В садах Тохога-Хауса, где обычно играли дети, теперь незнакомые люди вбивали разметочные колышки, и семья была только рада уехать. Сэм несколько недель активно присматривал подходящее гнездышко для своего выводка. Он не мог себя заставить (тем более что перспективы у него были сомнительные) арендовать или купить дом в одном из неприглядных спальных районов, где селились многие вашингтонцы: жилье там было дорогое и неудобное. Теперь, когда славная звезда Кольеров закатилась, он жаждал вернуться к своим истокам, в многогранный разнохарактерный город на берегу Чесапикского залива, где издавна ничего не менялось. Многие бежали из Балтимора: кто-то в Вашингтон, кто-то аж до Гейдельберга, но все эти изгнанники неустанно поносили родной город с изощренным сарказмом. Своей одержимостью Балтимором вкупе с алчным стремлением отмежеваться от него они разжигали интерес к городу у непосвященных. Балтимор многолик: это и притягательная грязь рыбацкого поселка, и кошмарные горизонты большого промышленного центра. Балтимор очень старый, убогий, традиционный и гордый. В Балтиморе можно встретить любые виды деятельности, какие только бывают на свете. Балтимор не фанатичен. Балтимор самодостаточен, подобно городам Старого Света, и эта его самодостаточность проявляется во всем, даже в отвратительных пустырях с заброшенными лачугами, в лабиринтах однообразных невзрачных улиц с белыми лестницами, в тех удовольствиях, что он продает, – как достойных, так и низменных. Балтимор раскинулся у западной оконечности внутренней гавани, лежит между природными парками, расположенными на уровне моря, и лесистыми горами. Здесь человек не чувствует себя скованным. В Мэриленде природа не имеет прав штатов. Балтимор стоит на стыке двух культур – северян и южан. Там юго-восточные пески сходятся с гребнями Аппалачей и объединяются флора и фауна двух регионов – растительность, птицы, рыба. Сэм горячо любил свой родной штат. Освободившись от того, что он смутно понимал как свою обязанность воплощать в жизнь кольеровскую идею о финансовом преуспеянии, последние недели Сэм с вдохновением обходил жилые районы Балтимора, пока не нашел подходящий дом для своих детей. Квартиры, городские трущобы и современные коробки, построенные на скорую руку, он вообще не рассматривал. Для себя он твердо решил, что детей перевезет в Балтимор, на побережье, где он в детстве ловил пескарей, а сам, если вернется на прежнюю должность начальника Бюро по охране природы (которая ему осточертела), каждый день будет ездить в Вашингтон из Балтимора (на машине дорога занимает минут пятьдесят).

Хенни демонстративно не проявляла интереса к поиску дома, лишь сказала с горечью: она надеется, что в этом тухлом старом Балтиморе он не поселит ее рядом с кем-нибудь из ее бывших школьных подруг, которая стала эффектной дамой и преуспела в жизни в миллион раз лучше, нежели она сама. Хенни все еще верила в способности Сэма и его талант выходить сухим из воды, как она выражалась, но видела, что в нем быстро раскрывается оранжерейный цветок идеализма, которому он не давал распускаться при жизни старика Кольера. Со времени возвращения из тихоокеанской экспедиции Сэм вынашивал грандиозный план. Он питал надежду, что его введут в состав Международного комитета по лососевому промыслу в Тихом океане в качестве одного из представителей США, и очень сожалел, что не имеет возможности изложить свое мнение на июньской конференции по вопросам китобойного промысла, которая состоится в Лондоне. На сентябрь было назначено четырехдневное совещание Североамериканского совета, за которым должны были последовать конференции других организаций.

