и лишат пенсии.

– Такого просто быть не может, – горячо уверял он. – Я ни в чем не виноват и не намерен воевать с ними их же оружием. Я не стану никого настраивать против себя, у меня и без того много недругов. И когда они видят, насколько я бескорыстный человек, это вызывает у них безумный гнев и зависть. Бездеятельность в этом вопросе принесет мне больше пользы, чем любые петиции и попытки заручиться поддержкой на взаимной основе. Меня обвиняют в том, что я рассчитываю на покровительство политических друзей старика Дэвида; да не будут такие слова когда-либо сказаны о представителях клана Поллитов! Если я поеду в Вашингтон, то только для того, чтобы встретиться с друзьями. А все эти интриги не стоят даже презрения такого человека, как я.

Хенни, по-прежнему не общавшаяся с Сэмом, слушала его рассуждения с ужасом. Она пребывала в полнейшем отчаянии, ничего не говорила, и ей казалось (теперь, когда радужная пелена окончательно спала с ее глаз), что она видит мужа впервые. Она вдруг осознала, что вышла замуж за ребенка, у которого был один-единственный талант – напускать на себя вид подкупающей беспомощности. Благодаря этой своей способности он завоевывал расположение добросердечных людей – безденежного Сола Пилгрима, разных старых социалистов, тоже небогатых, а в далеком прошлом таким же образом он добился благосклонности ее собственного отца.

– Может, привязать на шею камень и утопиться в его идиотской речушке? – с тихой печалью в голосе спрашивала она Луи, слыша разглагольствования Сэма в перерывах между перестуком молотков. Сэм был скуп на деньги, и если раньше он выделял жене в лучшем случае двадцать долларов в месяц (под предлогом того, что она получает щедрую помощь от отца), то теперь не давал ни цента. Когда Хенни посылала ему с Луи записки, в которых выражала свое негодование, Сэм невозмутимо просил передать ей, что «скоро она получит квартальную выплату из средств от продажи недвижимости, а пока им всем придется потуже затянуть пояса». Хенни (тем же «телеграфом») отправляла ответ, что «ему должно быть стыдно жить на деньги покойника», а Сэм, приняв неумолимый вид, либо вообще не отвечал, либо бормотал, что, если бы не ее дьявольская расточительность избалованной дурочки, которую воспитывали лишь для того, чтобы выдать замуж, им вполне хватило бы его сбережений. Денежная тема была постоянным источником ссор, а свои претензии друг другу они всегда высказывали посредством того же «телеграфа», и в результате дети знали практически все подробности существования их семейного сообщества.