Сэм был ярым сторонником экономической и социальной программы Рузвельта, прежде всего потому, что Администрация общественных работ и Гражданский корпус охраны окружающей среды многого достигли в области охраны рыбных и лесных ресурсов (создали питомники в Северной Каролине, Массачусетсе, Западной Виргинии, Пенсильвании, Индиане, Техасе и так далее), и он с удовлетворением наблюдал, как различные федеральные органы берут под свой контроль исполнение новых программ, представленных несколькими штатами. В президенте Рузвельте Сэм видел первого великого социалистического правителя, еще более великого и ответственного, нежели любой из европейских лидеров: тот пока еще пробыл у власти недолго, но уже инициировал крупные реформы. Сэм ратовал за бюрократическую модель социализма в рамках штата с постоянным чиновничьим аппаратом, который будет иметь сложную структуру, будет наделен широчайшими полномочиями и постепенно присвоит себе полномочия, большие и малые, того, что Сэм называл – с этакой особой многозначительной интонацией – «правительством». Но права штатов, отношения между штатами и федеральным правительством должны регулировать междуштатные комиссии, в которые будут входить представители штатов и их заместители. Идея Сэма заключалась в том, чтобы объединить все службы по охране природы, как штатов, так и федеральные, во всеобъемлющую Североамериканскую ассоциацию, которая предвосхитит образование Всеамериканской республики. Вышестоящей организацией станет Международная лига наций по охране природных ресурсов, которая будет регулировать систему снабжения продовольственно-материальными ресурсами, делая упор на их сбережении и не допуская их нерационального расходования, и тем самым предотвращая войны и не допуская голода на земле.

Этот свой план с перечислением бесконечного множества комиссий, подкомиссий и городских собраний Сэм перед отъездом изложил на бумаге. Он надеялся, что за время его отсутствия проект принесет плоды и в течение двух лет его, наряду с другими, введут в состав этого Верховного совета по охране природных ресурсов. Рузвельт – любимец «народа», и ему подвластно все. Сэм был убежден, что в департаменте зреет оппозиция его грандиозному социалистическому плану, равно как и его предложению выделить четверть миллиона долларов – ничтожно малую сумму, по его меркам, – на создание нового ведомства федерального правительства, о котором он говорил. Воображение рисовало ему межнации внутри межнаций и супернации над нациями, все функциональные органы федерального правительства в рамках единой вертикали, которую венчает высший суд; все они заседают в большом зале, разумеется, со стеклянными стенами – окнами во внешний мир; все государственные органы будут самостоятельными, хотя и взаимозависимыми. Сэм хотел усовершенствовать свой великий план множеством дополнений, пришедших ему на ум в результате знакомства с имперской системой правления, которая вовсе не вызывала у него восхищения – он считал, что американская система гораздо более современна, – но ему нравились такие слова и выражения, как «масштабный» (масштабные цели и задачи сохранения природных ресурсов) и «право государства на принудительное отчуждение частной собственности на нужды общества». В голове у Сэма бурлила мешанина из разнородных социалистических идей, и он даже не понимал, что некоторые вещи, о которых он писал, приводят его друзей в ужас, не говоря уже про его заявления о свободной конкуренции мнений и высказывания о том, что в государственной системе СССР, вне сомнения, есть свои плюсы, а этико-философское учение Конфуция и вовсе священно.

– За свои идеи я готов сесть в тюрьму, – не раз с жаром восклицал он, – и тогда насмешники – а есть и такие, кто глумится над моей искренностью, – поймут, сколь глубоко я предан своим идеалам.

Сэм, при всех своих неприятностях, нынешними нападками был обеспокоен меньше, нежели его друзья. Злопыхательства в его адрес – это не более чем непрочная ткань, сотканная за ночь ордой гнусных клеветников – его врагов; она сгорит дотла, стоит к ней поднести спичку правды. Кроме того, у него, Сэма, есть влиятельные друзья, которые ценят истину.