Луи, глубоко вовлеченная в родительские склоки, была девочка впечатлительная, и ее возмущала несправедливость упреков, которыми отец и мачеха осыпали друг друга, возмущала их несправедливость по отношению к ней самой. В Луи накапливались мстительные чувства, нарастала буря, которую она сдерживала до поры до времени, намереваясь выплеснуть свою злость когда-нибудь в будущем. К ее немалому удивлению, остальные дети – родные сыновья и дочь Хенни, – казалось, не проявляли ни малейшего интереса к той непристойной драме, что ежедневно разворачивалась на их глазах. При первых признаках назревающего скандала они, словно рыбки, потревоженные веслом, мгновенно исчезали – устранялись умственно и физически, – убегая на свежий воздух или прячась в укромных уголках дома. После очередной остервенелой ругани (а в порыве исступления Хенни и Сэм все же обменивались оскорблениями на словах, а не в записках), когда родители высказывали все, что они друг о друге думают, в доме наступало безмолвие. И пока Хенни негодующе пыхтела, пытаясь отдышаться, а суровый Сэм презрительно кусал губы, можно было услышать чириканье воробья или пугающую трескотню зимородка и даже неспешный плеск воды от весел проплывающей мимо лодки и далекий гудок парома. То были чудесные мгновения. А потом снова налетал торнадо. Какой же странной, должно быть, казалась жизнь притихшим детям в этом тенистом доме, который стоял под спокойным небом в окружении деревьев залитого солнцем сада рядом с вкрадчиво журчащей рекой и сотрясался от воплей и сумасшедшего ора. Ибо Сэм, впадая в ярость, забывал о всяком добросердечии и осыпал жену самыми гнусными ругательствами, понося бранью все, что хоть как-то можно было назвать ее жизнью. А она тоже не оставалась в долгу, отбивалась как могла, но всегда неизменно проигрывала в этих перепалках. С того момента, когда они переселились в Спа-Хаус, Хенни постепенно сдавала позиции в этой войне с мужем. В условиях сжимающегося вокруг них кольца бедности Хенни шаг за шагом отступала под уверенным натиском Сэма. Бедность для него была до боли знакомым, в чем-то даже прекрасным состоянием: он родился в бедности и был способен в ней существовать; а для нее бедность была хуже смерти, деградации и самоубийства. Она завидовала всем живым существам, что встречались ей на пути, но тут же с горечью думала: «Несчастная бедняжка даже не представляет, что ее ждет» или: «Этот несчастный идиот настолько глуп, что даже не понимает, какую жизнь он ведет». Это Хенни не стеснялась говорить и собственным детям, и Луи. Нередко она жаловалась падчерице: «Твой отец разбил мне сердце, потом изуродовал мое тело непосильной работой по дому, а теперь губит моих детей. Денег у меня нет. По-твоему, что вообще у меня осталось? Как смеет он меня критиковать? Горластый болван! Лучше умереть, чем жить так».

Стояло чудесное лето. Сэм все надеялся, что «затоптанная в землю правда воспрянет вновь» (подразумевая, что его честное имя будет восстановлено). Он придумывал тысячи теорий для оправдания замены сливочного масла в рационе питания детей на маргарин, а мяса на фасоль, спагетти и рыбу, лично надзирал за процессом приготовления пищи, упрекая свою Леди-Малютку за неуклюжие попытки стряпать, и сам наставлял ее, так как мать не желала это делать. Как выяснилось, в Департаменте по охране природе работала одна замечательная женщина, знакомая Сэма, которая выпускала кулинарные брошюры. Он постоянно рассказывал о ее рецептах и пробовал по ним готовить. Он галлонами закупал растительное масло всех видов – арахисовое, кукурузное, рыбий жир – и собственноручно экспериментировал с ними на кухне, отчего их деревянный дом наполнялся отвратительной вонью, а душа Сэма – искренней радостью. Запахи стряпни Хенни приводили его в бешенство, но сам, в своей собственной вселенной, он разводил одуряющую вонь, и при этом столь агрессивную, что она проникала даже за реку и разносилась по береговой полосе в обоих направлениях. Эти «кулинарные» опыты, пока он ждал решения по своему делу, помогали ему забыть неприятности и чувствовать себя счастливым.