Кое-что из своих злоключений, точнее все, он поведал детям, пока на стареньком седане Поллитов они, благополучно выбравшись из Вашингтона, не покатили по дороге, что пролегала через лесополосу и вела в Аннаполис. Когда проезжали по более благоустроенному участку лесистой дороги, Сэм внезапно переключился на другую тему и стал рассказывать про «Свободный штат»[117] Мэриленд, который отныне будет их домом. Это во всем самый первый, самый чудесный и богатейший из штатов, и самый дальновидный. Его прибрежные зоны остаются нетронутыми по причине того, что железные дороги прокладывали в глубине суши, дабы обойти болота и водотоки. Ни один пейзаж на земле не сравнится с красотой лунной ночи на реке Чоптанк, говорил Сэм, каждый раз подчеркивая, что он тщательно исследовал все остальные районы страны, прежде чем выбрал местом своего рождения «свободный штат». Потом он затянул песню о деревьях своего родного штата – о дубах (красном, бархатном, шарлаховом, белом, черном, иволистном, черепитчатом, малом, крупноплодном, лировидном, горном и болотном), о вязах, кленах, гикори, кизиле, хурме виргинской и соснах, которые росли на всем протяжении от Райзинг-Сана до Сноу-Хилла, от Порт-Тобакко до Порт-Депозита, от Либертитауна до Богемия-Манора, от узкого залива Фокс-Хилл-Левелз до озера Дип-Крик-Лейк, от Спаниардс-Нека до Индиан-Хеда, от Лав-Пойнта до Вест-Френдшипа, от Коула до Банкера, от Гавернорс-Ран до Кавера, от Хамфри до Памфри, от Бивер-Дэм до Байвэлва и во многих-многих других районах. Все эти города и округа, которые Сэм из года в год, из месяца в месяц показывал детям на карте, он перечислял речитативом. Когда они въехали в Энн-Арундел, Сэм стал обращать внимание детей на почвы и деревья округа, в котором они теперь будут жить. Он выразил надежду, что за короткое время его сыновья научатся лучше, чем он, разбираться в природных особенностях края, ведь они будут вольны всюду бегать и бродить, а он, их отец, человек занятой, будет зарабатывать деньги на хлеб и лимонад для своей большой семьи.

Хенни речам мужа внимала молча. Свежий летний воздух несколько смягчил резкость черт ее усталого лица. Держа на руках младенца, она лишь иногда шикала на кого-нибудь из старших сыновей, восклицавшего что-то слишком громко.

Однако детям трудно было сдерживать волнение, и каждые полминуты то один, то другой спрашивал:

– Долго еще?

– А дом какой?

– А животных когда туда привезут?

– А первый фургон с мебелью уже там?

Сэм охотно отвечал на все вопросы и ни взглядом, ни словом ни разу не укорил никого из своих маленьких граждан. Солнце палило, птицы щебетали, они увидели двух глупых крольчат, бесстрашно сидевших у обочины, вспугнули фазана. О более восхитительных каникулах дети и мечтать не могли. Их всех забрали из школы до окончания учебного года, и к школьным занятиям они приступят только осенью.

Хенни, сидя в автомобиле, который плавно вез ее к новому месту жительства, думала об этом, и ее беспокоили две вещи: как бы найти прислугу, которая помогла бы ей навести порядок в новом доме, и как она будет обходиться летом без помощи Луи (ибо она намеревалась вновь отослать падчерицу на летние каникулы в Харперс-Ферри). Сэм все еще ходил на работу в департамент, но сам признался Хенни, когда находился в зоне ее слышимости (они по-прежнему не общались друг с другом), что идут разговоры о том, чтобы временно отстранить его от должности, пока Комиссия по делам госслужбы будет производить разбирательство по его «делу», возникшему буквально из ничего, по словам Сэма, – постарались те непонятные «враги» и «злопыхатели», о которых он упоминал на протяжении многих лет.

Они миновали указатели к летним лагерям и недостроенные новые здания на расчищенных участках, потом – более старые дома на окраине Аннаполиса и наконец покатили по Стейт-Серкл. Дети были крайне возбуждены, но испытывали разочарование, памятуя о величии Вашингтона, и были не в состоянии восторгаться тем, что вызывало восхищение у Сэма: очарование Капитолия, сооруженного в стиле архитектуры колониального периода; приятная территория колледжа Св. Иоанна (правда, они быстро углядели прячущегося в кустах черного котенка). Сэм медленно вел автомобиль по Колледж-авеню в направлении улицы Кинг-Джордж. Увидев здание Военно-морской академии США, дети разволновались. Мальчики, конечно, заявили, что они не желают иметь ничего общего с такими расфуфыренными парнями, хотя и не прочь заглянуть на стадион и посмотреть матч между «Иволгами» и «Моряками», если будет такая возможность. И стоило им подумать об этом, как Аннаполис заиграл яркими красками, представ их взорам прекрасным чудесным городом. Добившись желаемого эффекта, Сэм улыбнулся и повез семью по булыжной мостовой Рэндалл-стрит к Маркет-Спейс и городскому доку, потом – по Компромайз-стрит к мосту Истпорт-бридж. Дети все время вопрошали, как заводные:

– Папуся, где он, наш дом?

– Но где мы будем жить?

До последнего момента Хенни не испытывала особых опасений относительно будущего жилища, в котором ей предстояло растить свое потомство. Девчонкой она часто посещала Аннаполис, и этот город ей нравился. Он был старинный, обособленный, и она знала, что там можно избежать встречи с давними подругами или, напротив, встретиться с ними, – как ей заблагорассудится. Она знала, что они купили дом у воды, с участком в два акра, и воображение рисовало ей то старинный претенциозный особняк на некотором удалении от Спа-Крик, то жеманный, кокетливый небольшой кирпичный дом, стоящий в ряду подобных ему на берегу, где швартуются суда. Вид там изумительный; ночью неподвижная сияющая водная гладь по красоте может поспорить с любым из маленьких заграничных озер, которые изображают на открытках. Однако Поллитам предстояло переехать по мосту Истпорт-бридж. А Истпорт – небольшой симпатичный бедный бесперспективный район с илистым побережьем, лежащий на одном уровне с широким мелководным участком Чесапикского залива, который в этом месте совершенно не живописный и почти не соленый. Сам мост, низкий, неуклюжий, примитивный, выглядит так, будто его наспех соорудили для переправы солдаты, а потом про него забыли. Спа-Крик на стороне Аннаполиса окаймляют по берегу современные и даже дорогие дома, но в Истпорте, куда направлялись Поллиты, вдоль русла можно видеть пару эллингов, лодочные сараи, дряхлые жилые дома (каждый на одну семью), стоящие на обваливающемся глинистом берегу, поросшем высокой травой до самой кромки мутной воды. На берегу залива – пристани, сады, яхты и катера. Это место – рай для любителей рыбной ловли и «илокопателей», но любому другому человеку оно кажется грязным, сырым, убогим. Сэм принадлежал к тем, кого этот район вдохновлял, Хенни – к большинству.

Дети тянули из машины шеи, словно гуси из упаковочных клетей в День благодарения, и галдели наперебой, показывая на яхты и пристани.

– Папа, который наш дом? – кричали они, зная, что их новый дом находится на берегу где-то близ моста. Внимание детей привлек опрятный дом со своим причалом с левой стороны, но Эрни указал на большую двухэтажную развалюху с чердаком справа на берегу мелководного участка реки у моста.

– Точно, это он и есть, – возбужденно подтвердил Сэм. – Молодец, Эрми. Как всегда, угадал. Нас приветствуют пушечным залпом.

– Папа, это и есть наш дом? – уточнила Эви, с тревогой глядя на их новое жилище, потому что оно ни в чем не было похоже на Тохога-Хаус, а она представляла нечто ему подобное. Хенни, чуть не плача, смотрела на уродливый старый «замок» с комнатами, натыканными одна над другой, и с неухоженным участком, но ни слова не слетело с ее губ, пока не захныкал Чарльз-Франклин.

– Чего и следовало ожидать! – пробормотала она.

– Можно мы будем спать на верхнем балконе? – в один голос запросили близнецы.

– Вы сначала заберитесь туда, олухи! – насмешливо крикнул им Эрни.