– Как жаль,– тысячи раз говорил Сэм, улыбаясь детям,– что по закону вы обязаны ходить в школу. Дети, у которых такой отец, как у вас, не нуждаются в школьном обучении. Знаете, как бы я поступил? Вы все познали бы на практике: научились бы строить дома, штукатурить, все чинить – и вы уже это умеете; вы стали бы каменщиками, плотниками, а девочки – отличными поварихами, швеями; мы закупили бы лучшую, самую современную технику, всю работу по дому выполняли бы за нас современные машины; мы избавились бы от этой вековой, стародавней грязи, от запущенности и беспорядка, что разводит вокруг себя Хенни – порождение глупого старого мира. Балтимор – мой родной край – когда-то славился на весь мир благодаря торговле, да, даже банкам (хоть вы и знаете, как я отношусь к корыстолюбивым дельцам и толстосумам). Братья Брауны[121] пользовались отличной репутацией даже в безнравственном старом Лондоне – столице всего зла. Но у старого грязного Балтимора имеется еще одна особенность – постыдная любовь к пороку. Все эти расфуфыренные «важные дамы» (как им нравится себя величать, хотя они просто глупые надменные гусыни) растят рабов, обрекая свои чада на ужас и ад. Но их самих растили лишь для того, чтобы выдать замуж за богачей – иностранных или отечественных, как ни прискорбно это признавать. Балтимор любит и нечто более ужасное – подпольный мир порока, который, как ни странно (вы, дети, поймете это позже), считается высшим светом, изысканным обществом. А высший свет – это не более чем условность, навязавшая себя глупому миру. Оно представляет собой сборище безнравственных людей, которые только и умеют, что упиваться спиртным, играть в карты и торчать на скачках. Балтимор – это одновременно и красавица, и уродливая старуха, скрывающая под своим зонтиком бесстыдство и разврат. Однако не будем об этом. Балтимор – прекрасное место, ведь он расположен между огромной природной впадиной[122] и чудесными горами Блю-Ридж. Это компенсирует все.

Дети, с колыбели приученные слушать отца, внимали каждому его слову. Только Луи, которой всегда было о чем поразмыслить (причем вовсе не об отце, теперь постоянно торчавшем дома), каждый раз старалась улизнуть. Сначала для отвода глаз она недолго топталась у двери, а через несколько секунд уже сияла в лучах солнца где-то на косогоре или вовсе исчезала, проводила время в мечтаниях, напевая что-то на берегу реки. Луи убегала, думала Хенни, чтобы не помогать по хозяйству (прислуги у них теперь не было). Сэм подозревал, что в голове старшей дочери бродят мерзкие порочные мысли, раз она не хочет поделиться ими с отцом. Сэма страшили непристойности подросткового возраста, вытеснявшие благочестивую непорочность детства. Мальчикам, возможно, было легче пережить этот этап, но он от всей души желал, чтобы светлые чистые девочки из невинных созданий, как его Леди-Малютка, сразу превращались в мягких рассудительных женщин девятнадцати-двадцати лет, какой была Джиллиан Робак. Толстеющие ляжки и бедра, налившиеся груди и пухлые щеки старшей дочери (Луи шел четырнадцатый год, но, поскольку она много времени проводила на свежем воздухе, а Хенни ее сытно кормила, на вид ей можно было дать все пятнадцать, и только детская угловатость движений выдавала ее истинный возраст) вызывали у Сэма отвращение; он хотел видеть в дочери стройное субтильное существо, стыдящееся своей женственности.

К тому же Луиза первой из его детей вступила в пору взросления. Жизнь девочки-подростка, о которой во времена своей юности Сэм не получил представления, так как воспитывался в строгости, оставалась для него загадкой. И теперь он то и дело вторгался в ее личное пространство, якобы из научно-этических соображений: тайком заходил в комнату дочери, когда ее там не было, читал изречения, что она выписывала и вешала на стене:

рылся в ее белье, содрогался от стыда, если ей случалось произнести что-то с намеком на непристойность (в его понимании). Согласно представлениям Сэма о благовоспитанности, Луи изъяснялась слишком пламенно, пафосно и двусмысленно. Он требовал, чтобы она не употребляла в своей речи такие слова, как «толчки» или «лоно», поскольку они намекали на движение плода в чреве матери, или «пылкий» и «страстный», которые Луи очень нравились, а также не цитировала некоторые из ее любимых афоризмов, потому что не понимает их смысла. Причем свои претензии он высказывал тошнотворно вежливым проникновенным тоном и при этом морщился, что вызывало у нее удивление и отвращение. Сэм видел (как ни старался закрывать глаза), что его чудесная Луиза, которая воспитывалась на изречениях философов и должна была (как он того желал) посвятить свою жизнь святому служению науке, на самом деле была огненной звездой, оторвавшейся от раскаленной плоти матери-Солнца. За ее многолетней угрюмой молчаливостью скрывалась не тихая терпеливая душа, как у ее матери, а пылкая, стойкая, эгоистичная, самолюбивая натура, как у ее деда, – гневное семя злобного Исраэла.