– Это воистину знаменательное событие, – тихо произнес Сэм в эксцентричной манере Артемуса Уорда. – Дети, там совершенно волшебный сад с яблонями, навозной кучей, парником и всем остальным. В общем, нам будет чем заняться.

– Прощу прощенья, миссис Хардинг, в саду у вас зеленый дятел, – пропела Эви кукольным голоском.

– Лучше ничего не придумала?! – презрительно фыркнул Эрни.

Эви обратила взгляд на отца в надежде, что он за нее заступится, но Сэму сейчас было не до детских ссор и обид: он в напряженном волнении ожидал реакции Хенни, пока еще никак не выражавшей своих чувств.

Сэм быстро ехал по Северн-авеню, надеясь, что никто из семьи не успеет обратить внимание на деревянные халупы. К дому можно было приблизиться двумя путями: на лодке по Спа-Крик, либо по длинной извилистой грунтовой подъездной аллее, с одной стороны окаймленной рекой, с другой – садом. Вдоль этой аллеи, ведущей к заднему входу, стояли очень высокие старые деревья – все виды кленов и вязов. Дорога резко повернула налево (и они вместе с ней), и автомобиль остановился на клочковатой траве возле увитой стелющимися растениями двери черного хода со вставкой из стекла. К воде простирался полукругом вполне симпатичный газон, огражденный кустарниками, за которыми земля круто уходила вниз, и там росли высокие деревья и камыши и находился небольшой песчаный пляж, где лежала прогнившая лодка, наполовину утопленная в песке. Дети, высыпав из машины, все это обнаружили за минуту и давай носиться с криками туда-сюда.

– Дети, это наш дом. Спа-Хаус, – во всеуслышание объявил Сэм. – Мы снова дома, снова дома. Завтра после завтрака водрузим щит с надписью: «Спа-Хаус. Вход воспрещен».

– И мы здесь будем жить? – спросила Эви с сомнением в голосе после того, как обвела внимательным взглядом крыльцо и балкон, старые стены и сломанные доски.

– Да, милая, e pluribus unum[118]. Все как один!– пылко воскликнул Сэм, хотя на самом деле энтузиазм его немного поугас, ибо, отпирая заднюю дверь, он заметил, как Хенни сердито морщит нос, глядя на трухлявую древесину и грязные окна. В доме год с лишним никто не жил, и Сэм приобрел его за меньшую сумму, чем рассчитывал,– по цене чуть больше пяти тысяч долларов, с непогашенной ипотекой, потому как не настаивал на ремонте (он сам приведет его в порядок – вместе с сыновьями и с помощью их дядьев – Ленни и Эбби), а еще потому, что презренный Истпорт считался бесперспективным районом: его грозились признать негодным для проживания, тем более что постоянно разрабатывались новые планы застройки города. Эту часть Аннаполиса его прогрессивные жители теперь с пренебрежением отметали: город разрастался на запад, где строились новые школы, современные бунгало и скоростные шоссе. Офицеров Военно-морской академии вскоре собирались переселить из частных домов в специально сооруженные для них здания, а из Балтимора в Аннаполис должны были перевести правительственные учреждения и ведомства штата, для которых тоже были возведены новые здания. Старый город вокруг Академии умирал. Непонятно, какая судьба ждала колледж Св. Иоанна. Старый город мог рассчитывать лишь на наплыв гостей в июньскую неделю[119] и в августе, когда проводился рыбацкий фестиваль, а также на возможное возрождение активности в военное время. И в дни проведения этих мероприятий в Аннаполисе не найдется ни одного жителя, который не краснел бы за Истпорт, считая его позорным пятном на карте города и мечтая о том, чтобы этот район расчистили и застроили заново. На дальнем краю Истпорта рядом со старыми особняками, воздвигнутыми на пустырях (одно время многие считали, что Истпорт станет фешенебельным районом), ютились семьи негров и белых, находившихся в отчаянном положении. А в маленькой бухточке гнили самые забытые, безнадежно старые, обгрызенные крысами трухлявые корыта, какие только можно видеть по берегам водоемов.