Сэм испробовал все средства. Он дал Луизе фотографию ее матери, велел повесить над кроватью.

– На что мне эта фотография? – дерзко ответила Луи. – У меня есть мама (имея в виду Хенни).

Сэм дал ей свою фотографию, на которой он был запечатлен в возрасте двадцати трех лет, перед самой свадьбой: мечтательный застенчивый молодой человек с невероятно кротким лицом, ангельской улыбкой и золотистыми, как солнце, волосами. Сэм тщательно просматривал книги в комнате Луи, ее блокнот, любые исписанные клочки бумаги, чтобы понять, как советами наставить ее на путь истинный. Сердце его бешено колотилось, когда он представлял себе, что его дочь может разбиться на скрытых рифах юности. Ради нее он штудировал литературу о проблемах подросткового возраста, и с каждым днем ему, человеку, который в юности жил впроголодь, питался овощами и пил воду из-под крана, все больше открывался невидимый мир Сатаны, повергавший его в ужас. Юность – один из Зверей Апокалипсиса, самое опасное чудище, более дерзкое, чем Солнце. Сэм мысленно корчился, думая о том, что его возвышенной, рассудительной Луи предстоит через все это пройти. Зачем? Ему казалось, что при надлежащем воспитании и тщательном наблюдении, будучи огражденной от дурных знакомств, общаясь со взрослыми, помыслы которых чисты, Луи сумеет пройти через этот трудный этап жизни, не поранившись и не испачкавшись в грязи. Он станет ее постоянным спутником. Они с ней будут делиться мыслями, и Луи сама потянется к нему.

С волнением в душе Сэм следил за Луизой, стараясь застать ее врасплох в самые сокровенные моменты ее жизни. У нее всегда копились какие-то бумаги и прочий хлам, которые она, «вычищая выдвижные ящики», время от времени сжигала. На краю сада разводила костер и, словно во сне, смотрела на огонь, принюхивалась, различая запахи сжигаемой травы, бумаги, тряпок, картона и пр. Голова плыла от дыма, и она, как наркоман со стажем, подбрасывала в костер мусор для усиления запаха. И в такие моменты Сэм подкрадывался к ней сзади, смотрел, чем она занимается, что именно сжигает, почему дым такого странного цвета и так странно клубится.

Следил он и за остальными детьми, особенно за Эрни, который стал замкнутым и мрачным, а также за Малышом Сэмом: тот всегда был чем-то поглощен, имел невероятно взрывной характер, его постоянно что-то терзало. Сэм чувствовал: c детьми что-то происходит, некие непонятные ему метаморфозы. Он пытался представить себя в их возрасте, но вспоминались лишь быстро подавляемое чувство стыда и размышления о морали. Он подглядывал и подсматривал за своим потомством, надеясь (из любви к науке и юному возрасту) узнать тайны о себе самом. Порой, охваченный необъяснимым чувством смущения, он вдруг с громким смехом подбегал к сыну или дочери, за которыми наблюдал, подшучивал над ним или над ней, либо слегка пихал сына носком, либо начинал смотреть на костер Луи с захмелевшим или озадаченным выражением на лице. Луи, покраснев, тут же тушила костер и молча поворачивалась к нему спиной. Эрни уворачивался от его ноги. Малыш Сэм опускал голову, краснел, как рак, иногда неловко пытался дать сдачи. Все это забавляло и интриговало внешне простодушного отца, и он из раза в раз старался растребушить кого-нибудь из погруженных в свои мысли детей – для него это стало своего рода игрой. Раньше Сэм был уверен, что, если дети надолго умолкают, значит, они думают о чем-то высоком. Но они подросли, и он опасался, что в их голове могут появляться опасные, непристойные мысли. И себя он мнил щитом, который должен оградить их от всего скабрезного и непотребного.