Поллиты еще не успели обследовать второй этаж, а на подъездную аллею уже заворачивал первый фургон с мебелью. Дети выскочили на траву, а Хенни прошла на веранду и села, лицом к Аннаполису, в оставленное там кем-то повидавшее виды кресло-качалку. Буквально в ста ярдах от нее искрилась водная гладь – крошечное Комо[120]. Заглянув в кухню, Хенни сразу заметила и старые печи (встроенную железную духовку и дряхлую газовую плиту), и облезлую раковину, и разъеденный червями пол. Все это лишило ее дара речи, и теперь, сидя в кресле, она молча смотрела по сторонам. Последние полчаса ее не покидало некое странное ноющее незнакомое ощущение, и только теперь она распознала его природу. На воде она видела плавучий дом – хижину на плоту, – на который вскарабкались три юные полноватые девушки в облегающих атласных купальниках и два долговязых парня в спортивных трусах. На Шипрайтс-стрит были припаркованы автомобили. В сырой тиши веранды время от времени жужжали комары, но они ее не раздражали. Светило теплое солнце. Все дети, кроме Луи, убежали на берег. До Хенни сквозь камыши доносились их голоса. Одна из девушек прыгнула с плота в воду. Мимо, вяло гребя веслами, проплывал на хлипкой лодке мужчина средних лет c лысиной на макушке в обрамлении рыжеватых волос. Два курсанта Военно-морской академии, зайдя в Спа-Крик на своем суденышке, пытались усмирить хлопающий на ветру парус. Хенни слышала, как грузчики в доме двигают что-то тяжелое. Потом раздался усталый голос мужа:

– Лулушка, сделай кофе!

Хенни обволакивали неприятные запахи мокрых водорослей, солоноватой воды и сырой земли под верандой: ночью шел дождь. Луи, притворяясь, будто не слышит просьбы Сэма, появилась из-за угла дома, вокруг которого она слонялась без дела, и привалилась к столбу веранды, увитому ползучими растениями. Покусывая травинку, она все время что-то гундосила себе под нос и теперь отчетливо пробубнила:

– О воды, воды! Они ползут на берег. А небеса клочкастые на землю сыплют чешую. И под их ширью до самого пасмурного горизонта певуче стонет залив. Мутная рябь мелководья, хмурое небо, ветер.

В этот самый момент Хенни очнулась от мрачного оцепенения и поняла, что происходит. И ее сердце разбилось. Разбилось раз и навсегда.

– Прекрати, прекрати нести чушь! – яростно вскричала она, до смерти напугав Луи. – В жизни не слышала столь тупоумной дряни. Иди сделай кофе. Жирная сонная овца! Тут дел невпроворот, а она столб веранды подпирает!

Луи, из деликатности стараясь ступать неслышно, исчезла в кухне, и вскоре до Хенни донесся ее голос:

– Пап, газ не зажигается. Ручку заклинило.

Грузчики, пыхтя от напряжения, перетаскивали в дом вещи. Луи вскоре вышла на веранду с чашкой чая для мачехи (кофе Хенни терпеть не могла).

– Мам, папа спрашивает, куда поставить твои вещи?

– Все равно куда. Хоть в сад сгрузите и подожгите. Ставьте куда хотите, – закончила она менее злобным тоном. – Разве это мой дом? Его выбрал твой отец. Делайте что хотите, а мне нужно одно – место, где можно прилечь. И кроватку малыша туда принесите. Передай ему, что я пальцем не пошевельну, чтобы привести в порядок этот вонючий барак. У животных клетки и то приличнее. Иди, не стой над душой.

Луи ничуть не обиделась, а более внимательно пригляделась к старому дому и заметила множество дефектов: болтающиеся шнуры на окнах, незадвигающиеся запоры, продавленные полы.

– Мама говорит, ставь все, куда хочешь, – сообщила она отцу.

Обрадованный Сэм тотчас же ликующе заулюлюкал и, свистом подозвав детей, стал выспрашивать про их предпочтения. Почти всем им угодить было не трудно.