Так что теперь, когда Луи удавалось улизнуть (а она шла на любые ухищрения, лишь бы поскорее уединиться), девочка знала, что скоро рядом появится Сэм или кто-то из детей станет звать ее с косогора или с дорожки в саду (если она пряталась в одном из укромных уголков в дальнем конце сада). Нередко Луи брала с собой кого-нибудь из младших детей – Сола, который оставался уравновешенным при любых бурях, или Томми – красивого розовощекого малыша с густыми кудрявыми волосами, которого она очень любила, качала на руках, прижимая к груди, словно собственного ребенка. Томми всегда с удовольствием сидел на коленях у старшей сестры, утопая в ее теплых объятиях. Он млел от того, что его нежат и лелеют, и никогда не сомневался в женской любви. Сэм, найдя Луи вместе с Томми, некоторое время слонялся неподалеку, затем, удовлетворенный увиденным, уходил или спрашивал спокойным отеческим тоном: «Как дела, дети?» и, дождавшись ответа, отправлялся по своим делам.

Это лето Луи предстояло провести дома. Родственники из Харперс-Ферри устали принимать у себя племянницу, не получая ни цента на ее содержание от богатых Поллитов. К тому же они сами постепенно беднели: здоровье нескольких глав семейств ухудшалось, а их сыновья все еще подыскивали себе жен и род деятельности. Брэдфорд Кольер владел огромным поместьем в округе Монггомери. Большой участок земли с вековыми деревьями был возделан только наполовину. Там жили тысячи птиц, имелась ферма с домашними животными, свинарник, коровы и быки, скотный двор, чистокровные лошади, росли кормовые культуры, фрукты. Луи несколько раз проводила лето в поместье Брэдфорда Кольера, где она всегда ела досыта. Хозяева относились к ней хорошо, но не баловали своим вниманием: бывало, до самого вечера она не видела ни одного ребенка, ни одного взрослого. Владельцы поместья были людьми почтенного возраста: одна их дочь находилась в какой-то лечебнице, вторая вышла замуж и жила в Балтиморе. Брэдфорд Кольер часть времени проводил в Балтиморе и Вашингтоне, часть – на юге; миссис Брэдфорд, постаревшая красавица, в прошлом влиятельная светская дама, мать семейства, удалившись от дел, наслаждалась покоем, давая отдых утомленным мозгам.

Миссис Брэдфорд – тетка Генриетты по имени Фиби – согласилась еще раз принять у себя дочь Хенни на лето 1937 года, когда умер Дэвид Кольер, но после его смерти родственные чувства между ними совсем зачахли, и семья Хенни стала в глазах родственников столь презренной, что не заслуживала даже милосердия. Кроме того, если б Луи уехала куда-то на лето, дом оказался бы во власти буйных мальчишек под предводительством Сэма, которых кормить бы пришлось одной Леди-Малютке! Хейзел к тому времени вышла замуж, стала миссис Грэй и переехала в Чарльзтаун в Западной Виргинии. Незаменимая Бонни исчезла из поля зрения: некоторое время никто из Поллитов не имел о ней никаких известий, и теперь все они говорили о ней вполголоса, с озабоченным выражением на лице. Денег на прислугу у Сэма не было, к тому же присутствие прислуги лишило бы его свободы действий в собственном доме, где он всюду бегал в трусах, а дети и вовсе голыми. Нет, все к лучшему, рассудил он. Две его дочери – Луи и Леди-Малютка – заменят Хенни, пребывавшую в самом мрачном состоянии ожесточения, апатичности и усталости. Даже при всем усердии Хенни не справилась бы со всей работой по хозяйству, ведь нужно было чинить одежду детей, латать матрасы, выбивать ковры, стирать летние костюмы Сэма, штопать чулки. Сэм постоянно жаловался на нерадивость своих домашних работниц, восхищаясь безупречным порядком в красивых домах благородных женщин-активисток, с которыми он водил дружбу в Вашингтоне. Все было прекрасно, словно звон свадебных колоколов, возвещавший перемены к лучшему. Детям было привольно, они радовались жизни. Луи была счастлива, что ей удается побыть одной. Она умела обособляться от всех и вся и находить утешение в собственных грезах даже в окружении своей шумной семьи. «Ленивая», – говорила о ней Хенни. «Скрытная», – отмечал Сэм. А Луи, усилием воли вытаскивая себя из трясины уныния, сомнений, нечистоплотности, которая, казалось, засасывала ее своими чувственными, грязными губами, часами наблюдала в своем воображении вспышки молний, когда вселенная раскалывается от рая до ада и в образовавшейся бездне беснуется в исступлении неземное великолепие, и, созерцая эту вакханалию, Луи училась понимать свой собственный мир. Стоя на берегу реки, она смотрела на высокую сухую траву у кромки воды, и в голове вдруг возникли строки:

В этот момент озарения она осознала, что они – она, ее братья и сестра – невольные свидетели родительской вражды, впустую растрачивают свою жизнь, что Хенни и Сэм, воюя друг с другом, уродуют свои души. Сэм, некогда трогательно сдержанный в выражениях, теперь едва мог говорить о Хенни, не поминая дьяволицу: «грязная дьяволица», «несчастная дьяволица», то и дело изрыгал он, выплескивая свою боль. А строптивую Луи даже в шутку обзывал «гнусной дьяволицей» и «тупоумной дьяволицей», хотя к ней он всегда обращался этаким озорным пьяным голосом сорванца, дразнящего сельского дурачка. Тем не менее они вдвоем, словно закадычные друзья, бродили по Истпорту, прогуливались вдоль автомобильных дорог, плавали на лодке в небольшие бухты в форме подков. Все, что Сэм говорил Луи, она уже понимала.

Общаясь с детьми, с которыми у него наладились своеобразно близкие отношения, латая их старый новый дом, Сэм забывал о своих вашингтонских проблемах. Он перестал читать газеты, лишь иногда просматривал те, что присылал ему кто-нибудь из знакомых с отмеченной статьей об очередных нападках на него, или пробегал глазами возмущенное письмо от кого-то из приятелей. Всякий раз, когда он задумывался о своих невзгодах, у него начинало бешено колотиться сердце и ужасно болела голова, так что он не мог ни спать, ни есть, ни работать. Лучше было вообще об этом не думать.

Хенни беспокоило, что Сэм не намерен бороться; он просто плыл по течению, и никто понятия не имел, на что же они живут. Сэм туманно намекал на какие-то «ежеквартальные чеки, что получает ваша мать», и заявлял, что «теперь Генриетта обязана помогать с оплатой расходов на содержание семьи». Дети, которым не раз приходилось слышать от Хенни, что «эти жалкие несколько долларов – все ее деньги», считали, что Сэм несправедлив, жаден и даже обкрадывает их мать. Они видели, что мама совсем обносилась, и не могли понять, почему отец перестал ходить на работу.

Когда прибывала утренняя почта, Сэм, сидя за завтраком с кислым лицом, показывал Эрни и Луи статьи, в которых его критиковали, и говорил:

– Вот, посмотрите, посмотрите, какие подлые бывают люди. Но вы не должны поддаваться ненависти. Учитесь проявлять понимание: кто все понимает, тот все прощает.

Но Луи и Эрнест в отчаянии кричали:

– Ответь на эти письма. Почему ты не хочешь написать ответ?

И тогда Сэм вдавался в пространные объяснения, пункт за пунктом отметая лживые обвинения и указывая, в чем состоит интерес каждого из его недругов.

– Пап, ты должен все это написать! Напиши все, что ты говоришь, и пошли в газету! – восклицала Луи, заламывая руки; от расстройства у нее даже щеки обвисали. – Пусть все знают!

– Пап, напиши в газету! – в отчаянии вторил ей Эрни, немало обеспокоенный собственными вычислениями («На что они живут?»). – Прошу тебя, напиши, пусть узнают! Если так легко доказать, что они все лгут, почему ты не хочешь это сделать?! Пап, напиши, прошу тебя!

Но Сэм качал головой со скорбным выражением на побледневшем лице и лишь смотрел на детей – сначала на Луи с Эрни, потом на остальных. И в его больших честных голубых глазах стояли слезы.

– Сейчас торжествуют силы зла. Дождемся, когда они обратятся в бегство, вот тогда мы их и уничтожим.

– Но как? Как именно?

– Кто ждет, тот дождется, – отвечал Сэм с мученической улыбкой на лице. – Не суетись, Лулу. Мы не должны воевать с врагом его же оружием.

– Пап, ты вообще не воюешь! – восклицала Луи. – Все, что ты нам объясняешь, можно изложить в письме и послать в газету. Ведь все, что о тебе пишут, публикуют во всех газетах, и люди в это верят. Не понимаю, почему ты не хочешь постоять за себя.

Все дети, конечно, были убеждены, что Сэм абсолютно невиновен, а он действительно был невинным простаком, ничего не смыслившим в людях, бизнесе и политике – доверчивым, тепличным ребенком, который зачем-то ввязался в игру взрослых.

С каждый днем дети – те из них, что, будучи достаточно взрослыми, сознавали всю тяжесть положения их семьи, как бы Сэм ни пытался их отвлекать поручениями и прожектами, – испытывали все большую тревогу. Откуда у них появятся средства на пропитание? На предприятии Кольера по торговле морепродуктами на Элисэнна-стрит планировались ремонтные работы и дополнительное строительство, значит, в ближайшие два года, если не дольше, Хенни не получит никаких дивидендов. Маме перестали отпускать в кредит одежду для них в магазине старика Дэвида, ее счет был закрыт. А Сэм уже разработал новый план: Луи должна бросить школу и стать его секретаршей (и посещать вечерние бизнес-курсы), а Леди-Малютка, отучившись на курсах по кулинарии и домоводству, тоже бросит школу в ближайшее время и станет заведовать на домашней кухне.

– Даже в самом худшем случае, – оживленно говорил Сэм, – Сэм Смелый выстоит. Вот увидите. Не падайте духом! Сэм Смелый не поддастся обстоятельствам. Пусть над нами летают силы зла, но, когда небо прояснится, Сэм Смелый запустит им вдогонку воздушного змея.

На протяжении всех летних каникул Хенни, плотно сжав губы, с решительным видом уходила по делам и отсутствовала долгие часы. Бедно одетая, она ездила в Балтимор к сестре Хасси или к дяде Арчи. Раз или два дядя Арчи давал ей деньги взаймы, которые она обещала вернуть из ожидаемых доходов, и в такие дни Сэм находил на своем столе небольшую сумму, а рядом записку: «Сэм Поллит, это на хозяйственные расходы» или «Сэм Поллит, купи себе новую рубашку».

Никто не знал, как им удавалось перебиваться, но когда начался учебный год, Луи пошла в школу в Аннаполисе в новой фланелевой блузке и старой поношенной юбке из сержа, которые ей передала Хасси, и в светло-коричневом пальто, подаренном тетушкой Джо. Она чувствовала себя довольно жалкой, но, придя в школу, увидела толпу девчонок; половина из них была похожа на щенят, запихнутых в завязанный мешок, в котором они возились и кувыркались. Даже глазом не моргнув, она обошла стороной миловидных нарядных девочек, тихо присоединилась к группе некрасивых, бедно одетых учениц и стала существовать в новой среде с флегматичной уверенностью в себе.